В первом часу ночи Шелестов хлопнул ладонью по столу и резко поднялся.

— Одевайтесь, ребята. Тут что-то не так.

— В милицию? — спросил Буторин.

— Да, — кивнул Шелестов. — Мы с Михаилом — в дежурную часть. Надо выяснить, не было ли происшествий, нападений, может быть, кого-то сбила машина. А ты, Виктор, займись больницами и моргами, узнай насчет неопознанных тел. Могли еще не успеть сообщить в милицию.

Доверять телефонам не хотелось. Человек мог отойти, могли быть неполадки на линии, да и, что греха таить, человек, дежуривший у телефона, мог уснуть, замотаться. Буторин подбросил Шелестова и Сосновского к зданию городской милиции, отправился объезжать со списком адресов больницы, особенно те, в которых есть морги. Сейчас не время и не место таиться, и Буторин стал пользоваться своим служебным удостоверением сотрудника НКВД. Да и как информация сможет попасть из ночной больницы на завод! Сейчас было не до этого — Коган пропал и, скорее всего, с ним случилась беда. Ведь не просто так, не на пустом месте, а возле «почтового ящика». Значит, кто-то его увидел, понял, вычислил. В таких ситуациях все решает время. Возможно, жизнь товарища висит на волоске, и тут важна каждая минута.

Больница за больницей. В первую очередь те, где есть отделения экстренной терапии, хирургические отделения, куда могли доставить человека с ранением, сбитого машиной, просто найденного на улице без сознания или… тело человека. О последнем думать не хотелось, но, к сожалению, это могло быть. И Буторин поднимал дежурных врачей, подробно опрашивал, сам спускался в морг, чтобы убедиться, что погибший в результате несчастного случая электрик — это не Коган. Что утопленник, который три дня пробыл в воде, это совершенно иной случай. Проверять приходилось, чтобы ни капли сомнений не оставалось за спиной. Только стопроцентная уверенность, что труп не принадлежит Когану.

Проверив все больницы, уже ближе к рассвету Буторин приехал на станцию скорой помощи. Если сейчас выяснится, что за время с момента исчезновения Когана кого-то привозила машина скорой помощи, то придется снова ехать в ту больницу, куда доставили пострадавшего. И когда Буторин уже собрался вернуться в городскую клиническую больницу, дежурная по станции спросила:

— Простите, а неподтвержденные вызовы вас интересуют, их проверять будете?

Буторин замер в дверях, а потом медленно повернулся. А вот об этом он не подумал. Как хорошо, что эта женщина, уставшая от бессонного дежурства, сама сделала такой правильный вывод.

— Что значит «неподтвержденный вызов»? — спросил Виктор.

— Ну, два вызова у нас были, куда бригада выезжала, а пострадавшего или пациента не оказалось на месте.

— Рассказывайте, — Буторин вернулся к столу, на ходу снова доставая из кармана блокнот с записями и карандаш.

— Было два вызова. Один недавно, по поводу того, что на улице машина сбила человека. Это было в половине двенадцатого ночи в Дзержинском районе на улице Кооперативной. Бригада выехала, но на месте потерпевшего не оказалось. Там милиционеры осматривали машину, которая сбила человека, а самого пострадавшего они своими силами отправили в больницу… Во 2-ю городскую.

Во 2-й городской больнице Буторин сегодня ночью был и видел этого человека, сбитого машиной, которого привезли милиционеры. Не ахти какой важный факт, но он сделал пометку себе уточнить детали происшествия. И он спросил про другой случай. Оказалось, что вечером на углу Пролетарской улицы и 1-го Базарного переулка женщина увидела лежавшего без сознания мужчину со следами крови на голове и побежала звонить по телефону на станцию скорой помощи. Посчитав, что скорая помощь сама разберется в произошедшем, женщина на месте происшествия не осталась и больше не звонила. А бригада никого в указанном месте не нашла.

Буторин подошел к карте, висевшей на стене, и нашел указанный адрес. Так и есть, тело женщина видела в том месте, где за своим «почтовым ящиком» вел наблюдение Коган. Теперь ее не установить, не опросить о том, что видела эта женщина. Можно попробовать с помощью сотрудников уголовного розыска попытаться установить личность звонившей. Это первый вывод. Второй — если тело исчезло, значит, его кто-то забрал. Кто? Тот, кто ударил, кто не хотел оставлять следов? Теперь другой вызов — машина, сбившая человека, и водитель, скрывшийся с места происшествия в Дзержинском районе. Ничего необычного, но оба происшествия случились в одну ночь, оба произошли на юго-востоке города и не могут быть проверены детали этих происшествий. Поблагодарив женщину, Буторин бросился к машине и помчался в городской отдел милиции. К счастью, Шелестов был еще там.

