— Мне кажется, я вижу Волгу, — стоя с биноклем на холме, заявил Сосновский. — Или это воздух так струится и кажется водой.

— Может, и воздух. — Коган старательно перематывал портянку. — А может, и не мираж. До Волги всего около тридцати километров. Что там в округе делается? Немцев не видно?

— Нет, на дорогах никого, хотя я и дорог тут не вижу. А вот что я вижу, так это какую-то деревушку, хуторок какой-то. Рефлекс — видишь жилье, сразу жрать хочется. Понимаешь, что фашисты всех обобрали до нитки. Сами видели, как они села грабят. А все равно рефлекс остался. Так и кажется, что из трубы дымок завьется, пирожками запахнет.

— Может, замолчишь уже, — простонал Буторин. — От твоих фантазий пустой желудок в трубочку сворачивается.

— Молчу, — примирительно поднял руки Сосновский. — Молчу, как статуя.

Балагурил Михаил не случайно. Он пытался подавить страшные воспоминания. Уныние от увиденного в кратере рядом с веткой железной дороги оставило тягостное впечатление у всех. И тем более что они ничем не могли помочь этим людям. Только если открыть огонь и умереть рядом с ними. Но и после ряда шуток, которые он отпускал, на душе легче не становилось.

— Маршрут такой, — заговорил Сосновский уже серьезно. — Спускаемся в балку, обходим стороной хутор, а потом вдоль речушки до самой Волги, если получится. Обычно в пойме рек и растительность погуще, и рельеф посложнее. Если что, есть где спрятаться. Может, удастся рыбы наловить.

— Ладно, видно будет, — отозвался Буторин.

— Мы в экспедиции рубашкой ловили, — неожиданно вставил Витольд. — Кажется, помню, как именно. Можем попробовать.

— Ага, заодно и рубашки постираем, — хмыкнул Коган. — А то сейчас от нашего запаха вся рыба разбежится по реке.

Они шли около часа уже по самой балке, озираясь и стараясь держаться поближе к невысоким деревцам, которыми балка поросла. Но ниже было видно, что растительность будет гуще, деревья повыше. И в этот момент все услышали звук мотоциклетных моторов. Коган, идя впереди, снова поднял руку и прислушался. Велев всем замереть и опуститься на землю, он прошел немного вперед и снова прислушался.

— Там дальше и в стороне, — сказал он, вернувшись к товарищам. — Один или два мотоцикла. Пока не опасно. Пошли.

Но чем дальше оперативники шли, тем громче слышался звук моторов. В балке, глубоко врезавшейся в рыжую от солнца землю, еще сохранялась ночная прохлада, пахло сухим ковылем и нагретым камнем. Именно сюда собирать хворост для растопки пришли две хуторские девушки. Одна невысокая худенькая, другая крупная, с красивой фигурой — настоящая донская казачка. Их платки были белыми пятнами в серо-зеленом мареве балки. И Коган сразу увидел девушек, обратил внимание, как они мечутся. И только потом Борис понял, что происходит. Когда оперативники услышали, как внезапно тишину разорвал утробный гул мотоциклетных моторов, с обрыва, поднимая тучи пыли, скатились два «цундаппа». А на них четверо немцев в запыленных мундирах. Увидев девушек, они радостно закричали от возбуждения. Две бабы! Начальство далеко, кругом ни души.

Мотоциклы, словно стервятники, начали кружить вокруг перепуганных девушек, загоняя их в центр пыльного круга. Девушки, прижавшись друг к другу, метались, как затравленные зайчата, а немцы хохотали, наслаждаясь их ужасом. Один из солдат, рыжий и веснушчатый, спрыгнул с коляски и грубо схватил худенькую девушку за руку, заломив ее за спину. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее сжал ее запястье, притянул к себе, хохоча ей прямо в лицо.

Тем временем ефрейтор, крупный мужчина с обветренным лицом, подошел ко второй девушке. В его глазах горел плотоядный огонь. Он что-то сказал на своем гортанном языке и рванул девушку за воротник платья к себе. Казачка отчаянно забилась, но немец, не церемонясь, потащил ее к ракитовым кустам на краю балки. Упав на колени, он придавил несчастную своим весом к земле. Раздался противный звук рвущейся ткани — его толстые пальцы вцепились в ворот платья и дернули на себя. Девушка закричала, пыталась бить насильника, но ее крик утонул в сдавленном хрипе — ладонь ефрейтора закрыла ей рот.

Ошарашенные оперативники наблюдали за происходящим, находясь в зарослях терна на другом склоне балки. Накануне они видели, как в старом известняковом карьере фашисты расстреливали женщин, стариков и детей. Эта картина выжгла в их душах все сомнения и жалость. И сейчас, видя очередное зверство, они не могли остаться в стороне. Молча, обменявшись красноречивыми взглядами, они приготовились.

Атака была молниеносной и беззвучной, как удар кобры. Сосновский сзади подкрался к солдату, державшему вторую девушку возле мотоциклов. Заведенные двигатели мотоциклов мешали немцам услышать, как к ним подкрадываются русские. Михаил одним точным движением провел по его горлу лезвием финки. Немец, не издав ни звука зажал горло руками и, захлебываясь собственной кровью, осел на землю, выпуская руку девушки. Почти одновременно Коган одним броском преодолел расстояние до второго немца. Тот все же успел обернуться, почувствовав опасность, но оперативник перехватил непроизвольно поднятую для защиты руку немца и резко вогнал лезвие ножа ему под сердце. Надавил и свалил мотоциклиста на землю, резко выдергивая из трупа свое оружие.

