Двигаться на север оказалось не легче. Дороги были пустыннее, но контроль тщательнее — тыловые службы, полевые жандармы. Дважды пришлось сворачивать, чтобы избежать встречи с немцами. На третий раз бронетранспортер на пустой дороге уткнулся в разрушенный мост, когда сзади подошли несколько грузовиков. Немецкий шофер крикнул Сосновскому, стоявшему у пулемета, что надо уходить влево, там налажен понтонный мост. Это ближайшая переправа в этом районе. Сосновский поблагодарил, помахал рукой, а потом присел, чтобы глянуть вместе с Буториным на карту. Ясно, что понтонный мост могли организовать лишь у деревни Свича. Там самое узкое место и пологий спуск к реке на обоих берегах. Очевидно было и другое, что у понтона могли быть подразделения, которые осуществляют охрану и контроль за проездом. После встречи с мотоциклистами оперативники стали опасться, что немецкому командованию уже стало известно о немецком бронетранспортере, который атакует своих. Значит, он захвачен русскими диверсантами.

— Смотрите. — Коган указал пальцем на карту. — А если нам увязаться за этими грузовиками, а потом уйти влево и вернуться на пару километров назад? Вот здесь изгиб реки, плес. Мне кажется, что здесь мелко. Может быть, для машин и плохое дно, но мы сможем пройти этот брод на гусеницах.

— Один раз уже прошли по камням, — с сомнением покачал головой Сосновский. — У этой немецкой техники сомнительная проходимость. Конечно, они же проектировались для Европы, для европейского театра военных действий. Где уж немецким инженерам было предвидеть наши дороги, грязь непролазную и дикие расстояния, которые в Европе и представить трудно.

— То есть ты против? — сделал вывод Буторин.

— Нет, не против. У нас мало времени, надо рисковать и двигаться быстро. Иначе вычислят наше местоположение и окружат территорию, не вырваться.

Буторин вывел машину на дорогу и поехал замыкающим в немецкой колонне. Пару раз они видели мотоциклы фельдполиции, но те просто проводили колонну взглядом. Через пятьсот метров Буторин свернул и увел бронетранспортер в сторону. Развернувшись, он погнал машину напрямик по степи, пользуясь тем, что местность здесь была пересеченная различными преградами, а потом можно было попытаться уйти в сторону реки по небольшой балке, которая скроет машину от посторонних глаз. В балке почва была песчаная, от которой почти не поднималась пыль.

Группу машин-бензовозов оперативники увидели неожиданно. Там на песчаном дне балки бульдозерами немцы сделали круговой обвал, отделив от окрестных территорий ровную песчаную площадку размером с футбольный стадион. Там уже была натянута колючая проволока, поднялись недавно построенные вышки охраны. К сожалению, все это оперативники разглядели слишком поздно. На несколько мгновений открылась эта картина, и тут же впереди появился обер-лейтенант, направившийся с поднятой рукой навстречу бронетранспортеру, приказывая остановиться.

— Стой, Витя, освободи мне место, — тихо сказал Сосновский и полез вниз, занимать место водителя. — А вы все ложитесь на брезент и изображайте мертвецов. Да быстрее же!

Решение Сосновского было неожиданным и даже в какой-то мере нелепым, но иного выхода не было. Подсунув под брезент автоматы, а под себя пистолеты, Буторин и Коган растянулись на брезенте. Рядом с ними бледный от страха Витольд тоже улегся лицом вниз. Вид лежавших в кузове двух советских командиров и гражданского мог впечатлить. Но для этого Сосновский должен вести себя очень убедительно.

Когда офицер подошел, Сосновский в немецком френче сидел за рулем бронетранспортера, откинув бронированную створку бокового люка. Обер-лейтенант глянул на солдата, заодно попытавшись заглянуть в кабину, но, кроме водителя, никого там не увидел.

— Документы! — приказал он коротко. — Куда следуете?