— Водителя не нашли, — удивленно смотрел на сотрудников НКВД немолодой старшина милиции из ОРУДа, который первым прибыл на место происшествия. — Точнее, как это было. Водитель дома спал, а машину его угнали еще во второй половине дня. Он и знать не знал, что был угон. А тот, что сбил человека на Кооперативной, скорее всего, и был угонщиком. Приметы для рассылки мы подготовили, да только там примет кот наплакал. Свидетелей не было, а пострадавший только мельком видел лицо человека за рулем полуторки.

— С какой стороны ехала угнанная полуторка? — спросил Буторин.

— В город она въезжала, со стороны, стало быть, Кушвы.

— Сейчас машина у вас? — Шелестов и Буторин поднялись. — Осмотр проводился?

— Все как положено, — с готовностью вскочил со стула старшина. — И описание в протоколе, и осмотр, и отпечатки пальцев снимали с баранки.

Шелестов и Буторин с фонариками осматривали машину долго, около получаса. Снова и снова вчитывались в описание, изложенное в милицейском протоколе. Совпадало время угона и адрес с местом и временем исчезновения Когана и временем вызова кареты скорой помощи неизвестной женщиной. Потом этот наезд.

— Скорее всего, за рулем был неопытный или выпивший водитель, — сделал вывод Шелестов, когда они на корточках осматривали пол в кузове грузовика. — Они хотели вернуть машину на то место, откуда угоняли. Чтобы никто не узнал об этой поездке.

— Может быть, — согласился Буторин. — Хотя опытный водитель сразу заметит, что машина трогалась с места. Невозможно с ювелирной точностью поставить машину у забора так, как она стояла до угона. Возможно, они рассчитывали, что водитель не станет поднимать шум и заявлять, а махнет на это дело рукой. Обошлось — ну и хорошо!

— Смотри! — Шелестов встал на одно колено и нагнулся к полу, подсвечивая фонариком. — Здесь кровь! Два пятнышка крови.

— Может, это не кровь? — предположил Буторин. — В протоколе про кровь не говорится.

— Может, и не кровь, а может, никто не заметил. Описали поверхностно. Никто же не мог предположить, что на этой машине перевозили тело. Вызывай эксперта. Будем делать анализ.

Помочь в этой ситуации наиболее эффективно могла только милиция. Здесь, в кабинете заместителя начальника управления, Шелестов устроил штаб поиска. Был доставлен и тщательно допрошен водитель угнанной полуторки Демин. Никакой полезной информации из его показаний почерпнуть не удалось. Оперативники и участковые милиционеры провели поквартирный обход в месте исчезновения Когана. Никакой конкретики это не дало. Прохожих много, каждый день ходят люди, и никто из местных жителей особенно и не присматривается к прохожим, ни одного описания подозрительных мужчин, женщины, которая могла звонить в скорую помощь. Правда, нашелся один старичок, и он дал описание подозрительного человека, который заглядывал в окно разрушенного дома. В этом человеке он потом опознал самого Буторина. Временно образовался тупик в расследовании.

— Разрешите? — В кабинет вошел худощавый старший лейтенант лет пятидесяти со шрамом на щеке. — Товарищ подполковник, начались поиски в лесных массивах. Лес разбит на квадраты, каждый квадрат прочесывает отдельная группа. В группы входят сотрудники милиции, дружинники, общественники из местного населения, охотники.

Шелестов кивнул. Провести такие поиски они были обязаны, но надежды, что удастся что-то найти в уральских лесах, не было никакой. Огромная территория была ограничена расчетом, сколько времени могла проехать машина туда и обратно от места похищения до места происшествия со сбитым мужчиной. Фактически за десять часов. Искать предстояло на расстоянии, которое машина могла проехать по лесным дорогам и проселкам за пять часов. Даже если она плелась по ухабам со скоростью тридцать километров в час, то это уже круг поисков с диаметром в сто пятьдесят километров. Полная безнадежность.

— Максим, я поеду туда и буду координировать поиски, — предложил Буторин. — Там охотники, а они хорошо понимают, где можно пройти, а где нет. Они знают эти места, они могут предложить что-то полезное. Я поговорю с ними.

Отпустив Буторина, Шелестов сел за стол рядом с Сосновским. Михаил, разложив перед собой листы бумаги, рисовал схемы, чертил стрелочки, подписывал квадратики, соответствующие определенным должностным лицам завода.

— Смотри, вот что мы имеем на сегодняшний день, — заговорил Сосновский. — Это Юрлов, Зальцман, Махонин. Вот главный инженер, главный энергетик. Я даже не берусь подозревать кого-то из этих людей. Они в сфере влияния наркомата, им доверяют там, они проверены работой, годами. Хотя…

— Продолжай, — кивнул Шелестов. — Что ты надумал?