Ефрейтор, услышав шум, уловив энергичное движение возле мотоциклов, мгновенно вскочил и поднял автомат. Он двигался очень быстро, и никто из оперативников не успел бы к нему приблизиться с холодным оружием, чтобы расправиться с врагом бесшумно. Видя, что его товарищи не успевают, Буторин поднял пистолет и свалил ефрейтора одним выстрелом. Пуля угодила немцу в висок, и он повалился на траву, заливая ее кровью.

Четвертый, самый молодой, почти мальчик, сидевший за рулем второго мотоцикла, увидев смерть своих товарищей, в ужасе вскочил с сиденья мотоцикла, упал и с истошным криком побежал вверх по склону балки, отчаянно цепляясь за сухую траву. Сосновский, стиснув зубы, бросился догонять немца. Солдат бежал быстро, наверняка смертельный ужас придавал ему сил, но Сосновский настиг его на самом гребне, когда тот уже почти скрылся в ковыле. Молодой солдат, обернувшись и увидев преследователя, упал на колени. Его лицо было искажено животным страхом.

— Пожалуйста, не убивайте! — захлебываясь слезами, шептал он. — Я им ничего не сделал! Клянусь! Не убивайте!

Сосновский остановился перед молодым немцем. Он видел чистые голубые глаза, дрожащие губы. Этот парень, возможно, и вправду еще не успел совершить зло. Но он пришел сюда, в чужую страну и с оружием в руках. Он сегодня не принял участия в преступлении, не насиловал девушек. Но он просто не успел, он хохотал вместе с другими, и, если бы ефрейтор ему позволил, он бы с радостью и наслаждением присоединился к насилию над беззащитными русскими девушками. Это был враг, захватчик, он пришел вместе со всеми, чтобы убивать, захватывать, насиловать. В ушах Сосновского все еще стоял плач людей из карьера и перед глазами была девушка-казачка, с которой срывали платье. Он видел, как этот «невинный» мальчик смеялся, кружа на мотоцикле вокруг перепуганных девушек. Он был частью машины, растоптавшей его страну.

Сосновский поднял пистолет. В глазах немца застыла мольба.

— Ты ничего не сделал? — отчетливо произнес по-немецки Сосновский. — Но ты просто не успел. Мы вас остановили. И уже не сделаешь…

Выстрел прозвучал сухо. На лице Сосновского не было ни тени сожаления. Только тяжелая, как свинец, уверенность в необходимости этого акта. Когда он вернулся, девушки стояли рядом. Одна из них придерживала разорванное платье. Обе с ужасом смотрели на убитых фашистов, едва справляясь со своими эмоциями, едва начиная понимать, что все обошлось, что их спасли свои, русские.

— Бегите, девоньки, на хутор, — хрипло сказал Коган. — И никому ни слова. Понятно?

— Дяденьки, — взмолилась худенькая девушка. — Когда же это кончится? Ведь жить так хочется. Просто жить.

— Скоро, милая, скоро и кончится! — кивнул Борис. — Бегите скорее отсюда!

Что он еще мог им сказать? Только то, во что верил сам. Девушки кивнули и пустились бегом через степь, их белые платки мелькали, как спасительные маяки. А четверо мужчин принялись за тяжелую, мрачную работу. Они погрузили тела немцев в коляски мотоциклов. Сосновский сел за руль одного, Коган — другого. Они завели моторы и направились к далекой ленте реки. Там, в глубоком омуте, вода навсегда скроет следы этой жестокой степной расправы. Они ехали молча, и только горячий ветер бил им в лица, не в силах сдуть с них запах смерти и пороха.

Форма должна была пригодиться, и оперативники у реки, сложив тела на траве, принялись раздевать убитых немцев. Потом пришлось смывать кровь с френчей. Набив камнями нижнее белье, тела спустили в воду, где они и скрылись в темной воде, не оставив следа. Работали молча, даже Витольд и Буторин пытались помогать своим товарищам. Свою форму никто не бросил. Скорее всего, при переходе линии фронта придется снова переодеться в свое, иначе могут пристрелить красноармейцы. А потом Коган нашел в багажном отделении позади сиденья одного мотоцикла продуктовый НЗ. Радости оперативников не было предела. Они развели костер, убедившись, что это место у реки не видно со стороны, и наконец-то поели горячего. Хотя тушенка им уже осточертела за эти дни странствий. Но есть нужно, нужны силы.

— Ну что, теперь у нас есть транспорт, — морщась и поглаживая раненую руку, сказал Буторин. — Расстояние не ахти какое, пройти мы его сможем быстро. Но места эти самые опасные — близко передовая, а там ожесточенные бои. Главное добраться до Волги, в воду попасть, а уж там родная русская река поможет. Помните главное — кто останется жив, должен довести Витольда до наших. И передать информацию про горизонтальные выработки. Мы с Аристархом Максимовичем восстановили по его памяти почти все точки, где взорваны и похоронены места входа в горизонтальные штреки. Эта информация нашим очень нужна. Так что, вперед?

Двигаться дальше тайком было очень сложно. Немцы пытались обойти Сталинград с севера и на одном участке даже вышли к Волге. Советские войска постоянно наносили артиллерийские удары по скоплению немецких войск, по их позициям. Немцы же в свою очередь атаковали в направлении на север, пытаясь оттеснить наши войска от Сталинграда на севере. На дорогах было много регулировщиков, которые направляли движение колонн, много постов и зенитных батарей. Эшелоны и автоколонны с боеприпасами, топливом шли почти не переставая. Оперативники почувствовали, что попали в западню, из которой выхода не было.

Загнав мотоциклы в разбитый и наполовину сгоревший овин, они собрались возле карты, пытаясь решить, как им действовать дальше. Идея прорваться к Волге уже казалась нереальной. Витольд в этих совещаниях участия не принимал, как человек гражданский и ничего не смыслящий в тактике и вообще военном деле. Он бродил по овину и швырял ногами всякий мусор. В углу он нашел сломанную детскую куклу.