Сосновский полез в нагрудный карман за документами, радуясь, что он хоть больше Когана похож на фото солдата, убитого Борисом у реки. Солдат из поста охраны подошел к бронетранспортеру следом за офицером и остановился в двух шагах, держа автомат на изготовку. «Строго тут у них», — подумал Сосновский и заговорил с обер-лейтенантом, рассматривающим его документы. Он стал объяснять, что где-то перепутал поворот. У этих русских нет дорог, и разобраться очень трудно. Ему велено доставить в штаб по просьбе офицера абвера тела убитых русских, которые пытались выйти из окружения и чуть было не убили генерала вермахта.

Офицер слушал, никак не выражая своего отношения к этой новости. Сосновский, как человек, который долго молчал в одиночестве и пытается выговориться, не умолкал, рассказывая выдуманные обстоятельства того самого «нападения русских». Солдат с автоматом, повинуясь еле заметному знаку обер-лейтенанта, обошел бронетранспортер, поставил ногу на гусеницу и заглянул в кузов. Теперь уже Сосновский замолчал, прислушиваясь к тому, что происходит или может произойти за его спиной. Пистолет лежал рядом, под его правым бедром. Выхватить его и выстрелить в обер-лейтенанта было делом одной секунды. Время тянулось так, как будто стало резиновым.

За спиной было тихо. Сосновский еле сдержал облегченный выдох, когда к обер-лейтенанту подошел его солдат и молча встал рядом. Молча. Значит говорить не о чем, все соответствует рассказам водителя. Трупы.

Офицер не возвращал документы. Он опустил руку с документами вниз, а свободной рукой указал вниз, в сторону площадки перед забором из колючей проволоки.

— Подъезжайте к вышке и остановитесь там. Выйдите из машины и ждите указаний, — приказал он и сделал шаг в сторону, пропуская бронетранспортер. Ну вот и все. Без боя не вырваться. А у них тут охраны не меньше батальона!

И тут произошло то, чего никто не мог ожидать, предполагать. Гул авиационных моторов вдруг накрыл лес. В белесом знойном небе вдруг появились самолеты. Они шли с востока звеньями. Большие, двухмоторные, и на крыльях было не разглядеть знаков. Головы задрали все, даже «мертвецы» в кузове бронетранспортера. Откуда-то сбоку выскочили истребители, но до больших самолетов они не долетели, схватившись в воздухе с другими истребителями. Воздух, кроме гула моторов, наполнился еще и резкими звуками пулеметных очередей, воем моторов на предельных оборотах. А большие самолеты — бомбардировщики — плавно развернулись и встали на боевой курс. «Так ведь это же наши», — догадался Сосновский. Протяжный и жуткий свист летящих бомб заставил всех присесть. Там, где на песке стояли бензовозы, разбегались люди, кто-то прыгал в отрытые спасительные щели в земле, гулко стали бить зенитки…

Первые бомбы упали на краю балки, там загорелись какие-то деревянные сараи, в небо взлетели черная земля и обломки бревен, а потом со страшной силой по барабанным перепонкам ударил звук взрыва и половину неба окрасило зарево. Первая бомба угодила в резервуары с бензином. Сосновский посмотрел на обер-лейтенанта и его солдата. Оба присели на корточки, раскорячились на земле, с ужасом глядя на то, как вся эта балка превращается в сплошной огненный смерч.

— А, мать вашу! — в полный голос крикнул Сосновский, зная, что его никто не услышит.

Он выхватил из-под бедра пистолет и выстрелил в офицера. Тот моментально повалился на бок и замер. Солдат не услышал и не понял, что произошло. Сосновский прицелился и выстрелил еще два раза. Солдат оглянулся и рухнул в нелепой позе на дорогу. Пришлось вылезать наружу и подбегать к мертвому офицеру, чтобы забрать документы. Объяснять и кричать товарищам, чтобы это сделал кто-то из них, было бесполезно. Все горело и взрывалось. Жар стоял такой, что, казалось, сейчас на голове загорятся волосы. Сосновский поспешно снова забрался на место водителя и развернул бронетранспортер. Он гнал его по дороге назад, к тому броду, который наметил Буторин. Гнал и орал во весь голос русские песни про «дубинушку» и «из-за острова на стрежень». Остановил он бронетранспортер только в лесочке в пойме речушки, где их было не видно со стороны дороги и с противоположного берега.