— Наблюдение за Федоровым мы продолжаем. Это обязательно. Отслеживать, с кем контактируют руководители заводов, цехов и главные специалисты, бессмысленно. Они, согласно своим должностным обязанностям, все общаются и часто встречаются. Это ничего не даст. У нас есть только два перспективных направления в розыске. Первое — это внеслужебные встречи за пределами завода определенных лиц и второе — список руководителей, которые будут иметь доступ к железнодорожным накладным. Кто-то будет искать контейнер номер 17, будет искать и не найдет, и выдаст себя неосторожным проявлением интереса. Я надеюсь, что он позвонит в наркомат и попытается выяснить про этот контейнер, но это со стороны немецкого агента будет уж совершенной глупостью.

— Согласен. Давай ознакомим с твоим списком тех ребят, что нам в помощь выделило местное Управление НКВД. Молодые люди, неопытные, но толковые. Я с ними разговаривал. Поручим им наблюдение за нужными нам людьми за пределами завода, выявим, с кем встречались, тогда и станем делать выводы.

— Разрешите? — В дверь кабинета сунул голову помощник дежурного. — Там звонят из Москвы, просят Шелестова. Соединять?

Звонил Платов. Редкий случай, но если он звонил сам, значит, что-то случилось или появилась очень важная информация, которую он хотел срочно довести до своей группы.

— Что вы делаете в Управлении милиции, Максим Андреевич? Что у вас произошло?

— Как вы узнали, что я здесь? — удивился Шелестов.

— Это сейчас несущественно, — равнодушно отозвался Платов. — Я слушаю.

Максим коротко обрисовал ситуацию с «почтовым ящиком» и исчезновением Когана. Высказал свои подозрения о возможном похищении Бориса. Либо с целью убить и спрятать его тело, либо допросить, а затем все тот же сценарий.

— Вы сильно наследили, Максим Андреевич, вы насторожили агента, — без укоризненных интонаций, просто констатировал факты Платов. — То, что вы нащупали ниточку, как раз и подтвердилось покушением на Когана. Так что вы на правильном пути. Поднимайте всех, кого можете, и организуйте поиски в лесах. Машина — это зацепка, это важно. Будем надеяться, что Борис Коган не так просто сдастся и вы успеете его спасти. Это первое. Второе, я отправил вам по телетайпу информацию. Если коротко на словах, то дело в следующем. Из действующих руководителей и главных специалистов завода, кроме Юрлова, никто за границей до войны не был, связей в капиталистических странах не имел. Была делегация из пятерых специалистов-машиностроителей, которая посещала Великобританию в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Давно забытая поездка, информация о которой почему-то была утеряна. Но за фактом утери криминала нет. Обычное дело. Но есть интересный факт — в составе той делегации был нынешний заместитель главного инженера завода Потапчук Иван Евсеевич. В его личном деле информация не отражена. Это может быть тоже объяснимо, но возможен и умысел. Важно другое — из пятерки инженеров той делегации в живых остался только Потапчук.

— Он их убрал? — сразу сделал вывод и спросил в лоб Шелестов.

— Сомневаюсь, — без всяких эмоций отреагировал Платов. — Я навел справки: один погиб во время испытаний на флоте, второй умер от воспаления легких. Двое погибли на фронте в первый год войны. Присмотритесь к Потапчуку, информацию по остальным участникам той поездки и вообще ее цели я вам отправил.

Начальник отделения уголовного розыска майор Харламов был человеком энергичным, резким в движениях. И голос имел хриплый и низкий, в котором чувствовались мрачные интонации. Майор не был циником, но чувствовалось, что со своей профессией он сросся, как со второй кожей. Он чувствовал преступный мир, ощущал изменения по каким-то неприметным фактам, явлениям. И выводы делал неожиданные, но почти всегда правильные. Порой начальство не очень одобряло оперативные шаги и методы майора, но поскольку он закона не нарушал, то многое сходило ему с рук. Тем более что раскрываемость в городе была намного лучше, чем, например, в Челябинске или Свердловске. Надо отдать должное, блатные относились к Харламову с уважением. За все время работы майора в нынешней должности ему не приходилось ни разу применять личное оружие. Борьба с преступностью в Нижнем Тагиле под его руководством больше была похожа на шахматную партию. Противники признавали свое поражение после мата, и до стрельбы или финок дело никогда не доходило. Да и звали Харламова в преступном мире не иначе, как по имени-отчеству. Когда Шелестову дали характеристику майора, он подумал, что Харламов во многом похож на своих оппонентов. Могла, к примеру, так сложиться его судьба, что он не стал бы милиционером, а наоборот, очутился среди представителей преступного мира. Хотя сам Харламов так не считал.