— А ведь люди здесь неплохо жили, — рассматривая пластиковую куклу, сказал он задумчиво. — Не тряпичная, а городская. Такую можно было купить только в каком-нибудь универмаге областного центра.

Оперативники не обратили внимания на его слова, а геолог поднял порванный букварь, полистал его с горьким вздохом, а потом присел и стал рыться в мусоре, сваленном в углу. Тут были какие-то разбитые ящики, развалившиеся коробки и макулатура в виде журналов, стопок газет. Витольд выудил какую-то обгоревшую книжку, раскрыл ее и молча стал читать. Потом он вдруг стал читать вслух по-немецки. Оказалось, что это стихи. Теперь уже оперативники уставились на ученого с изумлением.

— Что это, профессор? — спросил Сосновский.

— Это? — Витольд показал Михаилу обложку. — Это Гейне. Книжка из довоенной библиотеки.

— Да я не о том, — рассмеялся Сосновский. — Вы что, знаете немецкий язык?

— Ну как знаю, — пожал плечами геолог. — Учил в школе, потом в институте. Стихи немецких поэтов читал в студенческом клубе.

— У вас хорошее произношение, Аристарх Максимович, — похвалил Михаил. — А может, мы не о всех ваших талантах знаем?

— Да нет, талантов у меня мало, — покачав седой головой, грустно сказал Витольд. — Музицировать, простите, не умею. Танцевать тоже. На танцах всегда девушкам ноги отдавливал. Боялись со мной идти танцевать. Может, только вот к языкам еще. Когда в тридцать шестом в Испании началась гражданская война, мы все как-то пытались помочь интернациональным бригадам. Помнится, посылки собирали, детей испанских принимали в Советском Союзе. Многие тогда начинали учить испанский. Ну и я тоже…

— Вы и испанский знаете? — изумился Коган. — Да вам же цены нет, профессор. Всегда завидовал людям, кто знает языки. Меня вот бог обделил такими талантами. Всю жизнь свою сокрушаюсь. Жаль, что и ваши таланты нам сейчас не подмога.

— Ну почему же. — Сосновский задумчиво прошелся по сараю. — А может попробовать? Рисковать не в первый раз, но может получиться. Обстановка тут напряженная, немцы, конечно, держат ухо востро на таком участке фронта, но и элемент неразберихи неизбежно присутствует. И элемент неожиданности нам поможет. Наверное.

— Что ты придумал? — Буторин, лежа на прошлогодней соломе у стены, с интересом и даже некоторой надеждой посмотрел на Михаила.

— Я еще не придумал. Так, мысли в голове в этом направлении всякие вертятся. Ну например, выдадим Витольда за испанского ученого, специалиста, который приехал сюда по каким-то делам и попал в переплет, а мы, группа немецких военных, ему помогаем, сопровождаем его к… э-э, его цели.

— Сплошные натяжки, Миша, — неодобрительно покачал Коган головой.

— Какова цель приезда испанского ученого-геолога под Сталинград в разгар такой битвы за город? Даже не представляю, как ее правдоподобно сформулировать. Это — раз. Второе — что за ситуация, которая в тылу немецкой армии могла создать сложности с миссией испанского ученого? И третье — а чем мы ему помогаем? Мы, группа людей, из которых двое ни бельмеса не понимают по-немецки.

— Подожди, подожди, Боря, — остановил Когана Буторин. — Тут есть над чем подумать. Нам же не нужна легенда, под которой мы должны жить и действовать во вражеском тылу долгое время. Нам нужна дежурная легенда, как говорится, «на всякий пожарный случай». Ты и сам понимаешь, что чем незауряднее вранье, тем оно больше впечатляет. Самое простое вранье вызывает лишь подозрение. А вот такое космическое… ну не знаю… Мне кажется, тут есть над чем подумать.

— Ну я примерно вижу это так, — начал было Сосновский и вдруг замер, подойдя к пролому в стене.

Он уже несколько раз бросал взгляды во время разговора на тянувшиеся к Волге по шоссе немецкие колонны. Эта картина никого не могла оставить равнодушным. Любому человеку, для которого эта земля была родной, кто вырос здесь, воспитал детей, работал, любил… Степь, выжженная до желтой пыли, подернутая горькой дымкой полыни. Воздух зыбок и горяч, он дрожит над раскаленным асфальтом шоссе, уходящего к горизонту, туда, где полыхало зарево над Сталинградом, над Волгой. И по этой артерии, нагло и самоуверенно, как ядовитый паук, ползла немецкая колонна. Стальные гусеницы танков вдавливались в асфальт, в русскую землю, грузовики, набитые пехотой, бронетранспортеры, тягачи с пушками — все это медленно ехавшее железо казалось непобедимым и неостановимым. Если долго смотреть на это зрелище, то становится страшно. Невольно накатывает чувство безысходности.

Коган подошел к товарищу и встал рядом, провожая глазами колонну техники. К ним присоединился Буторин с перевязанной рукой. И тут свершилось! Произошло то, о чем сейчас думал каждый из трех оперативников, о чем мечтал и чуть ли не молил. Все трое вдруг жадно стали смотреть в небо. Этот знакомый гул, идущий сверху. Это не могло казаться, это даже не звуки битвы, доносившиеся издалека. Это было рядом и прямо здесь и сейчас. Они ждали, не веря тому, что сейчас должно было произойти. И оно началось!

Сначала со стороны солнца, из ослепительной белесой выси, донесся нарастающий тяжелый гул, похожий на рой гигантских шмелей. Он перешел в оглушительный рев, от которого задрожали стены овина. Из-за облаков, как хищные птицы, сорвались они — «горбатые» Ил–2. Черные, неуклюжие на вид, но в пикировании — воплощение смертоносной грации.