— Вот это дали наши копоти! — крикнул Коган, когда затих мотор бронетранспортера и вокруг наступила тишина. — Посмотрите, какой дымище стоит. Все небо заволокло в округе!

— А что там с проверкой документов? — спокойно спросил Буторин. — Нас заподозрили?

— Кто заподозрил, тот уже никому ничего не расскажет, — успокоил Виктора Сосновский. — Мне кажется, эти документы с моей физиономией в комплекте могут еще сработать разочек-другой, когда другого выхода не будет. Но как нам наши летуны сегодня помогли. Прям в темечко хочется каждого расцеловать.

— Не всех, Миша, — вдруг каким-то странным голосом сказал Коган, стоя в кузове и глядя на клубы дыма.

Все сразу обернулись и замолчали. В степи горел и дымил хвост разбившегося самолета. Даже на таком расстоянии было понятно по хвостовым стабилизаторам, что это советский бомбардировщик Пе–2. Самолет только что сбили, но в воздухе не было видно куполов парашютов. Значит, летчики погибли вместе со своей машиной. Оперативники и геолог стояли молча, мысленно произнося слова благодарности летчикам за их подвиг, за то, что своим подвигом они не только врагу нанесли страшный урон, но и фактически спасли своих товарищей здесь, в тылу. Вечная вам память, герои.

Буторин решил, что здесь, в этом укромном месте, стоит провести сутки. Возможно, что сейчас по тылам немецкой армии пустили рейдовые группы, которые ищут неуловимый бронетранспортер, на котором разъезжают русские диверсанты. Накал поиска всегда приходится на первые дни, и только потом он спадает и все превращается в рутинное мероприятие. То, что произошло совсем недавно, оперативники расценивали как простое везение.

— Везения не бывает в природе, — неожиданно включился в ночной разговор под звездами Витольд. — В природе все взаимосвязано, природа — это прежде всего система. Деятельность человека — это тоже система. Весь мир — многоуровневая система. Знаете основной закон природы, с которым знаком каждый естествоиспытатель, но не всегда о нем знают люди других профессий или видов деятельности? Это закон причинно-следственной связи. У всякого явления есть причина. И у каждого явления существуют последствия. Ветер дует не просто так — это продукт взаимодействия многих факторов. И каждый из них тоже продукт взаимодействия других факторов этой системы. А второй закон природы звучит так — причина никогда не бывает одна. У всякого явления существует набор взаимодействующих причин. Так что ваше везение — это лишь закономерный результат определенных факторов, которые и привели к нему.

— Например? — улыбнулся Коган. — Пролейте свет на этот вопрос!

— Почему вам везет, почему вы уже долгое время выполняете самые сложные, как я понял, задания командования. Потому что вы приобрели опыт в предыдущих ваших делах, у вас есть природные данные, так сказать, показания к этому виду деятельности. Вы неосознанно, почти интуитивно выбираете тот или иной способ достижения результата, совершаете тот или иной шаг на войне, потому что они подготовлены вашим опытом, вашим умением оценивать ситуацию. И все, что вы называете результатом везения, является всего лишь результатом сочетания различных факторов-причин.

— Вот так! — развел руками Сосновский. — И никакой вам романтики, и полета фантазии, и веры в сверхъестественное. Голый прагматизм, основанный на чисто научной теории. Сухой и безжалостной! А ведь так приятно было ощущать себя счастливчиком, баловнем судьбы, везунчиком, которого оберегает само небо или другие сверхъестественные силы. И вот на этой грустной ноте, в состоянии переживания краха всех мечтаний и душевных порывов, я иду спать, потому что через два часа мне менять на посту Бориса.

— Да, — неожиданно сказал Буторин, когда они остались с Витольдом вдвоем. — А ведь даже такой сухой прагматик, как вы, имели семью, любили жену и дочь, были счастливы, как и любой другой человек вне науки, вне ваших сухих догм и доказательств.

— Странно, но работа и семья не смешиваются, — ответил геолог. — Они взаимно дополняют друг друга. Счастлив в семье — и работа спорится, ты спокоен за свой тыл и полностью отдаешься работе. И наоборот, когда у тебя все ладится на работе, когда там ты на коне и делаешь то, что любишь, без чего не мыслишь себя, то и в семью ты несешь счастье, покой и уверенность. Наверное, так устроена природа. Еще со времен каменного века, когда добытый мамонт, что есть результат работы мужчины, приносит счастье, сытость и тепло в виде шкуры для его семьи.