— Я, Максим Андреевич, рожден для борьбы с преступностью в государстве, это мое призвание, — через несколько минут после знакомства и начала беседы заявил Харламов. — Знаете, почему я так думаю? Я уголовников понимаю, каждого из них понимаю: почему он попал в эту среду, что произошло и как в его жизни, что его подтолкнуло на скользкую дорожку и почему каждому уже не выбраться в светлое наше настоящее.

— Ну что же, значит, вашему городу повезло, что вы на этой стороне, а не на другой, — усмехнулся Шелестов. — Ну, расскажете нам про эту банду, что мы накрыли на заводе при попытке украсть продукты питания?

— Да, я хорошо знаю этих деятелей, — кивнул Харламов, и непослушный русый чуб упал ему на глаза. — Все жду, когда вы нам их отдадите. О многом с ними придется поговорить. Но, строго говоря, это не банда. Это преступная группа, которая сформировалась только для одного дела. Все эти четверо никак между собой не связаны, делишки свои обделывают в разных районах и конкурентами друг для друга не являются. Да и приятелями-корешами тоже. Вы спросите, а кто же их собрал вместе? Тут, наверное, вам виднее, ваш профиль. Уголовный элемент к заводу отношения не имеет, и делать ему там нечего. Продукты? Куда безопаснее ограбить магазин, вагон поезда, но их кто-то уговорил лезть на завод. Это мне непонятно.

— Дайте характеристику всем четверым, — попросил Шелестов.

— Пожалуйста, — пожал Харламов худыми плечами, и лопатки шевельнулись на его спине под пиджаком. — Игнат Семенов по кличке Козырь всегда был любителем применять силу. Две судимости по тяжким телесным и разбою. На зоне отсидел от звонка до звонка, потому что и там силу показывал. Прислуживал разным паханам в качестве грубой силы. Быком был. Его и на воле легко было уговорить на нападение, пообещав хороший куш. Не удивлен, что он согласился. А вот почему с ними пошел Профессор?

— Петр Васильевич Земнухов? — переспросил Шелестов.

— Да, он. Документы подделать, номера, да хоть государственные награды — его конек. А вот почему на дело сам пошел, я не понимаю. Скорее всего, шантажировал его кто-то, были рычаги. Хотя Профессор — лицо почти независимое в преступном мире. Его все ценят, но им никто не управляет. Одно в голову приходит — создавалась эта группа наскоро, до кого дотянулись, кого уговорили хорошими посулами, того и отправили на дело. Такое ощущение, что не особенно на результат надеялись, но все равно рискнули.

— У меня такое же впечатление было, — согласился Шелестов. — Кому-то не продукты были нужны для продажи на черном рынке, а сам факт такой вот попытки ограбления, сам факт покушения на продуктовый склад на территории завода.

— Понимаю, — прищурил серые внимательные глаза майор. — Вредительство? Кто-то хотел посеять панику среди рабочих, волнения в народе устроить? Но это уже ваша епархия. А так все совпадает. И Леха Батон был на крючке, ему незачем было сейчас рисковать. Ему отсидеться следовало по всем правилам после последнего дела, в тину зарыться, а он сунулся с оружием на склад. Про Веню Рыжего и сказать нечего. Мелочь, которую на такое дело брать опасно, а его взяли. Взяли, потому что было все равно, чем закончится, и никого было не жалко.

— Но это означает и то, что через эту четверку мы не выйдем на организатора, заказчика преступления? — спросил Шелестов. — Для этого и собрал кто-то эту разношерстную группу, чтобы она нам никакой информации не дала бы.

— Ну, одну все-таки дает, — хмыкнул майор. — Похоже, что заказчик не среди блатных нашего города, а кто-то другой. Из гражданского городского мира.

«Или заводского», — подумал Шелестов, но вслух говорить не стал. Вывод был правильным, и умница майор Харламов эту мысль Шелестова подтвердил. Не уголовники затеяли аферу со складом, их просто использовали. Жаль, что уголовный розыск не располагает информацией на этот счет. Значит, придется самим разбираться. Но Харламов снова удивил.

— Могу вам одну наколочку дать. Есть у нас одна личность, которую я за руку не могу несколько лет поймать. Знаю, что преступник, а вот не подобраться. Редко на нем что-то в уголовной среде сходится. То ли умный очень, то ли редко в таких делах участвует. Но сейчас вот подумал, что у него связи всегда были за пределами криминального мира. А если это он организовал попытку кражи из продуктового склада завода? Он вполне мог найти там тех, кто подскажет, посоветует, в долю войдет. Шура Гагра его кличут в тех кругах. По той информации, что я на него по крупицам собирал, он и мать родную не пожалеет, если дело выгодное. Исключительно беспринципный человек.