— Наши! — выдохнул Буторин, и в его глазах вспыхнул ликующий, дикий огонь.

Первый «ил» клюнул носом и пошел вниз, будто камень, сорвавшийся со скалы. И тут же из-под его крыльев с коротким, яростным шипением вырвались косые струи дыма и огня. Это были реактивные снаряды — РС. Они не летели — они впивались в землю.

И ад начался. Первый снаряд угодил точно в голову колонны. Вспышка была ослепительно-багровой. Грузовик с боеприпасами взлетел на воздух так, что его раскидало на куски, осыпав все вокруг стальным дождем. Взрывная волна, донесшаяся до овина теплым порывом, повалила нескольких немцев, как подкошенные колосья. Еще один РС разорвался среди танков. Один из «панцеров» дернулся, с него сорвало башню, и из люков вырвался сноп пламени, черного и оранжевого.

И тут посыпались бомбы. Свист, переходящий в воющий вопль, раздирающий душу. Столбы земли, дыма, огня и обломков взметнулись к небу. Асфальт шоссе вскипал и рвался. Горящие покрышки, клочья металла, ящики с патронами — все это кружилось в дьявольском хороводе. Немецкая колонна, еще минуту назад — эталон порядка и мощи, превратилась в сущий хаос. Солдаты в серо-зеленых мундирах выскакивали из грузовиков, бежали, падали, их накрывало взрывной волной, их косило свинцовым ливнем из авиационных пулеметов «илов». Офицеры, еще недавно самоуверенные, с перекошенными от ужаса лицами кричали что-то неслышное, пытаясь организовать оборону, развернуть зенитные пулеметы. Но какой могла быть оборона против этой стальной бури с небес? Они метались между горящими машинами, искали спасения в придорожных кюветах, но штурмовики, делая новый заход, прочесывали эти канавы огнем. Это была не битва, это была кара. Воздух наполнился густым, едким смрадом — гарь бензина, раскаленного металла, горелой плоти и взрывчатки. Пламя пожирало технику, слизывая краску, оплавляя сталь. Из горящих танков доносились короткие, страшные взрывы — это рвался боекомплект. Некоторые немецкие солдаты, объятые пламенем, бежали по полю, как живые факелы, с дикими, нечеловеческими воплями.

В овине царила своя напряженная тишина, нарушаемая лишь грохотом снаружи.

Сосновский смотрел, не отрываясь. Его лицо было каменным, но в глазах, прищуренных от ненависти, плясали отблески пожаров. Он видел гибель людей в карьере, он видел немало зверств фашистов, и вот теперь — как одна из иллюстраций закономерного возмездия. Теперь каждый взорвавшийся немецкий танк был для него каплей живительного бальзама. «Гори, гад! Гори!» — беззвучно шептали его губы. Коган, стоявший рядом, вцепился побелевшими пальцами в край подгнившей доски и улыбался:

— Молодцы, соколы, работу знают. Бьют по головам, отсекают хвост… Чистая работа.

— Русь… — раздался рядом еле слышный в грохоте налета голос Витольда. — Мать… Ты не прощаешь поругателей. Ты посылаешь им огонь и сталь.

Штурмовики, отбомбившись и расстреляв боезапас, уходили обратно в сторону солнца, их рев постепенно стихал. Но ад на земле не утихал. Колонна горела. Десятки машин, танков, орудий превратились в черные, дымящиеся остовы. По шоссе, будто раскаленная река, растеклась лужа расплавленного асфальта. Воздух дрожал от жара, и сквозь треск огня и редкие выстрелы доносились отчаянные крики раненых.

Тишина в овине стала иной. Грохот сменился звенящей, оглушительной пустотой. Четыре человека смотрели на это пекло, и у каждого на душе было свое. Но для всех них этот страшный, жестокий спектакль смерти был одним — справедливым возмездием. И зарево горящей вражеской колонны было для них не светом апокалипсиса, а первым проблеском грядущей, еще далекой, но уже неизбежной победы.

Сосновский как будто неожиданно ожил. Он схватил Когана за локоть, повернулся к Буторину.

— Вот оно, ребята, пошли, выкатываем мотоциклы!

— Ты что? — неуверенно спросил Буторин, все еще не понимая, что задумал Михаил.

— Там сейчас ужас, месиво и… документы…

Мотоциклы взревели и понесли четырех человек в сторону дороги, где огонь, черный дым и смерть собирали свою жатву. При приближении к дороге все чаще встречались обгоревшие изуродованные обломки техники, тела фашистов. Клубы дорожной пыли, поднятые сотнями шин и гусениц, смешались теперь с пылью, гарью, пеплом, выброшенными разрывами бомб и ракет. Все это вместе с осязаемым ужасом висело в воздухе удушающим маревом, сквозь которое солнце пробивалось мутными, расплывшимися бликами. Дорога, точнее, то, что от нее осталось, была усеяна металлическими обломками, обгоревшими каркасами автомашин, мотоциклов. Грузовики «Опель-Блиц», опрокинутые на бок, вздувшиеся, с развороченными внутренностями, застыли с торчащими в небо разбитыми фарами, словно слепыми глазами. Бронетранспортеры, похожие на разорванные консервные банки, искалеченная техника, у которой оторваны гусеницы, а башни сорваны с остовов неведомой силой.

Но самое страшное было не в этом. Повсюду лежали немцы. Они застыли в самых немыслимых позах: на земле, свесившись из кузова автомашины, просто валяясь среди обломков. Их серо-зеленые мундиры почернели, а лица… лица были восковыми и странно маленькими без выражения жизни. Воздух, густой и сладковато-приторный, благоухал не цветами, а смертью — гарью, бензином и тем специфическим запахом, который остается на поле боя.

