Два сержанта в белых халатах поверх военной формы вскочили с лавки, когда Шелестов подошел к палате. «Лучше было бы их вообще переодеть в больничные пижамы, — подумал Максим, глядя на этих крепких ребят, охранявших палату, в которой лежал раненый бандит. — А еще было бы лучше, если бы Буторин взял его целым, без дырки в ноге. Но что есть, то есть. У Виктора и выбора особого не было. Еще минута, и вохровцы застрелили бы этого мерзавца».

Воздух в палате сразу напомнил Шелестову его пребывание в госпиталях после ранений. Да, такое долго не выветрится из памяти. Особенно если ты попадаешь в госпиталь, пребывая в состоянии между жизнью и смертью. И никто, даже врачи не могут дать гарантий, что ты выкарабкаешься. Запахи карболки, лекарств и человеческого пота — тошнотворный дух войны, хорошо знакомый миллионам фронтовиков.

На койке, откинувшись на жесткие подушки, лежал молодой человек с землистым лицом, небритый, с темными впадинами под скулами и цепким, злым взглядом из-под полуприкрытых век. Его нога, закованная в гипс и подвешенная на блоках, казалась чужеродным громоздким механизмом, привинченным к живому телу. Рука была пристегнута наручниками к железному изголовью койки. Взгляд скользнул по форме, по петлицам и стал из-за этого еще злее. Наверняка к милиции у него отношение другое, подумал Шелестов, попроще.

Максим снял фуражку, провел рукой по коротко остриженным, тронутым ранней сединой вискам. Здесь, в тылу, ковался броневой хребет страны, и каждый сбой, каждый брак в броне, каждый «несчастный случай» на производстве отзывался гибелью экипажей на фронте. Группа Шелестова, по меткому сравнению Сосновского, приехала искать тень. Тень вредителя, саботажника, чья рука, дрогнув или намеренно скривившись, могла погубить десятки жизней.

И сейчас эта тень, возможно, касалась лежащего на койке человека. Банда с фальшивыми накладными, грузовик, полный дефицитнейших продуктов, попытка внаглую вывезти с завода этот груз… Слишком нагло. Слишком дерзко. Значит, была уверенность, что получится. Значит, был «проводник» изнутри. Парнишка, «Веня Рыжий», уже пел Буторину, как обезумевший соловей, о притонах, о сбытчиках, о планах. Но о самом главном — о лице на заводе, которое обеспечило идеально подделанные печати, знало график патрулей и слова для пропуска, — он лишь бессвязно лепетал: «Козырь… он дядьку одного знал… я не в курсе…»

«Козырь». Вот он. Лежит, смотрит в потолок, будто не замечая вошедшего офицера.

— На правый бок его поворачивают? — тихо, без предисловий, спросил Шелестов у санитара, вошедшего с ним следом.

Тот вздрогнул, забормотал: «Так точно, товарищ подполковник, по расписанию…»

— Зря. Пуля прошла в сантиметре от бедренной артерии. При повороте швы могут потревожить. Останется хромым на всю жизнь. Если, конечно, она у него будет, — голос Шелестова был ровным. — Выйдите, мне нужно поговорить с раненым.

Человек на койке медленно повернул голову. Глаза, маленькие и черные, как пуговицы из обгоревшего дерева, уставились на подполковника.

— Я тебе ничего не скажу, — хрипло проскрипел он. — Что, песню свою Венька спел? Ну и хрен с ним. Мне терять нечего.

Шелестов подошел к окну, дождался, пока санитар выйдет и прикроет за собой дверь палаты. За стеклом пылил, нагретый солнцем, госпитальный двор. Где-то там, за кварталами, упираясь в небо дымящими трубами, стоял гигант, гудящий день и ночь, — танковый завод. Каждый час там рождалась стальная мощь, которая должна была остановить врага. И где-то там, в теле этого гиганта, сидела раковая клетка.

— Ты ошибаешься, — так же тихо сказал Шелестов, не оборачиваясь. — Тебе есть что терять. Тебя зовут Игнат. Игнат Семенов по кличке Козырь. У тебя в Челябинске, в землянке на окраине, живет сестра с тремя ребятишками. Младший, Алешка, болен. Цинга. Ему нужны витамины, яблоки, картошка. А у нее — талончики на брюкву. Ты для них и хотел пригнать этот грузовик? Герой.

Игнат молчал, но Шелестов почувствовал, как напрягся за его спиной Козырь. Максим резко повернулся и с усмешкой сказал, уже громче:

— Хоть врать не стал, а это уже хорошо. Ты свою сестру и ее детей не видел уже три года. И знать не знаешь, что с ними и как они живут. Плевать тебе на них — на женщину и детей, как и на других женщин, детей, стариков.

— Ты на жалость меня, начальник, не бери. Пробовали уже. У тебя свой мир, а у меня свой.

— Это точно. Но ты в моем мире пытаешься жить по своим законам, а это гарантированная смерть, Козырь. Ты это понимаешь! Венька Рыжий не знает, как попали к вам бланки накладных со всеми подписями и печатями завода. Не знает, кто сказал, когда будет меняться караул у восточных ворот. Он думает, что ты всем этим делом руководил. Что ты — голова. Так его показания и записаны. — Шелестов подошел к кровати и оперся руками о спинку в ногах раненого. Его серые глаза, холодные и усталые, встретились с горящими черными глазами бандита. — Он считает, что ты глава операции, пытавшийся украсть у фронта еду. В военное время. Приговор за такое тебе известен, Козырь?