Сосновский стоял у карты города, приколотой кнопками к стене, булавками с цветными флажками он отмечал места, где бывают подозреваемые в городе, кроме дома, магазина, заводской ведомственной поликлиники. Ни одной зацепки, ни одного подозрительного адреса или хотя бы хоть одна подозрительная поездка или пешеходный визит в подозрительную точку города. Телефонный звонок, который раздался в комнате, даже заставил задумавшегося Сосновского вздрогнуть.

— Михаил Юрьевич, это Постнов, — раздался в трубке молодой задорный голос одного из сотрудников городского управления НКВД, прикомандированных к группе Шелестова.

— Что у тебя, Глеб?

— Михаил Юрьевич, Потапчук прошел мимо «почтового ящика» сегодня в девятнадцать часов тридцать две минуты.

— Что? Потапчук? — Сосновский едва не выронил телефонную трубку, так у него сразу вспотела рука. — Подробнее?

— Он от проходной прошел четыре квартала, а потом сел в автобус в обратном направлении. Доехал до Садовой и еще два квартала дворами прошел до того места. Хорошо видно, что он быстро сунул руку под подоконник и пошел дальше. Почти не останавливаясь. Дальше мы его вели до дома номер десять по 1-му Базарному переулку. Там он пробыл полчаса, а затем вернулся домой. На обратном пути очень торопился.

— У Потапчука что-то было в руках?

— Так точно. Обычная хозяйственная сетка, а в ней два свертка в обычной упаковочной бумаге. Когда он вышел из 10-го дома, сетки со свертками у него не было.

Сосновский задумался. С одной стороны, Потапчук сильно перестраховывался, явно боялся слежки, но, с другой стороны, он почти не скрывал того, что в сетке-авоське. Продукты питания. Он прошел мимо «почтового ящика» и проверил его, а потом, не скрываясь, вошел в дом и вернулся домой.

На следующий день Сосновский в обеденный перерыв «случайно» столкнулся с Зоей — секретарем Потапчука, с которой уже был знаком, и, разговорившись, вытянул из нее информацию. Секретарь сама собирала ему продукты. А навещал Иван Евсеевич одного одинокого пожилого рабочего, который пострадал во время аварии зимой, остался инвалидом. Вообще-то по линии профсоюза многих рабочих навещают, не оставляют, кто раньше работал на заводе, тем более если потерял там свое здоровье. Почему сам заместитель главного инженера лично ходит навещать рабочего, она не понимала. Кажется, Иван Евсеевич считает себя отчасти виноватым в том, что тот рабочий зимой пострадал.

Пришлось Сосновскому снова включать свое обаяние и через профсоюз выяснить, что действительно своих бывших рабочих завод не забывает. А Васильчиков, который в декабре 41-го года, когда завод перебросили в Нижний Тагил, на морозе собирал конструкции ангаров, занимался монтажом станков, сломал ногу. Сложный перелом, в результате которого он остался инвалидом. Посоветовавшись предварительно с Шелестовым, Сосновский отправился домой к Васильчикову. Дверь открыла пигалица лет шести с веснушчатым носом и в цветастом платьишке. Она заявила, что деда нет дома, что дед на работе у себя в конуре, что обедать он не придет, а обедает в конуре, а домой придет только вечером.

Сведения от внучки несколько озадачили Михаила. Выяснив, где находится конура, он отправился на ее поиски. Конурой оказалась деревянная будка возле хлебного магазина. В ней сидел еще не старый мужчина с бородой и с внушительной «козьей ножкой» во рту, который чинил обувь. Беседовать сейчас, задавать вопросы было бы слишком подозрительно, отвлекать от работы человека тоже не хотелось. Присмотревшись к тому, что и как делает бывший рабочий, Сосновский убедился, что обувное дело Васильчиков знает. Работает споро, и заказов у него немало. Навещать такого специалиста, приносить ему продукты от завода? Как-то все это выглядело не очень убедительно…

Сосновский снова позвонил в дверь квартиры в девять вечера. Дверь открыла молодая женщина, которая обувалась в прихожей, а возле нее топтались и шумели две девочки, с одной из которых Михаил недавно познакомился. Женщина крикнула в глубину комнаты, что они уходят и что пришел товарищ с завода. Извинившись, она убежала с девочками, а из комнаты вышел сухощавый мужчина с бородой, опираясь на толстую палку. Прихрамывая, он с доброжелательным видом протянул руку, выслушал, что Сосновский пришел от заводского профсоюза, и пригласил пройти в комнату.