Оперативники шли по почерневшей земле, которая раньше была шоссе, и смотрели по сторонам. Земля на обочинах была изрыта воронками, черными, как провалы в небытие. В одной из них, заполненной мутной дождевой водой, плавали обрывки карт, листки с готическим шрифтом и фотография улыбающейся белокурой девушки. Рядом валялся распахнутый саквояж, из которого вывалилось шелковое нижнее белье, столовое серебро и томик Гёте — безмятежные свидетели чужой, навсегда оборвавшейся жизни. И тишина. Да, это была самая жуткая часть зрелища — не гробовая, звенящая тишина, а тишина на поле боя с потрескиванием догоравшего где-то железа, стонами раненых, зовом санитаров. Оперативники поравнялись с командирским «мерседесом», у которого была оторвана боковая дверь. Светилась лампочка на встроенном радиоприемнике, и стрелка молчаливо застыла на какой-то веселой маршевой частоте. Его динамик был пробит осколком.

Вдруг Сосновский указал рукой на немецкого офицера, сидевшего у капота грузовика. Он не был ранен, лишь пыль покрывала его фуражку и китель. Он сидел, поджав ноги, и смотрел куда-то в сторону леса пустыми, невидящими глазами. В руках он сжимал портсигар, но не пытался его открыть. Он просто сидел, выброшенный из реальности, и качался с едва заметной амплитудой, словно метроном, отсчитывающий последние секунды его прежнего мира.

— Нет, этот не подойдет, — уверенно заявил Сосновский и снова осмотрелся.

Михаил ходил по дороге, рассматривал тела убитых и раненых, оглядывался на солдат и офицеров, которые возвращались на дорогу из окрестных канав и оврагов, куда они разбежались в начале бомбежки. Наконец он нашел.

— Вон, — указал Сосновский на другой перевернутый и почти разорванный надвое легковой автомобиль, который еще дымился.

Оперативники подошли к двум телам, лежавшим неподалеку от автомобиля. Оказалось, что один из офицеров был еще жив. Грузный оберст лежал в луже крови. Большой осколок попал ему в грудь и почти разорвал грудную клетку, а вот худощавый майор был, видимо, цел, но сильно контужен. Он бредил, что-то шептал и хватал пальцами воздух. Судя по гематоме на его голове, выжить ему все равно не удастся, как не грозила ему и возможность прийти в себя.

Теперь задумку Сосновского поняли все. Оперативники, переодетые в форму, которую они сняли с немецких мотоциклистов, воспользовались тем, что многим немцам еще не до них, да и внимания сейчас на эту четверку никто не обращал. Группа быстро ознакомилась с документами нескольких солдат и офицеров, установив, из каких они частей и служб. Мертвый оберст и контуженный майор служили в штабе немецкого корпуса в тыловом подразделении.

— Заберите документы убитых солдат, — скомандовал Сосновский, раскрывая книжки и раздавая Когану и Буторину те, на которых фото немцев хоть немного соответствовали их внешности. — Теперь мы все из одной части с майором… как его там! Майором Карлом Вейнером и оберстом Августом Шугелем. Ныне покойным.

Оперативники оттащили мертвого оберста и шофера разбитой машины подальше от дороги и уложили на траву рядом со своими мотоциклами. Туда же перенесли и майора. Теперь нужно принять подобающий вид и тронуться вместе с колонной на восток. А там уже один бросок, прорыв к берегу, если получится. Главное — преодолеть это расстояние, где поджидают опасности и трудности.

План Сосновского начал работать. К оперативникам, переодетым в немецкую форму, сидевшим рядом с бездыханным телом оберста и его раненого коллеги, подбежал худой гауптман в грязном мундире и пыльных сапогах. Оперативники, как и положено немецким солдатам, поспешно вскочили и вытянулись перед офицером. Витольд, которого Сосновский успел проинструктировать, тоже неловко поднялся.

— Что случилось? — не к месту выпалил гауптман, но потом, поняв, что оберст мертв, он снял фуражку и вытер лоб грязным платком. — Ах, как же это… Как не вовремя… Вы…

— Так точно, господин гауптман, — отрапортовал Сосновский на отличном немецком. — Нашей группе приказано было сопровождать господина оберста Шугеля и майора Вейнера. Они ехали в штаб корпуса, сопровождали вот испанского ученого-геолога для проведения анализа. Но до берега Волги мы так и не доехали.

— Испанец? — Гауптман удивленно посмотрел на Витольда.

— Геолог, — по-немецки ответил Витольд. — Франциско Вальдес. Специалист по четвертичным отложениям.

— Отложения. — Гауптман вздохнул и, посмотрев на дорогу, покачал головой. — Господи, какие потери, какой удар.

— Нужно офицеров отправить, — напомнил Сосновский. — Машина разбита, а у нас только мотоциклы. Не могли бы вы, господин гауптман, посодействовать, найти транспорт, чтобы…

— Да-да, конечно, — закивал гауптман, как будто очнувшись от кошмарного сна. — Бедного Августа Шугеля заберет похоронная команда. Боже, что будет с его женой, когда она узнает. У Марты слабое сердце. Какое горе… Я сейчас попробую найти машину для раненого майора Вейнера.

Оперативники наблюдали, как немцы собирали и складывали на обочине тела убитых, как танками и бронетранспортерами растаскивали на дороге завалы из разбитых машин и техники. Стонали и кричали раненые. Ранения порой были страшными — изувеченные тела, оторванные конечности. Одного молодого солдата вырвало, когда он поднял с земли оторванную руку, чтобы положить ее рядом с телом убитого. Через несколько минут к оперативникам подбежал присланный гауптманом санитар. Он присел рядом с контуженным майором, осмотрел его, ощупал его шею, потом поднял голову.

— Я не знаю, — пожал он плечами. — Конечно, господина офицера надо срочно в госпиталь, но я думаю, что у него сильное повреждение внутренних органов и, главное, головного мозга.