— Я ничего… — начал Игнат, но голос его сломался. — Расстрел? Ну, стреляй! Можешь прям здесь…

— Я не спрашиваю, сделал ты это или нет. Мне нужна одна фамилия. Человек, который дал тебе документы. Который знал график. Который продал тебя, твою банду и, по сути, твоих голодных племянников, потому что знал, что операция провалится. Он подставил вас под пули ВОХРа, чтобы замести следы. Чтобы отвлечь внимание от того, что делает сам. От куда более страшных вещей, чем кража мешков с картошкой.

Шелестов обошел кровать и уселся на стул. Он не повышал голос, но каждое слово падало, как стальной брусок на железный пол, отдаваясь в голове бандита страшным грохотом.

— Этот человек не просто жулик, — говорил Максим. — Он — вредитель. Из-за его работы горят в танках наши ребята. Из-за его «ошибок» гибнут люди. И пока ты тут храбришься, он продолжает свое дело. А твоя сестра хоронит Алешку.

Тишина в палате стала абсолютной, звенящей. Игнат судорожно сглотнул. Он смотрел в лицо подполковника, ища ложь, насмешку, угрозу. Но видел лишь утомленную страшную правду. Правду войны, которая не знает пощады ни к героям, ни к бандитам, но безжалостно перемалывает всех, кто встает у нее на пути. Долгий мучительный вздох вырвался из его груди. Он закрыл глаза, отвернулся к стене, к выцветшим обоям. Видать, не полностью очерствела душа этого человека. Теплилось в ней еще что-то человеческое. Не ошибся Шелестов.

— Федоров, — прошептал он так тихо, что Шелестов едва расслышал. — Контролер ОТК, пятый цех… Он… он брал за свои шпаргалки. Не только с нас… Говорил, бывают заказы посерьезнее…

Шелестов не двинулся с места, лишь пальцы его, лежащие на фуражке, чуть сжались. Пятый цех. Сборка башен. Федоров.

— Подробно, — сказал он, и его голос впервые за весь разговор стал мягче, почти усталым. — Все, что знаешь. От первого слова до последнего.

Максим достал из планшета блокнот и карандаш. Снаружи, за окном, раздался гудок с завода — смена. Начинался новый этап в его охоте. Тень наконец обрела имя. Шелестов, не меняя выражения лица, сделал в блокноте запись и снова заговорил, не поднимая головы.

— Подробно, — повторил он, и его голос прозвучал как приговор всему, что было до этого момента.

Но Козырь, выдохнув это имя, словно выпустил из себя последний сгусток воли. Его землистое лицо исказилось не от боли от раны, а от чего-то более страшного — внезапного леденящего осознания. Он предал. В его мире, мире воровских понятий и сурового «законника» это был последний, непрощаемый грех. Он только что подписал себе не просто смертный приговор от государства — он отрекся от всего, что давало хоть какую-то опору в его падшей жизни. Он стал «отщепенцем», «ссученным». И для таких в его среде не было места ни среди живых, ни среди мертвых.

Глаза Игната, до этого момента цепкие и злые, остекленели. В них вспыхнула чистая животная паника, перемешанная с бесконечным отчаянием. Он не видел больше ни Шелестова, ни палаты.

— Нет… — простонал он хрипло. — Нет, нет, нет…

Дальнейшее произошло мгновенно. С рычанием, полным немыслимой для раненого человека силы, Козырь рванулся всем телом. Его руки, одна из которых была пристегнута к койке, дернулись не к окну, не к двери — а к железной спинке кровати, к изголовью. Раненый человек изогнулся, и с размаху, со всей яростью отчаяния, попытался удариться виском о его массивный железный шарик. Шелестов, уронив на пол фуражку и планшет, бросился к бандиту, прижимая его к кровати. В палату тут же влетел санитар. Он на миг опешил, не сразу поняв, что происходит. Но инстинкт и опыт сработали быстрее мысли. Он бросился вперед. Его плечо и предплечье приняли на себя основную силу рывка, голова Игната с глухим стуком ударилась не о железо, а о тело санитара. Раздался приглушенный крик — то ли от боли, то ли от ярости.

— Держи его! — скомандовал Шелестов резко, но без крика, отступая на шаг, чтобы дать место медработнику.

Вот, значит, как! Алкоголь, распутная жизнь, марафет… Сломленная психика, измотанные нервы, припадки, неконтролируемые приступы агрессии. А тут еще и… Вот и результат — попытка суицида, импульсивная, от безысходности. Вбежавшие охранники стали помогать санитару. Но бандит не унимался. Казалось, рана в ноге перестала для него существовать. Он вырывался, как загнанный зверь в капкане, хрипло крича, захлебываясь от собственного ужаса:

— Отстаньте! Отвалите! Пусти… Все равно не жить! Слышишь, палач? Мне теперь везде не жить! Он меня… они меня… зарежут, как барана! Лучше уж здесь! Пусти!

Он бился, метался, срывая простыни, тряся тяжелой гипсовой ногой на подвесе. Надрывный крик, полный первобытной, неконтролируемой муки, разрывал стерильную тишину госпиталя. В дверях уже показалось испуганное лицо санитарки, за спиной Шелестова слышались торопливые шаги.

Двум крепким охранникам и санитару с трудом удалось прижать обезумевшего мужчину к койке. Он продолжал выкручиваться, плеваться, глаза закатились, на губах выступила пена. Крики перешли в нечленораздельное душераздирающее рычание.

— Доктора! И срочно! — бросил Шелестов санитарке, и та мгновенно исчезла.