— Мне как-то неудобно, товарищи, — смущенно улыбаясь, говорил Васильчиков. — Оно, конечно, производственная травма и все такое, да только время какое сейчас. Каждый последнее для победы отдает, для фронта. Ну, случилось, так чего ж теперь. Я вот и Ивану Евсеевичу благодарен от всей души, что навещает, девчонок балует. Да только не стоит, я ведь и сам могу прокормиться, и дочь моя с внучками не голодает. На фабрике она работает.

— Ну вы нас тоже поймите, мы от имени государства вам помогаем, это же власть наша так распорядилась, — пытался выкрутиться Сосновский. — А Потапчук душевный человек, добрейший. От чистого сердца все делает. И часто он вас навещает?

— Да когда как. Бывает, что и часто, когда рыбки подбросят там по линии профсоюза, консервы там разные. А когда по месяцу не приходит. Я уж думаю, хорошо, что не стали из-за меня дергать такого человека. А он вот опять…

— А когда Потапчук в последний раз приходил, кроме вчерашнего дня?

— Так вот недавно… — и Васильчиков назвал ту самую дату, когда пропал Коган. — Сгущенное молоко он по случаю достал, вот внучек моих и забежал побаловать.

…На квартире Сосновский до полуночи ждал Шелестова, и когда тот пришел, сердце снова сжалось. Никаких сведений о Борисе не было. Звонил Буторин и сказал, что пока ничего не известно и никаких следов. Сосновский рассказал о своем открытии, беседе с секретарем и рабочим, которого иногда навещает Потапчук.

— Значит, он проверял «почтовый ящик» в тот день, когда туда отнес послание Федоров, — сделал вывод Максим. — Это очевидно. Получается, что Потапчук принимает «почту». А вот кто он? Тоже посыльный или сам агент? Есть идеи?

— Есть, — кивнул Сосновский. — Его секретарь Зоя. Надо с ней поработать. Было бы проще в открытую просить ее помочь нам, но она деваха далекая от комсомольских дел, любительница легкой красивой жизни.

— И?..

— Она кое-кого в заводоуправлении снабжает дорогими американскими нейлоновыми чулками и духами. Жен, конечно, заводского начальства.

…В кабинете, которым раньше пользовался оперуполномоченный Громов, по-прежнему пахло пылью и куревом. Мрачные, давно не крашенные стены, тягостная тишина и мерное, выводящее из себя нервное тиканье часов на стене. Сосновский сидел за столом, покрытым потертым зеленым сукном, и старательно, как настоящий актер давил на Зою твердым, непроницаемым взглядом. Молодая женщина сидела перед ним, натягивая на пухлые колени короткую юбку, глаза секретаря бегали по стенам. Она никак не могла справиться с собой. Дикая, непонятная метаморфоза случилась с этим милейшим, учтивым, всегда благодушным и, чего греха таить, симпатичным мужчиной. И вдруг он оказывается не инженером из Москвы, а сотрудником НКВД, да еще из центрального аппарата, прямо с Лубянки. Зоя теребила пальцами край юбки и еле дышала от страха.

— Зоя Петровна, — начал Сосновский, и его голос прозвучал удивительно мягко, почти отечески, — вы понимаете, какое сейчас время. На фронте льется кровь, а здесь, в тылу, мы куем оружие для нашей победы. Каждый винтик, каждый чертеж — это жизнь или смерть нашего солдата.

Девушка кивнула, не поднимая глаз. Она знала это лучше многих — каждый день видела измученные лица рабочих, слышала гул цехов, работавших круглосуточно.

— Ваш непосредственный начальник, товарищ Потапчук, — строго продолжил Сосновский и неожиданно сделал паузу, — вызывает у нас определенные вопросы. Есть основания полагать, что через него или с его помощью на заводе происходят неприятные вещи, которые принято на языке закона называть вредительством. А может быть, это и измена Родине, но мы пока еще не разобрались.

И тут в Зое что-то изменилось. Она вдруг резко подняла голову. В ее широко распахнутых глазах отразилось непонимание, смешанное с возмущением. В глубине души Михаил даже порадовался за эту женщину, за ее гражданскую позицию.

— Товарищ Потапчук? Иван Евсеевич? Но он… он почти сутками не выходит из цехов! Он…

— Именно «почти», Зоя Петровна, — отозвался Сосновский, следуя тактике допроса с давлением, когда каждую фразу, каждое определение подследственного ставят ему в вину, выворачивая суть наизнанку. — Именно те часы, когда он выходит, нас и интересуют. Его связи, разговоры, маршруты. Мы просим вас помочь Родине в этом деликатном деле.

— Просите? — В голосе женщины впервые прозвучали нотки вызова. — А если я откажусь? Я секретарь, а не… не шпионка! У меня нет права следить за своим начальником! Это… это низко!