Аристарх Максимович говорил с иронией, а сам вспоминал события тех лет. Лето 1941 года застало его в сердце Гоби, среди раскаленных, пылающих песков, под лучами расплавленного золота солнца. Витольд тогда был поглощен поисками признаков месторождений нефти и газа, когда до него докатилась весть. Не по радио, его здесь не было, а с оказией — с попутным грузовиком, шедшим из Улан-Батора. Аристарх Максимович хорошо помнил лицо шофера в тот момент, когда он рассказывал. Оно было землистым и испуганным: «Война».

Для профессора Витольда мир раскололся надвое, как трещина, внезапно разверзшаяся под ногами. Одна половина — это жаркая, безмолвная пустыня, каменные слои материнской породы, ее окаменелости, терпеливо ждущие миллионы лет, чтобы рассказать свою историю. Другая — Рига. Рига в мае, утопающая в зелени каштанов. Его кабинет с видом на улицу Элизабетес. Стоящая на подоконнике герань, за которой ревностно ухаживала его дочь Катя. Его жена, Анна, зашивающая перед сном белую блузку, ее светлые волосы падают на щеку. Их квартира, пахнущая кофе, свежей выпечкой и старыми книгами. Это был мир уюта, порядка и тихого счастья, мир, где самое большое волнение — это защита диссертации или школьный выпускной дочери.

Теперь этот мир был отрезан. Отрезан огненной чертой фронта. Письма не доходили. Телеграммы возвращались. Он помнил, как метался тогда по лагерю. Седовласый, интеллигентный, всегда такой собранный, степенный ученый, он метался словно раненый зверь. Он пытался представить: куда они могли эвакуироваться? К родственникам в Псков? В глубь России? Но слухи, страшные, обрывочные, ползли о стремительном наступлении немцев, о котлах, об оккупации. А если не успели, если семья осталась в Риге? А там теперь фашисты! Что с ними будет, что с ними будет?

Месяцы шли. Он вернулся, его отозвали. Но не в Ленинград, куда перебрался его институт, а в прифронтовой город, превращенный в штаб. Он делал что-то полезное — консультировал по геологии рабочие проекты для строительства укреплений, но душа его была там, в неведомой тьме, поглотившей его семью. Он стал молчалив, суров, его лицо покрылось сеткой новых морщин.

И вот недавно, буквально два дня, когда он, пытаясь скрыться от немцев, добрался до своей двоюродной тетки Матрены в Сергиевское, он вдруг получил надежду. Зыбкую, трепещущую, но надежду, которая вернула его к жизни. Женщина сунула ему в руку крошечный, истрепанный клочок бумаги, сложенный в несколько раз. Клочок, который еще в 41-м году ей передал солдат, приезжавший на побывку после госпиталя. И все это время записка ждала Аристарха, потому что Матрена не знала, где его искать, не знала ни его адреса, ни адреса института.

Он развернул его дрожащими пальцами. Ее почерк. Мелкий, аккуратный, но торопливый, сбивчивый. Чернила были фиолетовые, чуть расплывшиеся, будто от капли воды — или слезы.

«Аристарх, родной. Немцы близко. Уезжаем с Катей. Не знаем куда. Пытались на восток, поезда бомбят. Решили пробиваться в Ленинград, к твоему институту, думали, там окажут помощь. Целуем крепко-крепко. Любим. Не волнуйся. Твоя Анна. 28.VI.41».

28 июня. Почти год назад. Они были живы. Они пытались добраться до Ленинграда. Ленинград! Город, который в кольцо взял враг. Город-фронт. Город-голод. Новая тревога, острая, как лезвие ножа, вонзилась в его сердце. Блокада. Он слышал ужасные рассказы. Нормы хлеба. Обстрелы. Голод. Морозы. Его Анна и его хрупкая Катя там. С этого момента его жизнь стала двойным существованием. Внешне — он выполнял свою работу. Внутренне — он жил в Ленинграде, рядом с ними, делил их паек, слышал завывание сирен и разрывы снарядов. Он писал письма в пустоту, в никуда, в надежде, что хоть одно чудом прорвется сквозь кольцо блокады.