Прибежавший врач, пожилой мужчина с усталым, но решительным лицом, одним взглядом оценил обстановку. Он быстро подошел, не обращая внимания на крики, ловко зажал голову Игната, чтобы та не дергалась.

— Держите крепче. Нужен укол, — голос его был спокоен, как будто он видел такое не в первый раз.

Игла шприца блеснула в потоках летнего солнца, вонзилась в мышцу плеча. Игнат вздрогнул всем телом, издал последний короткий вопль, больше похожий на стон, и постепенно его яростное напряжение стало спадать. Судорожные рывки сменились мелкой дрожью, затем и она утихла. Веки сомкнулись. Дыхание из хриплого и прерывистого превратилось в тяжелое, ровное, почти храпящее.

В палате наступила тишина. Слышно было только это дыхание и тяжелые вздохи санитара и охранников-сержантов в белых халатах, удерживавших теперь уже расслабленное тело. Запах лекарств перебил резкий, кислый запах пота. Шелестов, не сказав больше ни слова, перевел взгляд с бесчувственного лица Игната на свой блокнот. На аккуратно выведенную фамилию Федоров. Цена этой информации теперь была ясна как никогда. Это была цепочка. Он кивнул врачу, надел фуражку и вышел из палаты.

…Еще не стемнело, когда вся группа собралась на конспиративной квартире. Шелестов, переодетый уже в гражданскую одежду, заговорил сразу, как только оперативники расселись вокруг круглого стола под зеленым абажуром.

— Приезжал оперативник из уголовного розыска. Он подтвердил, что тела убитых бандитов опознаны. Мне передали копии протоколов опознания. Кроме мелкого воришки Вени Рыжего, который и в человека-то ни разу не стрелял, а все только мечтал о фарте и сладкой жизни, которая начнется сразу, как только ему повезет, был и матерый уголовник Игнат Семенов по кличке Козырь.

— Это который лежит с простреленной ногой в госпитале, — пояснил Буторин, все еще чувствующий себя виноватым за то, что продырявил бандита.

— Да, второй, который попал к нам в руки живым, — кивнул Шелестов. — Убитые — это Леха Батон и Земнухов по кличке Профессор. Батон известный налетчик, и крови на нем немало. А вот человек, который сидел за рулем полуторки, на которую пытались погрузить продукты, личность примечательная. Петр Васильевич Земнухов — мастер на все руки, талант в криминальном мире. Пользы от него стране было бы много, если бы его таланты и энергию направить в мирное русло. Это он угнал машину и навесил на нее самодельные, хорошего ручного исполнения регистрационные номера. Не хотели бандиты идти на дело с крадеными номерами. А завести автомобильный мотор без ключа для Профессора — пара пустяков. Он же в криминальной среде промышлял подделкой документов. Так что, вне всякого сомнения, поддельная накладная — его рук дело.

— Любопытная компания, — сказал Сосновский, — в этой группе я не вижу никого, кто претендовал бы на роль лидера, организатора этой операции. Сопляк, который начал биться в истерике при первых же выстрелах? Что он может организовать, с кем договориться? Что в своей среде, что с работниками завода, которые хотят получить куш. Профессор? Так он исполнитель, у него золотые руки и не более того. Козырь и Батон — налетчики. Они мастера кровь пустить, не интеллектуалы, а тут работала голова.

— Согласен, — вставил Коган. — Кого-то мы здесь упустили из виду. Опер из уголовного розыска не подсказал нам? Не было у него догадки?

— У него не было, — ответил Буторин. — А вот мы, когда Козырь в минуту слабости назвал фамилию пособника Федорова из 5-го цеха, посмотрели его личное дело. Интересный сюжет, прямо для авантюрного романа.

— Ну-ка, поделись! — оживился Коган.

История была простая, обычная для первых лет советской власти, пока страна еще уверенно не встала на экономические, правовые да и многие другие рельсы. Иван и Прокопий выросли в семье охотника Захара Федорова на окраине Перми, которую в 40-м году переименовали в Молотов, были погодками, но по характеру различались. Прокопий был спокойным, основательным парнем, который любил во всем ясность и порядок. Весь в отца, как говорили соседи. А Ванька — шебутной, веселый, непостоянный. Поговаривали, что в мать пошел — певунью, веселую девку, которая любила наряды, обожала плясать. Да только вот судьба повернулась так, что Прокопий пошел на завод, а потом по комсомольскому набору попал в милицию. А Ванька все искал легких денег, вербовался в артели, даже золото мыл на прииске. А дальше жизнь прошлась катком. Отца задрал медведь в лесу, мать умерла от воспаления легких. Некому стало взять за руку да мудрый совет дать сыновьям. Прокопий стал в люди выходить, уважение заслуживать, а Ванька так и сгинул в тайге или еще где. Кто поговаривал, что он с приисковым золотом сбежать пытался, а кто говорил, что в пьяной драке убил кого-то, сунув финку в бок.

Не все ладно да складно оказалось и в судьбе Прокопия. Вдруг уволился из милиции и подался на Южный Урал. Лежал в больнице после несчастного случая, а после выписки выучился на механика, перебрался в Нижний Тагил, где и осел бобылем, человеком нелюдимым, спокойным и уравновешенным. Друзей не имел, баб домой не водил. На демонстрации дважды в год не вытянуть его было — болел часто. Но работник был хороший, и это ему сходило с рук, не трогали его ни профсоюзные активисты, на партийные.