Сосновский медленно выдохнул. Молодец, девчонка, но увы, тебе придется соглашаться. В серых глазах оперативника мелькнула тень усталости, почти сожаления. Михаил откинулся на спинку стула, и его голос потерял ту искусственную мягкость, которой до этого обладал.

— Хорошо. Давайте поговорим тогда о другом. О вашем скромном и для многих незаметном способе зарабатывать, помимо заработной платы на заводе… побочном доходе. Американские нейлоновые чулки. Роскошь, недоступная даже женам многих командиров. А у вас — целая партия. Интересно, через какой канал они попали в Нижний Тагил? Через кого из тыловых снабженцев? Или, может, через того же Потапчука? Спекуляция дефицитным товаром в военное время… Да еще на оборонном предприятии. Вы понимаете, что за это полагается?

Лицо Зои побелело как мел. Все ее недавнее возмущение испарилось, уступив место животному страху. Она смотрела на Сосновского широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас.

— Я… я просто хотела… денег не хватает… мать больная…

— Все хотят, Зоя Петровна. Но не все торгуют вражеским ширпотребом, пока наши девчонки в окопах портянки стирают, — слова Сосновского били, как пощечины, заставляя Зою вздрагивать.

И девушка сломалась. Плечи ее ссутулились, она закрыла лицо ладонями. Тишину нарушили лишь сдавленные всхлипы. Сосновский смотрел на Зою и ждал. Решение она должна принять сама.

— Ладно… — прошептала женщина сквозь пальцы. — Что… что мне делать?

Сосновский хотел закурить, но и без курева он почему-то почувствовал во рту горький привкус. Ему было неприятно то, что он только что сделал. Давить на молодую, видимо, честную в душе девушку, используя ее отчаянную попытку выжить в этом аду тыловой жизни. Он видел перед собой не врага, а запуганное дитя войны. Да, она виновата, но и у Михаила выбора не было. Времени на более серьезные и тонкие оперативные разработки не хватало. На кону слишком многое, там же жизни наших танкистов, других бойцов, которые могли оказаться в смертельной опасности из-за подбитых «тридцатьчетверок», которые должны были выдержать попадания вражеских снарядов. Тень Потапчука маячила слишком зловеще, а нити вели к немецкому агенту. И тут уже было не до сантиментов.

— Прекратите эти ваши аферы с чулками, это первое, что от вас требуется. Верните вашему поставщику эти чулки, выбросьте, сожгите. Забудьте, как страшный сон, — говорил Сосновский уже без прежней жесткости. — А теперь слушайте внимательно.

Он начал давать инструкции, методично, подробно, как врач, объясняющий сложную процедуру.

— Записывайте всех, кто приходит к нему вне приемных часов. Запоминайте или кратко отмечайте темы разговоров, которые ведутся за закрытой дверью, особенно если упоминаются номера цехов, графики испытаний, маршруты отправки. Обращайте внимание на любые бумаги, которые он пытается уничтожить не в общей корзине, а отдельно. Запоминайте его настроение после определенных телефонных звонков. Если он просит вас отправить письмо не через заводскую почту, а лично — запомните адрес, кому предназначено письмо. Но главное — ни единого слова, ни намека. Вы просто исполнительный секретарь. Вы ничего не знаете и ни о чем не догадываетесь. Встречи со мной через день, там, где скажу. Ваша помощь будет оценена по достоинству. И ваша… неблаговидная история будет забыта.

Зоя кивала, утирая мокрое от слез лицо краем платья. В ее глазах читалась полная опустошенность и покорность.

— Я… я брошу это дело, Михаил Юрьевич. Честно. И помогу. Только… только не нужно позорить меня. Я стану примерной. Примерной советской девушкой, честно, — бормотала Зоя, словно заклинание. — Я же потом ни на один завод не устроюсь, ни в одно учреждение.

Сосновский встал и подошел к окну. За ним раскинулся суровый уральский пейзаж, дымные трубы завода, ковавшего броню для страны. Не оборачиваясь, он произнес:

— Идите, Зоя Петровна. И помните — сейчас вы действительно помогаете Родине. Пусть и не так, как мечтали.

Дверь тихо закрылась. Михаил Сосновский долго стоял у окна, глядя на клубы дыма, поднимавшиеся к свинцовому небу. Горечь во рту не проходила. Он ненавидел эти грязные методы работы, эту необходимость ломать людей. Но иногда приходилось делать и так. И не с честными патриотами своей страны, а вот с такими хитренькими, кто за спинами других тружеников пытался приспособиться за счет других. За это им и приходится платить. Тем более что за спиной у него была другая тень — тень войны, где цена одной утекшей формулы брони измерялась сотнями жизней. Михаил сжал кулаки. Выбора не было. Совсем не было.