— Главное — отправить, — ответил Сосновский. — Пусть врачи решают, как помочь господину майору.

— Ну это конечно, — кивнул санитар и, поднявшись, призывно махнул кому-то рукой.

На обочину выехал штабной вездеход «Хорьх–901». Соскочивший с подножки унтер-офицер вместе с санитаром и водителем осторожно подняли майора и стали укладывать на заднее сиденье. Санитар уселся рядом с майором, чтобы придерживать его во время дороги, а унтер-офицер повернулся к солдатам.

— Документы майора?

— Документы у меня, — твердо сказал Сосновский. — Мы будем сопровождать вас. Нам нужно еще доставить в штаб 14-го танкового корпуса испанского ученого, который ехал с господином майором и господином оберстом.

— Не советую! — со злостью отозвался унтер-офицер. — Полевой госпиталь в часе езды отсюда, но на берег Волги в штаб 14-го танкового корпуса я бы вам не советовал ехать, господин ученый. Там сейчас ад.

— Это не нам решать, — возразил Сосновский и нарвался на уничтожающий взгляд унтера.

Конечно, младший командир был раздражен случившимся, а тут еще и солдат смеет возражать. Но ситуация и правда была не простой. Два старших офицера везли ученого в штаб корпуса, а значит, приказ должен быть выполнен и ученый должен быть доставлен, а дальше дело командиров, командования, а не солдат. Тем более унтер-офицер прекрасно понимал, что солдаты сопровождения не могут, не имеют права бросить офицера и ученого, которого им приказано сопровождать. Выполнение приказа — это святое!

— Следуйте за нами, — коротко приказал унтер-офицер.

Оперативники переглянулись. Что ж, этот раунд они, кажется, выиграли, но что будет дальше? Все-таки у Витольда нет документов, доказать, что он испанский ученый, невозможно, никаких письменных приказов при немцах не было. Риск есть, но попробовать можно. Опасность была в другом — как сможет Витольд сыграть свою роль, когда ситуация обострится, когда возникнет опасность разоблачения. Струсит, запаникует или до конца удержится в нужном образе?

Оперативники снова посадили Витольда в люльку мотоцикла и двинулись следом за штабным «хорьхом». Около часа они блуждали по разбитым дорогам, объезжая многочисленные воронки, сожженную технику. Больно было видеть почерневшие советские танки и грузовики, которые виднелись то и дело вдоль дороги или поодаль в степи. Бои тут проходили страшные, но фашисты все же прорвались севернее Сталинграда к Волге. Правда, на участке всего в несколько километров, но оперативники сейчас этого точно не знали, надеясь только на свой опыт и на удачу, которую Аристарх Максимович недавно так логично раскритиковал. Унтер-офицер наконец повернулся на сиденье в вездеходе и стал указывать рукой куда-то направо, где виднелся поворот дороги. Сосновский, который вел передний мотоцикл, поднял левую руку, показывая, что понял. Значит, поворот. Но что лучше: помахать рукой и двинуться на мотоциклах дальше к Волге, в самую гущу битвы, или доехать с машиной до госпиталя? А дальше что? Дальше узнать, где штаб этого чертова немецкого корпуса, и двинуть туда уже без сопровождения. Пока оперативников никто не остановил, да и дела никому до них не было, а вот тут…

На повороте вдруг появились немецкие мотоциклисты с железными бляхами, висевшими на цепочках на шее. Фельдполиция. Офицер соскочил с переднего мотоцикла и поднял руку, приказывая вездеходу остановиться. Сосновский еле удержался от того, чтобы повернуть руль влево и скрыться, избежать этой встречи. Но, увы, это повлекло бы за собой немедленное преследование и огонь на поражение. Фельдполиция этот маневр оценила бы правильно и однозначно — русские диверсанты, разведывательная группа.

Догнав вездеход, Сосновский остановил мотоцикл. Унтер-офицер предъявлял свои документы остановившему его офицеру. К мотоциклам подошел ефрейтор в сопровождении автоматчика, и оба смотрели недоброжелательно.

— Документы! — коротко приказал ефрейтор.

Сосновский полез в карман, успев бросить взгляд на машину. Унтер-офицер что-то говорил командиру группы фельдполиции, тот кивал и смотрел то на контуженного майора, то на мотоциклистов, которые его сопровождали вместе с ученым. Михаил протянул ефрейтору сначала документы офицера.

— Это документы господина майора Вейнера, которого мы сопровождали. К сожалению, оберст Шугель погиб во время налета, а господин майор ранен. Мы их сопровождали и вот испанского геолога в штаб 14-го танкового корпуса. Это приказ из Берлина.

Ефрейтор пробежал глазами документы майора и, кажется, внутренне как-то сразу подобрался. Сосновский протянул ему «свои» документы, Коган тоже полез в карман. Буторин с перевязанной рукой, сидя в люльке второго мотоцикла, тоже, морщась, полез за документами. Документы солдат ефрейтор просмотрел уже бегло. Оперативники напряженно ждали, чем все это закончится. Особенно когда обер-лейтенант подошел к ним и взял документы майора Вейнера. Документы солдат, которые все еще держал в руке ефрейтор, офицер смотреть не стал, видимо, доверившись своему помощнику.

— Не знаю, какого черта вам там надо. — Обер-лейтенант вежливо поднес пальцы к козырьку фуражки, козырнув с уважением «испанцу», и тут же чуть присел. Где-то рядом начали рваться снаряды. — Я отправлю с вами своих солдат, чтобы они проводили вас. Но я представления не имею, где находится штаб 14-го танкового корпуса. Вас проводят до Беседино. Это какая-то деревня на карте, но от нее, по-моему, ничего не осталось, кроме названия. Ефрейтор!