Судьба, жестокая и насмешливая, распорядилась так, что он оказался вовлечен в эту ужасную историю, игру могущественных, смертельных, безжалостных сил. Вовлечен тогда, когда еще думал, что семья осталась в Риге. И фашистские агенты умело манипулировали его страхом, его горем, намекая, что его семья в их руках и его желание помогать спасет жизни жены и дочери. Что он мог сделать, что предпринять, когда каждое слово, сказанное любому особисту, даже просто постовому милиционеру, может оказаться смертельным приговором для его семьи. И не с кем посоветоваться, некому излить душу, потому что каждый его шаг мог привести к смерти близких, ужасной смерти.

— О семье думаете, профессор? — спросил Буторин.

Витольд вздрогнул. Он только сейчас понял, что молчит уже очень долго, думая о своем, что их разговор уже давно прекратился и он сидит и смотрит молча в темноту перед собой.

— Думаю, — тихо ответил он.

— Думаете — где они? Как они там справляются, голодают?

— Да, в Ленинграде.

— Ленинград… — протяжно выдохнул Буторин. — Тяжело там, Аристарх Максимович. Очень тяжело. Я был в городе прошлой зимой и своими глазами все это видел. Мужеству и стойкости нашего народа можно только удивляться. Но я уверяю вас, что город выживет, люди выживут. Не все, к сожалению, но город навсегда останется и будет напоминать нам о звериной сущности нашего извечного врага — злобной и завистливой Европы — и о бесконечной силе и мужестве нашего народа. И сейчас, когда идет такая страшная война, война за существование всей страны, всего народа, нельзя думать только о личном, как бы ни больно это было осознавать.

— Я знаю, — прошептал ученый.

Они сидели в темноте, два человека в немецком тылу, объединенные не только общей опасностью, но и общей грызущей тревогой. Ученый, мысли которого обычно парили над миллионами лет, и чекист, чья работа заключалась в сиюминутной жесткой реальности. Сейчас они были равны.

— Они сильные, — вдруг сказал геолог, и голос его окреп. Он говорил это больше для себя, но и для майора тоже. — Анна… она находчивая. Она найдет способ. И Катя… она у меня боевая. Они должны были выжить. Они должны.

Майор молча кивнул. Потом подбросил в огонь охапку хвороста.

— Прорвемся, профессор. Обязательно прорвемся. Узнаете. Все узнаете, когда встретитесь. Обязательно встретитесь.

И они снова замолчали, слушая, как в степи стрекочут сверчки, как изредка тихо шевелит листьями старая ива над их головой. Как в речушке изредка плещется рыба.

Они тронулись в путь еще до рассвета, пока можно было свободно преодолеть шоссе. Немцы в своих гарнизонах соблюдали строгое правило и распорядок дня. Раньше девяти утра и после шести вечера никакие машины из гарнизонов не выезжали, кроме специальных или для выполнения военных операций. Ночью можно было столкнуться только с колонной какой-то, перебрасываемой пешим порядком или на автотранспорте воинской части. Или с рейдовой группой фельдполиции.

Двигатель урчал ровно и уверенно. За рулем сидел Сосновский, пока Коган отдыхал от тяжелого управления бронетранспортером. Буторин стоял в кузове в надвинутой на глаза немецкой каске, чтобы не вызывать подозрения, и в бинокль осматривал окрестности. Дороги недавно разошлись в разные стороны почти под прямым углом. И очень заманчиво выглядела долина между ними, изрытая промоинами, оврагами, низинками и холмами. Тут проехать трудно, разве что только на телеге. Поэтому дороги в свое время и проложили в объезд этой равнины, изъеденной столетиями и тысячелетиями дождей, снегов, морозов и летнего иссушающего зноя. Испытывать проходимость немецкой техники лучше здесь. Время сейчас для группы не играло большой роли. Главное — выбраться, главное — безопасный маршрут.