— Ну? — спросил Сосновский. — Надломился человек. Считай, всю семью растерял. А может, у него кровная привязанность к близким такая была, что след оставила навсегда? Не бывает такого? А Козырь мог его и оговорить. С чего бы это бывшему милиционеру криминалом заниматься?

— Бывает, — согласился Шелестов. — Поэтому поступаем следующим образом: за Федоровым устанавливаем наблюдение, изучаем его связи, образ жизни. Завтра утром я уезжаю в Пермь и попробую там навести справки об этой семье, о прошлом Прокопия. Что-то мне кажется, что мы о нем не все знаем. Как, собственно, и отдел кадров завода.

Это случилось вечером, во время пересменки в цехах. Уставшие, в серых выгоревших, застиранных спецовках, со сдвинутыми на затылок кепками рабочие вдруг стали скапливаться возле продуктового склада заводской столовой. Гул голосов, резкие отдельные выкрики вдруг стали привлекать внимание остальных, и толпа увеличивалась буквально на глазах. Начальник цеха Леваков, остановившись в дверях, поспешил ретироваться и закрыться в своем кабинете. Гул голосов висел в воздухе, чувствовался запах раскаленного металла, машинного масла и пыли, вечной пыли, въевшейся в кожу, в одежду, в легкие. Сам завод, огромный, дымящий, пыхтел вокруг, не останавливаясь ни на секунду. Но здесь, во внутреннем дворе, вдруг стало закипать иное — человеческое, с накопившейся за годы войны тревогой, горем от потерь близких.

Собрались не по гудку. Собрались тихо, исподволь, словно муравьи, почуявшие беду в своем муравейнике. Рабочие. Лица, опаленные жаром мартенов и бессонными ночными сменами. Руки в ссадинах и мазутных пятнах, но еще не успевшие остыть от станка. Женщины в платках, плотно повязанных, с глазами, в которых читался не столько гнев, сколько страх за тех, кто остался дома, за исхудавших ребятишек. До них дошли слухи. Не бумажка из отдела кадров, а шепоток по цеху, украдкой брошенная фраза у проходной. Что с пайками станет еще хуже. Что даже «иждивенческие», эти последние крохи для детей, урежут. А без этих крох — уже не жизнь, а медленное, тихое угасание.

И тут же в этой же толпе стали всплывать истории, якобы виденные кем-то самим или рассказанные человеком, который врать не будет. И история с задержанием двух каких-то проходимцев, пойманных с поддельными накладными у самых ворот. И перестрелка, когда кто-то попытался даже вывезти продукты с завода. Но бдительные вохровцы пресекли… Формально — победа. Бдительность. Но в цехах шептались об ином. Шептались, озираясь на толстые стены: а что, если эти «преступники» — просто мелкие сошки? А если это начальство склада, да, может, и повыше рангом, решило сплавить ценные продукты — тушенку, масло, крупу — на черный рынок, а «воров» подставило, чтобы замести следы? Чтобы нажиться на их, рабочих, голоде.

— Да они жируют, пока наши детки пухнут! — сорвался с места парень с бледным от усталости лицом. В его голосе дрожала незрелая, оттого еще более страшная ярость.

— Кто жирует-то? Митронин, начальник склада? Или повыше? — крикнула женщина с изможденным лицом, обхватив себя руками, будто от холода. — Они документы любые сделают! У них все схвачено!

— Где правда, Степаныч?! — обернулись к притиснувшемуся к дверям склада кладовщику, немолодому испуганному мужику. — Ты же тут, ты видел! Гоняли они эти ящики ночами? Говори!

Кладовщик, Степаныч, мялся, глаза бегали по толпе, ища просвет, куда бы шмыгнуть. Он был серой исполнительной мышью в этой системе, знал многое, но говорить смертельно боялся. Страх перед начальством боролся в нем со страхом перед этой внезапно ощетинившейся голодной массой.

— Ребята… товарищи… не вашего ума дело… — бормотал он. — Вы что же думаете, что кто-то свой народ объедать будет? Да окститесь вы…

— Нашего! — рявкнул кто-то с задних рядов, и гул злого одобрения прокатился по двору. — От вашей баланды потом желудки вяжет! На детский паек позарились! Где продукты?

Слова, раскаленные, как искры из-под фрезы станка, летели в тяжелый воздух. Предположения, самые дикие и самые правдоподобные, переплетались. Называли имена. Считали предполагаемую прибыль. Требовали не просто правды — требовали крови, требовали немедленной расправы. Это уже был не ропот, а вулканический гул, готовый вот-вот прорваться и вылиться в действие. Сорвать с петель эти крепкие складские ворота и увидеть своими глазами пустые полки или, того хуже, сложенные в углу ящики с заветными надписями «масло коровье», «мясо тушеное».

Они не заметили его появления. Оперуполномоченный городского управления НКВД Громов стоял в тени арки цеха № 5, не торопясь, курил папиросу. Высокий, в хорошо сшитой, но поношенной гимнастерке. Его лицо, как всегда хмурое и неподвижное как маска, ничего не выражало. Только глаза, холодные и методичные, как штурманские приборы, медленно скользили по толпе. Он не вслушивался в смысл криков. Он фиксировал. Вычленял из массы отдельных лиц.