Прибытие состава, в котором было несколько вагонов для завода, не вызвало сколько-нибудь заметных изменений в динамике работы предприятия и тем более поведения руководства. Естественно, прибытием интересовался и Юрлов. Но заместителю директора по общим вопросам и транспорту интересоваться было положено по должности. Но вот Потапчук обращался в транспортный отдел и интересовался накладными и сопроводительными документами на груз, который идет на завод. Разумеется, ему ответили, что в транспортной документации указаны только номера контейнеров, количество грузомест на платформах и в грузовых вагонах. Содержимое в прилагаемой документации идет вместе с составом и находится в самих контейнерах.

Зоя сидела на своем рабочем месте за пишущей машинкой и разбирала последнюю почту. Потапчук, злой и нервный с самого утра, даже не заметил, что у его помощницы красные глаза, что она утром встретила его без обычной улыбки. Хотя что мог заметить заместитель главного инженера после бессонной напряженной ночи? Он отвечал за сборку и поступление комплектующих, а на линии неожиданно встал сварочный автомат, а потом сгорел распределительный шкаф. Всю ночь в цеху был аврал, а потом пришлось наверстывать упущенное время.

Вернувшись из цеха, Потапчук не закрыл плотно дверь, и сразу схватился за телефон. Он кого-то распекал, потом кого-то уговаривал, а кому-то даже грозил карами из Москвы из самого наркомата. Зоя, как хороший секретарь, поднялась из-за машинки и подошла к двери, чтобы прикрыть ее плотнее, но в этот момент в приемную как вихрь ворвался заместитель директора Юрлов. Зоя вскочила, не зная, как поступить, то ли броситься докладывать начальнику о визитере, то ли ничего не предпринимать, потому что Юрлов был рангом повыше ее шефа и имел право входить без доклада, без стука и даже вызывать к себе в кабинет. Да и вообще, Зоя видела Юрлова таким взволнованным, скорее, даже взбешенным впервые. Замдиректора явно скрывал свое состояние, но уж опытный секретарь всегда умеет читать по лицам.

Юрлов ворвался в кабинет, и там мгновенно воцарилась тишина. Потом дверь решительно захлопнулась, и девушка осталась стоять, не зная, что делать. Она помнила приказ Сосновского. Наверное, ему надо будет сообщить, хотя что тут такого? Нет, он приказал про всех ему сообщать. И о чем говорят. Может, им чаю налить, подумала Зоя и включила плитку. Маленький чайник всего на 350 граммов был еще горячим, и Зоя быстро управилась с двумя чашками, поставив их на поднос. Ожидая как минимум благодарности, похвалы за заботу, она открыла дверь и вошла с подносом, как всегда тихо, чтобы поставить его на столик в углу. В кабинете шел разговор на повышенных тонах, и секретарь сразу пожалела, что решила принести этот дурацкий чай. Стоило ей войти, как оба мужчины замолчали и уставились на нее.

— Какого черта, Зоя! — взорвался Потапчук. — Без стука… А ну, выйди отсюда и никого не впускай! Никого, поняла?

Красная от стыда, с навернувшимися на глаза слезами обиды Зоя выскочила в приемную и, захлопнув дверь, прижалась к ней спиной. За что! Почему так со мной? Я же всегда… я же для него… Девушка готова была залиться горькими слезами, и больше всего ей хотелось сейчас со злостью грохнуть об пол что-нибудь. Чайник, например. Злость, негодование; и тут же им на смену пришло воспоминание о наставлениях Сосновского. Ах, вот так вы со мной? Я все расскажу, обо всем доложу Михаилу Юрьевичу. Про какой-то контейнер номер 17 они там говорили, замолчали, когда я вошла. Потеряли они его, что ли, или не пришел он… Все расскажу!

Горькая обида сменилась желанием отомстить, готовностью сделать все, чтобы только из памяти ушло это ощущение позора. Я не девочка им, думала с тихой ненавистью Зоя, тоже мне, нашли бесплатное приложение к кабинету. Я тоже человек, и у меня есть самолюбие и гордость. Может, и прав Михаил Юрьевич, что подозревает Ивана Евсеевича. Ишь как он себя показал. Никогда себе такого не позволял, всегда я у него первая помощница была и в делах, и напомнить, чтобы таблетку вовремя выпил, и напомнить, что в детском саду у внука утренник. И цветы напомнить купить жене на день рождения, и в магазин сбегать…

Многое передумала Зоя, сидя в приемной и теребя носовой платок. Слезы высохли, а в душе осталась только решимость. И когда минут через двадцать из кабинета начальника вышел Юрлов, Зоя мстительно даже не оторвалась от стула и не подумала, проявляя вежливость, встать. Пусть знает, что я обижена, пусть знают, что нельзя так поступать с женщиной.