Бронетранспортер сползал по склону в низинку, где между холмами можно было проехать несколько километров, а потом выбраться на ровное пространство. Скоро можно было подумать и о том, чтобы сворачивать и двигаться в восточном направлении — к Волге. Но что-то Буторину не понравилось. Он еще и сам не понял, откуда, из каких дебрей его опыта возникло интуитивное опасение, как послышался снизу голос Сосновского:

— Витя, посмотри!

Михаил сбавил скорость. И Буторин начал лихорадочно осматривать местность. Следы! Он увидел следы колес грузовика. Что тут делать грузовику, тем более сейчас? После первых двух дождей от следа ничего не останется, щебень потоком воды разровняет снова. И цвет он приобретет первоначальный на самом солнцепеке.

— Миша, стой! — рявкнул Буторин, увидев несколько пятен впереди по ходу бронетранспортера.

Рыхлая земля, еще не подсохшая окончательно, среди выгоревшего на солнце ровного слоя мелкого природного щебня, вымытого годами из донской земли. Минное поле? Здесь? Против кого? И тут же стало ясно, против кого здесь установили мины, кого здесь ждали в этом месте, удобном, чтобы прокрасться на север, минуя дороги.

— К бою! — успел крикнуть Буторин, бросаясь к пулемету и прижимая его горячий приклад к плечу. — Миша, уходи вправо, за холм!

Из зарослей кустарника и мелкого ивняка ударил пулемет и захлопали винтовочные выстрелы. Пули били в броню машины, высекали искры, рикошетили и с истошным визгом улетали куда-то в сторону. Буторин водил стволом пулемета и бил по целям, которые успевал увидеть. Вспышка выстрела, шевеление куста. И среди этой какофонии, натужного рева двигателя бронетранспортера гулко и зловеще ударил выстрел. Буторин сразу ощутил удар в корпус машины и скрежет, с которым пуля или снаряд проломили, прогрызли броневой лист где-то внизу. Виктор присел, глядя на Сосновского, но тот, стиснув зубы, с силой крутил руль тяжелой машины, уводя ее из-под обстрела. И тут же новый удар, и мотор сразу потерял тягу.

Мотор еще продолжал выть, но это был уже вой раненого, умирающего сильного зверя, которого силы оставляли постепенно, который не хотел умирать и цеплялся еще за жизнь, за чахлый дерн степи. В воздухе запахло горелой проводкой, бензином. В бронетранспортер било немецкое противотанковое ружье. И его тяжелая крупнокалиберная пуля угодила в двигатель. Еще удар, и Буторин почувствовал толчок в левую руку выше локтя. Рука сразу странно онемела, а потом по ней стала расплываться тупая нестерпимая ноющая боль. Осколок пули и брони все же ранил его.

— Прыгайте, уходите под прикрытием брони, — хотел громко крикнуть Буторин, но получилось у него это довольно слабо.

Коган сразу почувствовал, что произошло. Он схватил геолога за плечо и сунул ему в руки две коробки с лентами для пулемета. На шею повесил два ремня с магазинами для немецких автоматов и подтолкнул его к задней двери бронетранспортера.

— Выпрыгивай! — крикнул он Витольду в ухо. — И сразу за машину. И падай, жди меня! Пошел!

Сосновский выбрался в кузов, увидел, как Борис перевязывает руку Буторину, и сразу бросился к пулемету. Михаил стрелял с ожесточением, резко разворачивая на турели пулемет. Он успел увидеть длинный ствол немецкого противотанкового ружья, стоявшего в кустарнике на сошках, и всадил туда сразу длинную пулеметную очередь. Видать, от этой очереди досталось и еще кому-то, потому что несколько солдат вскочили и бросились менять позицию. Офицер мелькнул, размахивая пистолетом, приказывая обходить бронетранспортер сзади. Сосновский сразу же довернул ствол пулемета и изрешетил кустарник в том месте, где только что появлялся офицер. Пулемет замолчал.

Буторин смог сам выпрыгнуть из бронетранспортера. Коган и Сосновский чуть задержались, чтобы снять с турели пулемет и вытащить его наружу. Михаил схватил Когана за руку и притянул к себе.

— Боря, я их удержу, не дам зайти сбоку, а ты уводи Виктора и геолога, но держитесь так, чтобы между вами и немцами был корпус машины.