Вот этот — молодой, горячий, с размашистыми жестами. Лидер. Потенциальный зачинщик. Вот та женщина, что кричит про детей, — ее истерика заразительна, разжигает. Вот этот старый мастер, молчаливый, но авторитетный, — кивает в такт самым резким речам. Его мнение весомо. Громов мысленно давал им метки: «№ 1 — агитатор», «№ 2 — провокатор-истерик», «№ 3 — подстрекатель из авторитетов». Его пальцы, не занятые папиросой, чуть шевелились, будто вписывая невидимые строки в невидимый блокнот. Он запоминал лица. Особенности. Шрам у первого. Родинку над губой у женщины. Особую шаркающую походку старого мастера. А многих он знал и так, кто в каком цеху работает, а кого-то и по фамилиям. Выбежавший из административного здания парторг Крутин вытирал рот рукой. Явно только из столовой. Он бежал, спотыкаясь об обломки кирпича, торопился обратиться с речью. За ним спешил и начальник цеха Леваков. Теперь он уже не боялся толпы, он был уверен в авторитете парторга. Неторопливо подходил и начальник заводского ВОХРа Илья Матвеевич Гоголев.

— Гоголев, поди-ка сюда! — позвал Громов, не выходя на открытое место и слушая, как парторг обращается к рабочим, как клеймит и успокаивает одновременно.

— А, это ты, Василий Архипович, — кивнул Гоголев. — Что это тут за буза такая?

— А кто-то слухи всякие распускает, в том числе и про воров, которые на продукты покушаются. Наше с тобой дело разобраться, запомнить зачинщиков. Сейчас предпринимать ничего не будем — не надо злить толпу. В такие минуты народ слеп. А вот когда успокоится, завтра, например, мы с тобой кое-кого возьмем под руку и проводим на беседу ко мне в кабинет. Кого в цех потом после беседы отпустим, а кого и передадим в другое место. Понял меня?

— Да какие же они изменники родины, ты что, Василий Архипович! Рабочие они, выматываются в цехах…

— Ишь, жалостливый какой! — процедил сквозь зубы оперуполномоченный. — Только ты сейчас не о них думай, бывший капитан, а о себе. Про приказ слышал или нет? Решение принято уже — передавать будут ведомственную вооруженную охрану в подчинение НКВД. Так что ты отношение со мной лучше не порть, не ломай себе послужной список. Что сказал, то и выполнишь, понял меня, Илья?

…Через два дня, в разгар самой напряженной смены, когда цех гудел, работая на износ, чтобы не выбиться из графика выпуска танков, к станкам тихо, без суеты подходили: сам Громов, молодой лейтенант из управления и двое стрелков ВОХРа с наганами в брезентовых кобурах. Вежливо, но неумолимо: «Товарищ, пройдемте. Для беседы». Забрали того самого парня прямо у раскаленного стана. Женщину с конвейера. Старого мастера из инструментальной. Тех самых, чьи лица отпечатались в памяти Громова в том пыльном дворе.

Их не вели по улице с позором. Их аккуратно, как бракованные детали, изъяли из производственного процесса. Чтобы допросить. Чтобы выяснить, не были ли эти стихийные волнения в голодном дворе тщательно спланированной акцией. Диверсией. Попыткой организовать массовые беспорядки и сорвать священный график выпуска важной оборонной продукции. В кабинете с зеленым абажуром и портретом на стене раздавались слова, которые стегали, как кнутом: голодный бунт, саботаж, связь с «врагами народа». Логика была железной, как броня танков, которые продолжали сходить с конвейера. Без тех, чьи голоса недавно звучали так громко под глухой стеной продуктового склада.

Рапорт и протоколы допросов, объяснения руководителей цехов и участков уже вечером легли на стол начальника городского управления НКВД. Для отчета перед Москвой очень нужна была такая работа, неусыпная бдительность. Не дай бог диверсия, а тут как раз бдительность, сигналы! Оперативный состав работает, вскрывает…

— Что он творит? — Шелестов едва не выругался, сдержав эмоции. — Я же запретил Громову без согласования со мной предпринимать какие-то самостоятельные шаги!

Буторин рассказал о происшествии на заводе, как только встретил Шелестова после его возвращения из Молотова. Максим помолчал пару минут, потом уже более спокойным голосом сказал:

— Ладно, с Громовым разберемся потом. Его начальство выслуживается перед Москвой, а он перед своим начальством. Его можно понять — мы завтра уедем, а ему тут жить и работать. Незавидное положение для карьериста.

— Черт с ним, пусть пока резвится, — отмахнулся Буторин. — Какие новости ты привез?

Шелестов прошел по комнате, расстегивая на ходу портупею, бросая ремни на диван и расстегивая воротник гимнастерки. Он стал говорить медленно, как будто размышлял на ходу.

— Побывал я в организациях и учреждениях, где их знали, где бывали братья Федоровы. И особенно когда один из них уехал из родительского гнезда, да и второй потом тоже. Если честно, то Ивана Федорова никто и не искал. Никаких обременений со стороны государства не было, на работе он нигде не числился, а родственники не подавали заявлений о его розыске. Вот я и подумал о том, что помер или убили Ивана где-нибудь в тайге, а может, дикий зверь постарался, как с его отцом получилось много лет назад.

— И что, никаких сомнений? Два брата и такая разница? Один серьезный, другой шалопай?

— Знаешь, Витя, — Шелестов уселся за столом напротив Буторина и задумчиво посмотрел ему в глаза. — Такое бывает среди братьев и сестер. Ничего удивительного. Но одну вещь мне захотелось проверить. Интуиция, что ли, говорит, а может, сам еще не до конца для себя сформулировал подозрения. Видишь ли, Ивану еще в молодости операцию делали — аппендицит у него приключился.