Вернув оперативникам их документы, обер-лейтенант с документами майора вернулся к машине, а ефрейтор со своими солдатами на двух мотоциклах подрулили и развернулись в сторону Волги, кивнув, чтобы мотоциклисты с ученым следовали за ними. Коган откровенно с облегчением выдохнул и пальцами вытер лоб под немецкой каской. Сосновский не стал спешить трогаться с места, тем более автоматчики их ждали, тоже не трогаясь с места. Михаил достал из-за голенища сапога карту и быстро нашел на ней деревню Беседино. До Волги от нее было пятнадцать километров. Не больше.

Мотоциклисты фельдполиции понеслись вперед, и группа двинулась за ними, постоянно озираясь по сторонам. Вокруг грохотало. Это были и звуки выстрелов артиллерийских батарей, и разрывы снарядов. Откуда-то постоянно слышались звуки боя, а небо то и дело прорезывали трассирующие очереди. Больше всего грохотало на севере и на востоке у самой воды. Наверняка немцы все же не добрались до берега, но рвались туда, не считаясь с потерями. Несколько раз оперативники видели севернее советские самолеты над городом, а потом немецкие. Возникало ощущение, что они сейчас находятся в центре грандиозной битвы. Битвы, которая велась вокруг, не имела границ, а закручивалась, как тайфун.

А потом они увидели воду! С какого-то места вдруг открылась привольная гладь Волги. Хотя гладью назвать это было уже сложно. Там виднелись какие-то суда и обломки, там то и дело поднимались фонтаны воды, а в небе над рекой мелькали самолеты. Все, дальше ехать под этим конвоем нельзя. В любой момент можно встретить начальство, и тогда странных немцев просто арестуют и обезоружат. Колонна мотоциклов стала спускаться в неглубокий овраг, поросший чахлым кустарником. Сосновский оглянулся на Когана, управлявшего вторым мотоциклом. Тот кивнул, что понял немой вопрос товарища. Буторин, сидя в люльке второго мотоцикла, правой рукой передвинул на коленях автомат, а потом достал из внутреннего кармана френча пистолет и положил руку на колени. Все готовы, понял Михаил.

Сосновский притормозил и съехал с грунтовой дороги чуть вправо, чтобы не оказаться для Когана и Буторина на одной линии с немцами — на линии огня. Витольд вопросительно посмотрел на Сосновского, и тот буркнул ему:

— Выйдите и делайте вид, что разминаете ноги, походите немного рядом, а если начнется стрельба, падайте на землю. Просто падайте.

Немецкий ефрейтор заметил, что сопровождаемые остановились, и сразу же развернул мотоцикл и подъехал к Сосновскому, который присел возле мотора своего мотоцикла и стал делать вид, что дергает провода, что-то проверяя. Мотор был раскаленный, и Михаил обжегся, тут же ругнувшись по-немецки.

— Что случилось? — требовательно спросил ефрейтор, и в его голосе звучало уже недоверие.

«Все, опасность, — сразу же понял Сосновский. Автоматчик за спиной ефрейтора положил руку на автомат. И двое на втором мотоцикле тоже взялись за „шмайсеры“. — Они нам не верят, мы для них подозрительны, и эта наша остановка тоже. Но пока мы не держим руки на оружии, пока наши автоматы висят на плече, а у кого и на шее, немцы не готовы стрелять. А мы готовы».

— Moment, — буркнул Сосновский, сидя на корточках левым боком к немцам.

Его правая рука незаметно скользнула за голенище сапога и сжала рукоятку «парабеллума». Михаил знал, что Коган и Буторин видят его движение, поняли, что надо приготовиться. Жаль, Виктор ранен и нет у него обычной скорости движений. Его боевая сноровка сейчас очень бы пригодилась. Сосновский выхватил пистолет и, разворачиваясь на корточках в сторону немцев, выстрелил в ефрейтора. Выстрел прозвучал глухо и сухо, как щелчок бича, отдавшись эхом вдоль овражка. Пуля попала обер-ефрейтору прямо между глаз. Он пошатнулся, стал сползать с сиденья мотоцикла и рухнул на землю, не успев издать ни звука.

Немцы схватились за автоматы, но быстрее всех оказался Буторин. Он поднял пистолет и дважды выстрелил в солдата, который с ручным пулеметом сидел в мотоциклетной люльке. Водитель второго мотоцикла не стал терять время на стрельбу, ведь мотор его мотоцикла работал. И немец ничего другого не придумал, кроме как повернуть ручку газа до отказа и, развернувшись на месте, попытаться удрать. Его настигла автоматная очередь Когана. Мотоцикл занесло, он ударился о большой камень колесом люльки и перевернулся, с ревущим мотором и бешено вращающимся в воздухе задним колесом. Четвертый немец, который сидел на заднем сиденье за спиной убитого ефрейтора, соскочил на землю и бросился бежать, петляя, как заяц. Коган рванул с места свой мотоцикл и в два счета догнал беглеца. Немец в отчаянии повернулся к преследователям и вскинул автомат, но Бутрин двумя выстрелами свалил автоматчика. Коган объехал вокруг немца, убеждаясь, что он мертв, и вернулся к товарищам.

— Как ты? — Сосновский подбежал к бледному Буторину, убиравшему за пазуху пистолет.

— Порядок, — морщась от боли в руке, ответил Виктор. — Жить буду!

Все обернулись к Витольду, который послушно лежал на земле и вопросительно смотрел на оперативников. Можно ли уже вставать, или еще необходимо лежать?

Все трое расхохотались, а Сосновский принялся поднимать геолога и отряхивать его. Вообще-то Аристарх Максимович оказался довольно понятливым и мужественным человеком. За все время, как он оказался среди оперативников, он ни разу не показал себя трусом и паникером. Он старался делать все, что ему велели, и ни разу не подвел своих новых товарищей.