— На гранату, — протянул Коган «лимонку». — Как только лента в пулемете закончится, бросай на бензобак. В дыму и огне догонишь нас, и мы уйдем в соседнюю балку.

Мысль была хорошей. На открытой местности просто так уйти от стрелков не получится. Хорошо еще, что Сосновский увидел следы и остановил машину метрах в двухстах от засады гитлеровцев. В упор с короткого расстояния они бы русских изрешетили уже давно. И забросали гранатами. Сосновский лег под корпус машины и открыл огонь. Грохот вокруг него стоял такой, что Михаилу казалось, что он оглохнет теперь до конца жизни. Хотя «конец жизни» прозвучало в его мозгу довольно зловещей формулировкой. Пули били в землю возле него, били в броню машины над ним, рикошетили от гусениц.

Пулеметная лента закончилась довольно быстро и, как всегда, в самый неподходящий момент. Сосновский отстегнул коробку с лентой, убедился, что лента пуста, и резко отбросил ее со злостью в сторону. Он пополз назад, потом развернулся и, волоча за ремень пулемет, поспешил догонять товарищей. Так, двадцати метров хватит… и тут же несколько пуль взрыли землю возле него. Одна едва не попала Сосновскому в голову. Он ругнулся и откатился в сторону, под прикрытие гусениц. Вытащив гранату, он выдернул кольцо и поморщился. Хоть миг, но это миг прощания. Ты вражеская машина, но служила ты исправно, помогала, как друг. Прости и сослужи последнюю службу.

Граната взлетела на воздух и со стуком ударилась об металлический пол в кузове бронетранспортера, покатилась к стенке, где между отсеком водителя и кузовом под полом располагался бензобак. Там было еще литров двадцать горючего, а все остальное — пары бензина. Сосновский еще немного отполз и лег, закрывая руками голову. Раздался взрыв, и мгновенно следом рвануло так, что сорвало половину кузова бронетранспортера и в небо ударила струя огня. Оглохший, почти ослепший от вспышки Сосновский вскочил и побежал. Он не видел, куда бежать, но сейчас нужно было отбежать как можно дальше, пока огонь и дым скрывали его и товарищей от фашистов. Подальше. Вон до того овражка, а потом влево за холм.

Когда Сосновский упал и его схватили чьи-то руки, он попытался сопротивляться, но сразу узнал Когана. Отплевываясь и откашливаясь, он полежал немного на траве, гадая, вырвет его или нет. Но, кажется, обошлось. И только теперь, когда Коган еще и полил ему на голову воды из фляжки, Михаил смог оглядеться. Коган сидел рядом и смотрел на него с подозрением. Наверное, пытался понять, ранен Сосновский или нет. Витольд, обвешанный подсумками, дышал тяжело и был бледен. Но еще более бледным был Буторин. Борис перетянул ему руку выше раны, остановил кровь. Но шок от ранения еще не прошел. Буторина бил озноб. «Инвалидная команда», — подумал Сосновский и решил, что надо выпрямиться, расправить грудь, чтобы товарищи почувствовали себя увереннее. И тут его все же вырвало. Надышавшись испарениями бензина, гарью, горелой взрывчаткой, он не смог сдержать позывов, и его выворачивало на траву несколько минут. Потом Михаил повернулся и лег на спину, улыбнувшись.

— Тащить тебе сразу троих, Боря. Готовься.

Они двинулись и шли довольно быстро, учитывая, что дорога шла по склону вниз. Бутрин поглаживал рану и шел вторым за Коганом. Борис то и дело оборачивался на друга, но Виктор только ободряюще кивал, мол, все нормально, иду. Геолог послушно тащил патроны, включая и последнюю коробку с пулеметной лентой. Сосновский немного пришел в себя и шел теперь бодро замыкающим, повесив пулемет на шею и держа в руках «шмайсер». Он оглядывался чаще других, стараясь не пропустить момент, когда немцы выйдут на прямую видимость. Но пока врага было не видно и не слышно. Видать, зализывали раны и не решались соваться к русским. Осмотрели бронетранспортер, не нашли тел, но посчитали своих убитых. Наверное, и того офицера, который размахивал пистолетом. Теперь они по рации требуют помощь и рассказывают, куда пошли русские. Да, теперь уже пошли пешком.