— Шрам? — сразу ухватился Буторин за эту мысль. — Ты не уверен, что на заводе в 5-м цеху работает Прокопий Федоров, думаешь, что это Иван? А где тогда Прокопий? Ведь он…

— Можно сделать запрос, ты прав, — кивнул Максим. — Да только уже сколько лет прошло с тех пор, как Прокопий в том городе в милиции по комсомольской путевке работал. А они похожи были с братом внешне. Это многие подтверждают.

— Ладно, я устрою проверку, — пообещал Буторин. — Бани тут нет, душевых для рабочих тоже. Но раздеться я его заставлю.

— На всякий случай надо предусмотреть еще одну вещь, — начал говорить Шелестов, и тут открылась дверь, и в комнату вошел Коган.

Борис сразу понял ситуацию правильно. Если есть серьезные подозрения насчет человека, то для оперативной разработки Буторин не годится. Многие могли сообразить, что он не тот, за кого себя выдает после истории с бандитами и грузовиком, на котором они хотели похитить продукты. Когана чаще видят среди документов в заводоуправлении, а в цехах его никто толком никогда и не видел. Значит, ему удобнее вести наблюдение. Если Федоров враг, то он не резидент, он всего лишь пособник вредителя, немецкого агента, это мелкая рыба, но через этого рядового исполнителя можно выйти на руководителя. Надо зафиксировать их контакт.

Буторин вполне отдавал себе отчет, что увидеть место, где у Прокопия Федорова может иметься шрам после операции, а скорее, где у него нет шрама, будет сложно. Не в баню же с ним проситься или на реку вести купаться. Для такого плана нужно как минимум войти к человеку в доверие, подружиться с ним. А если Федоров пособник врагов, то любой новый контакт его насторожит. А уж его шефа-вражеского агента тем более. Значит, нужно создать обычную ситуацию, которая не вызовет подозрений и не укажет на истинные цели произошедшего.

Не имея возможности использовать помощника из числа рабочих, которому пришлось бы многое рассказать, а значит, рассекретить операцию, Буторин решил все сделать сам. Подготовить у выхода тачку, на которой стояла большая квадратная емкость с отработанным моторным маслом, ему удалось. Правда, на весь день ее там не оставишь, потому что придется объясняться, зачем она нужна московскому инженеру. Но часок-другой она там простоит. Как раз там, где в обычное время пройдет на смену Прокопий Федоров.

Поглядывая на часы, Виктор стоял в воротах цеха. Вот и группа рабочих. Федоров, как и рассчитывал оперативник, шел один. Рядом никого, ни с кем он не разговаривал. На это и был расчет, на нелюдимость Федорова. Не хватало еще, чтобы посторонний пострадал. Высчитанное количество шагов и скорость движения с тачкой. Здесь и сейчас. Главное, чтобы все произошло неожиданно, тогда ситуация будет оправданной. Буторин усмехнулся и налег на тачку, выкатив ее из ворот цеха.

Федоров даже не повернул головы, привычный к тому, что вокруг постоянно кипит работа, что-то перемещается, двигается. И когда раздался возглас, а колесо тачки наехало на обломок кирпича, мужчина повернул голову, но отскочить в сторону от надвигавшейся опасности так и не успел. Буторин выругался, пытаясь удержать тачку, но она предательски накренилась, и емкость с маслом опрокинулась, окатив Федорова. Досталось ему не так сильно, потому что Буторину не хотелось очень большого скандала, но правая пола рабочей робы, рукав и штанина оказались густо облиты маслом.

— Да чтоб тебя! — выкрикнул Федоров, отскакивая в сторону, хотя смысла в этом уже не было. Он, расставив ноги и разведя в стороны руки, со злостью смотрел на свою спецовку. — Косорукий, что ли!

— Эх, е… Вот меня угораздило… — Буторин схватился за голову, обходя вокруг Федорова.

Несколько рабочих, проходя мимо, со смехом прокомментировали событие. Сам Федоров готов был разразиться трехэтажным матом, но Буторин схватил его за чистый рукав и потащил к воротам.

— Снимай ты к чертям это все. Я тебе свою спецовку сейчас отдам… переоденешься. Я только что получил со склада. Отчитаюсь твоей масляной… Пошли!

Федоров сразу осознал смысл слов «сейчас» и «переоденешься». Любой человек сразу чувствует момент, когда проблема, которая казалась трудноразрешимой, вдруг переставала быть проблемой. На это Буторин и рассчитывал. Они зашли в цех, остановились в стороне от ворот, и Виктор взял со стеллажа приготовленную чистую спецовку, завернутую в газету. О подходящем размере он позаботился заранее.

Пострадавший контролер стягивал рабочую одежду, продолжая ругать на чем свет стоит косорукого. Кто-то из рабочих принес пучок ветоши, которым они оттерли немного колено и руку, забрызганную маслом. За всей этой суетой Буторин не забывал о главном — правая сторона паха человека, след от операции, шов… Он шутил, извинялся, обещал все решить с одеждой и складским начальством и чуть было не поперхнулся, когда увидел… Шрам на паховой области был! Не свежий, а именно старый, многолетней давности шрам после операции. И как раз там, где обычно он и бывает у людей после удаления аппендикса.

Шелестов смотрел на Виктора спокойно со странной задумчивостью. Оперативник сидел на стуле перед ним в кабинете Громова, оттирая руки от моторного масла, и рассказывал. То, что они установили, местному оперуполномоченному пока знать не следовало, учитывая его склонность к скоропалительным действиям. Поэтому сейчас в кабинете Шелестов с Буториным были одни.