— По коням! — крикнул Коган, подъезжая к убитому ефрейтору, вынимая из его подсумка полные магазины и засовывая их себе за пазуху.

Сосновский завел мотоцикл и уселся на сиденье, когда к нему подошел Витольд. Профессор не стал забираться в мотоциклетную люльку, а схватил Михаила за локоть.

— Вы что, профессор? — не понял оперативник. — Что с вами? Садитесь быстрее!

— Нет, нам нельзя наверх! — торопливо заговорил геолог. — Я помню карту местности. Поверху нам к воде не добраться, там все ровно и обрыв. Мы там окажемся как на ладони у немцев, и нас просто перестреляют. Там же бой идет.

— Какого черта, Аристарх Максимович! — крикнул подъехавший Коган, услышавший слова геолога. — Прорвемся! У нас нет другого выхода!

— Так я как раз говорю о другом выходе, — устало улыбнулся профессор. — По оврагу надо, по оврагу. Он выходит к Волге, крыльями расходится в разные стороны. Там рыхло, там конус выноса, переувлажненная часть и обилие кустарника. До воды метров пятьдесят. Я не думаю, что немцы в овраге вырыли окопы…

Оперативники переглянулись. Они привыкли думать быстро и быстро оценивать меняющуюся обстановку. То, что говорил Витольд, могло быть правдой. Оно должно было быть правдой, потому что он был геологом и многое знал. И пусть это не геологическая карта, но человек умел ее читать, разбираться в рельефе местности. Он ведь провел в экспедициях большую часть своей жизни.

— Бегом! — принял решение Буторин и стал выбираться из люльки.

Коган молча подхватил его, помогая. Сосновский нахмурился, но потом решил, что сейчас вполне можно и даже стоит верить геологу. Он бросился к убитым немцам, стащил с одного из них поясной ремень с подсумком с полными магазинами, а с другого кожаную сумку с двумя гранатами-«колотушками». Сумку с грантами и патроны он бросил Витольду. Профессор совсем не умел стрелять, и лучше всего его помощь будет как носильщика, а не стрелка.

Они бежали вниз по дну оврага к едва видневшемуся в дымке тусклому отсвету воды. Ноги вязли в рыхлом грунте. Геолог спотыкался, задыхаясь от такого бега, раненая рука Буторина горела огнем, но они бежали, не оглядываясь, вбирая в себя каждый глоток воздуха, пахнущего Волгой. Не прошло и нескольких минут, как сзади, с верховьев оврага, раздался истошный крик по-немецки. Потом — резкая отрывистая команда, и вдогонку оперативникам обрушился шквал автоматного огня.

«Только не пулемет, только не пулемет», — думал Буторин, сбегая вниз по днищу оврага и придерживая раненую руку, которая отзывалась нестерпимой болью при каждом толчке.

Впереди было какое-то странное сужение оврага, а затем поворот. Что было за ним, никто не знал, но сейчас уже повернуть назад или принять другое решение, изменить их план было невозможно.

— Ложись! — крикнул Сосновский, круто разворачиваясь назад и вскидывая автомат. Несколько пуль едва не задели его, просвистев рядом. Он прижал к плечу железный приклад «шмайсера» и дал несколько коротких очередей вверх по оврагу, старясь не столько убить кого-то из фашистов, а хотя бы не дать им какое-то время стрелять прицельно. Главное проскочить этот неудобный участок местности.

За поворотом оперативники увидели берег! Спасительный или несший смерть, этого узнать было нельзя. Это была цель, и они ее достигли. Берег был обрывистым, глинистым. Внизу темно-серая, широкая, могучая вода, которая еще недавно казалась спасением. Пули, пролетая мимо людей, летели вниз, с брызгами били в воду, поднимая белые фонтаны. Небольшой обрыв, а внизу вода, спасительная, потому что обрыв хоть на несколько минут скроет беглецов от преследователей, а потом… Потом вон к той подтопленной барже в ста метрах от берега.

— Вперед! К воде! — заорал Коган, поднимаясь во весь рост и толкая вперед Витольда, подхватывая обессилевшего Буторина. — Прыгаем! Вашу мать, да прыгайте же!

Этот последний рывок был самым страшным. Казалось, сама смерть дышала им в спину. Сосновский, добежав до обрыва, столкнул вниз Витольда, увидел, как прыгнули Коган с Буториным, а потом Михаил остановился у самого края и развернулся лицом к преследователям. На мгновение он увидел бегущие к обрыву фигуры в серо-зеленых мундирах. Он вскинул трофейный автомат и с ненавистью выпустил в них длинную, до последнего патрона в магазине очередь. Немцы шарахнулись в разные стороны, кто-то упал, то ли раненый, то ли просто пытаясь укрыться от пуль.

А потом он шагнул в пустоту. Холод объял его, проник под мундир, заставив вздрогнуть. Он погрузился в темноту, в булькающую тишину, нарушаемую лишь глухими всплесками пуль. Всплыл, отчаянно работая руками и ногами. Рядом, отплевываясь, барахтался Витольд. Барахтался, но плыл. Сосновский стал подталкивать профессора и поплыл рядом с ним к барже. К его большой радости, Буторин и Коган были уже впереди и набрали хороший темп. Сосновский крикнул всем:

— Плывем к барже! Только плывем! Держимся, ребята…

Ударившаяся в воду рядом с ним пуля заставила нырнуть, и Сосновский хватанул открытым ртом воду. В голове сразу помутилось, горло сжало, как тисками, и он рванулся наверх, к воздуху, солнцу, чувствуя, как солдатские сапоги тянут его вниз, в речную пучину… «Что же ты, Волга, ты же родная нам… ты же матушка…»