— Это что же получается, Максим? — Буторин поднял голову, перестав тереть руку, и посмотрел на командира. — Значит, Прокопий Федоров — не Прокопий? Если только ему самому не делали в свое время такую же операцию, как и Ивану. Но это можно установить по медицинской карте, узнав у участкового врача. Ведь болел же когда-то Федоров, обращался же к врачу, и в опросах обязательно должна фигурировать информация о перенесенных операциях. Скорее всего, она там есть и указан срок. Значит, он не совпадет со временем операции Ивана, значит… это Иван?

— Ну, вот ты и провел полный анализ ситуации, — кивнул Шелестов и уселся напротив Буторина, положив ногу на ногу. — Я предлагаю примерно такой план. Чтобы нам не распылять силы и не терять время на побочные действия, я попрошу Платова, чтобы он озадачил местные органы НКВД проверкой семьи Федоровых в Молотове, судьбы детей — Ивана и Прокопия. Мы же здесь сосредоточимся на поиске немецкого агента, с которым он должен быть связан, наладим серьезное наблюдение за Федоровым.

— Если агент действует прямо на заводе, — вставил Буторин, — то, скорее всего, их встречи здесь происходить не будут. Обязательно за пределами завода. Это азбука конспирации.

— Согласен, — кивнул Шелестов. — Сейчас это ваша с Борисом основная задача.

Коган тоже был согласен, что Федоров, если он является помощником, а то и курьером немецкого агента, не станет с ним встречаться на территории завода. Слишком опасно, завод, по мнению немцев и предателей, может быть наводнен агентами НКВД. Да и спрятать наблюдателя за спинами десятков и сотен рабочих проще простого. Нет, они встречаются за пределами завода, и информацию, полученную на заводе, Федоров относит за пределы завода. Скорее всего, существует некий «почтовый ящик» для связи.

По своей должности контролера Федоров осуществлял проверку комплектации танковых приборов, выдаваемых в сборочный цех. У него была своя каморка и большой стол, сколоченный из струганых досок. Здесь он готовил приборы к выдаче, комплектовал и выдавал под расписку. В промежутках у него оставалось время, чтобы прибраться в помещении, выбросить упаковочную бумагу в большой контейнер.

Здесь же Коган заметил Федорова, который что-то быстро писал на куске оберточной бумаги химическим карандашом. Надо бы найти место наверху, откуда с помощью бинокля можно попытаться прочитать, что он там строчит на бумаге, подумал Коган и посмотрел вверх. Закуток Федорова располагался возле склада, но, в отличие от самого склада, он не имел крыши, потолка, да и самой двери не имел. Чтобы наблюдать сверху в бинокль, нужно забираться под самую крышу цеха, но тогда каждый заметит человека, который лазит почему-то под швеллерами крыши. Если это записка, то после смены Прокопий ее отнесет кому-то или оставит где-то, где ее заберет адресат.

Жара стояла невыносимая, даже для Урала. Воздух над танковым заводом дрожал от зноя, смешивая запах раскаленного металла, мазута и горячего асфальта. Смена заканчивалась, и из проходных выплескивались усталые люди — серые от пыли, с потными землистыми лицами. Коган шел среди этого потока, неотличимый внешне от других рабочих, в заношенной рубахе и брюках навыпуск. Кепка надвинута на глаза, руки в карманах. Но при всем своем виде усталого человека, идущего с работы, Коган успевал держать в поле зрения окружающее пространство и особенно фигуру Прокопия Федорова.

Высокий сутуловатый мужчина маячил метрах в тридцати впереди и явно торопился. Чего он нервничает? Борис задумался. Или несет срочные сведения для хозяина, или у них ограничено время использования «почтового ящика». Раньше или позднее оговоренного времени, и это считается провалом, предупреждением, что ведется слежка? Возможно.

Коган вспомнил, как Федоров, озираясь, что-то быстро нацарапал на клочке бумаги, а затем с особым тщанием сунул записку в карман спецовки. Он торопился и боялся быть увиденным. Это совершенно точно. И уж кончено, Федоров писал не почтовое письмо — не было ни конверта, ни наклеиваемой марки. Все выглядело как оперативное действие. Майор знал этот почерк шпионов — краткость, скрытность, передача через «слепую» точку.

Солнце клонилось к закату, отливая медно-багровым светом, и длинные тени ложились поперек улиц. Федоров, выйдя за ворота, не присоединился к группам рабочих, потянувшимся к баракам и общежитиям, а свернул в сторону центра. Коган двинулся за ним, изображая случайного прохожего. Федоров вел себя странно. Он не шел прямо, а петлял, будто гулял без цели: зашел в пустующий сквер, постоял у доски с военными сводками, закурил, внимательно осматривая местность. Коган замер за углом кирпичного дома, продолжая наблюдать за подозреваемым. Федоров вел себя, как будто его учили конспирации. Хотя, может быть, как раз и учили! Это был классический прием — проверка на «хвост», сброс слежки. Агент явно шел к почтовому ящику.

Вот Федоров снова двинулся, вышел на окраинную улицу с одноэтажными деревянными домами и запущенными палисадниками. Сумерки сгущались, синеватый сумрак наползал между домами, стирая четкие контуры. Воздух остывал, запахло полынью и пылью с проселочной дороги. И именно здесь Коган совершил ошибку, которой не мог себе простить. Федоров, дойдя до покосившегося забора, резко пригнулся и шагнул в проем между двумя домами — темный узкий проход, больше похожий на щель. Коган прибавил шагу, но когда достиг этого места, Прокопия там уже не было. Только скрип половицы в глубине двора да внезапный звук падающей железки — возможно, случайный, а возможно, маневр для отвлечения.

Коган со злостью стиснул зубы, соображая, что еще он может сейчас предпринять. Он бросился вперед, обежал дом, оглядел пустынный переулок, огороды. Никого. Лишь старая яблоня шелестела листьями в сумерках. Он побежал дальше, слушая топот собственных шагов. И только через два перекрестка, вынырнув на более оживленную улицу, он увидел знакомую сутулую фигуру. Федоров шел уже быстрым ровным шагом, без петель и оглядок — шагом человека, завершившего работу и спешащего домой.

Больше ничего не произошло, да и не могло произойти. Коган довел Федорова до самого порога его барака. Контролер, не оборачиваясь, скрылся за дверью. В окне через несколько минут вспыхнул тусклый свет коптилки. Стоя в тени акаций, Коган закурил, делая медленные, тягучие затяжки. В горле стояла горечь от собственной ошибки. Записка — та самая, что он видел, — уже покоилась в тайнике. В укромной щели, в дупле дерева, под определенным камнем или еще черт знает где. Проследить за тем, кто ее заберет, теперь будет невозможно. «Почтовый ящик» остался где-то там, в пределах двух небольших кварталов. Возможно, что как раз в том пыльном переулке между двумя деревянными домами. Придется завтра в светлое время суток не спеша пройти и осмотреть эти два квартала. У «почтовых ящиков» есть свои признаки. Это не любая щель, не ямка под камнем. Это место надежное, гарантирующее, что никто посторонний случайно в него не заглянет и не найдет записку. И возле «почтового ящика» должен быть ориентир и что-то, что служит указателем опасности или безопасности. Получатель или отправитель, взглянув на этот условный сигнал, должны понять, можно пользоваться «ящиком» или, наоборот, нельзя.

— Ну что? — спросил Буторин, вскочив со стула, когда Коган отпер дверь своим ключом и вошел в квартиру, в которой жила группа.

— Прокол, — угрюмо заявил Борис, вешая на гвоздь кепку и засучивая рукава возле раковины. — Упустил я его. В самом важном месте упустил.

— Так, — вздохнул Виктор и посмотрел на Сосновского. — Значит, «почтового ящика» у нас нет. Где ты его потерял?

— На углу Садовой и 1-го Базарного переулка, — умываясь и отфыркиваясь, отозвался Коган.

— Окончательно? — уточнил Сосновский, покусывая кончик карандаша.

— Нет, потом догнал, но он был уже явно пустой. Довел спокойно до общежития, — Коган снял с вешалки полотенце и принялся вытирать лицо, шею. — Завтра придется обойти два квартала и присмотреться.

— Да ладно вам убиваться, ребята, — Сосновский бросил карандаш и достал из буфета тарелку с хлебом и консервы. — Мы знаем, что Федоров пособник врага, мы знаем, что он на связи через «почтовый ящик». Мы же решили подсунуть ему дезинформацию. Теперь уже мы не будем слепо вести Федорова через весь город, а организуем наблюдение на том участке, где Борис его потерял. Все просто.

— Просто, — проворчал Коган, садясь к столу. — Если у них нет второго «почтового ящика». И если они и не чередуют по датам. Что вы там придумали?

— Постышева навела на хорошую мысль, — ответил Сосновский. — Она сказала, примерно раз в месяц приходит с фельдъегерем документация на узлы и агрегаты, в которые внесены изменения. И мы вот решили, что, если имитировать не поступление новой технической документации, а чего-то более интересного для вражеского агента. Например, секретную опытную партию легирующих добавок к стали. Враг попытается познакомиться с сопроводительной документацией, а особенно с образцами, похитить образец.

— Нет, не пойдет этот вариант, — покачал головой Коган, ломая кусками ржано-пшеничный хлеб и отправляя его в рот. — У нас несколько подозреваемых в руководстве завода, и они даже по должности обязаны знать об этом поступлении. В чем секретность?

— Сначала мы сузим круг подозреваемых, — покачал пальцем в воздухе Сосновский, — а потом каждый получит из разных источников приказ не разглашать. Давайте по порядку: Исаак Моисеевич Зальцман. Вообще-то на него уже подписан приказ о назначении его наркомом танковой промышленности СССР. Я думаю, что он пользуется заслуженным доверием в верхах. И там его проверяли, как никого другого, прежде чем назначать. Плюс, Зальцман герой переброски оборонных заводов на Урал. Великий организатор, его лично Берия ценит. Нет, это не наш клиент. Дальше — Сергей Несторович Махонин? Он фактически создатель так называемого Танкограда. Это слово сам Сталин придумал. Эти кандидатуры отметаем. Дальше у нас идут специалисты масштабом поменьше. От уровня заместителя директора по общим вопросам и транспорту, как Николай Аркадьевич Юрлов… До войны бывал за границей, в частности, в Германии…

Оперативники перебрали несколько фамилий специалистов высшего звена, ведущих инженеров, проектировщиков — тех, кого можно было подозревать в преступлении, кто по своей должности имел доступ ко всей технологической документации, к большому числу производственных процессов, кто имел право приказывать на производстве и кого обязаны были слушаться согласно должности инженеры. Теоретически никто их них не должен был в первую очередь быть оповещен о прибытии секретных добавок на завод. Значит, если кто-то из них враг, то он ухватится за эту информацию, воспримет ее как ценную, чудом добытую.