Прошло уже несколько часов, а преследования так и не было. Это давало хоть какую-то надежду, что немцы потеряли русских, ищут не в тех местах. А может, в той засаде не было рации, и немцы не связались с командованием. Или была, но ее повредило пулей. Все может быть. И не важно это, нужно просто идти, уходить как можно дальше. Чем дальше, тем больше шансов выжить.

Степь дышала августовским зноем, словно раскаленная печь. Воздух над целинными травами колыхался, струился, искажая очертания далеких курганов. А в ушах еще стоял грохот взрыва, треск пулеметов и ликующие вопли немцев, подбивших их бронетранспортер. Хотя воплей, кажется, не было, это уже фантазии, которые будила злость в груди. Теперь они были пешими, затерянными в бескрайнем море ковыля и полыни.

Четверо. Трое военных и один ученый. Неутомимый Коган по-прежнему шел первым. Он крутил головой, успевая посмотреть на идущего следом раненого Буторина, на горизонт, на небо. За ним, почти неся на себе, вел раненого майора Сосновский. Виктор, могучий богатырь еще неделю назад, сейчас был бледен как полотно. И его седая ежиком шевелюра только подчеркивала смертельную бледность лица. Михаил давно уже отдал пулемет Витольду и вел раненого товарища, положив его руку себе на шею. Рана от осколка, пробившего руку выше плеча, хоть и была перевязана, отняла силы. Буторин тяжело дышал, и каждые полчаса они останавливались, чтобы дать ему глоток теплой, пахшей бензином воды из фляги.

Нелегко давался этот путь и профессору Витольду. Пожилой, седовласый, в разорванном на плече пиджаке, он казался призраком, затерявшимся на поле брани. Его мир — это не только карты, геологические образцы, тишина библиотек. Он до последнего ездил по экспедициям, работал много и энергично. Но одно дело экспедиция, маршрут, на котором тебе помогают рабочие. А другое — вот этот ад, это пекло, смертельная погоня. Ноги голодного и немолодого ученого уже явно отказывались слушаться, горели огнем. Он шел, опустив голову, глядя на пыльные сапоги Сосновского, и думал только об одном: как сделать следующий шаг. Еще один. И еще.

День был их врагом. Каждый холм, каждая балка таили угрозу. В степи нет укрытий. Они шли, пригибаясь, используя редкие складки местности — сухие русла ручьев, заросли терна. Солнце жгло немилосердно. В глазах стояли черные круги. Пот, смешиваясь с пылью, заливал глаза и стекал по шее грязными ручьями.

— Держись, Витя, — хрипел Сосновский, чувствуя, как тяжелеет тело Буторина на его плече.

— Я… держусь, — сквозь стиснутые зубы выдавливал оперативник.

Его рука, перевязанная потемневшим от крови и пыли бинтом, багровела и пульсировала тупой раздирающей болью. Геолог отставал. Он спотыкался о невидимые кочки, и мир перед ним плыл, расплывался в мареве жары. В ушах звенело. Ему вспоминалась прохлада аудитории, шелест страниц, запах мела. Донская степь… Сколько он писал о ней статей, о ее геологическом прошлом. Но он не знал, что она может быть такой безжалостной, такой бесконечной.

Вся надежда сейчас была на Когана. Борис, как волк, чуял опасность. Он поднимал руку — и все замирали, вжимаясь в горячую землю. Вдали, на гребне холма, показывалась черная точка немецкого мотоцикла с коляской. Слышался отдаленный рокот моторов. Они лежали, не дыша, чувствуя, как бьются их сердца, готовые вырваться из груди. Преследователи были близко. Очень близко. Или это просто группа мотоциклистов, просто колонна машин?

Ночь пришла не как спасение, а как продолжение кошмара. Жара сменилась пронизывающим холодом. Звезды, яркие и безразличные, усыпали бархатный купол неба. Они шли, уже не видя дороги, почти на ощупь. Ноги были ватными, тело ломило. Усталость была такой сильной, что хотелось лечь, закрыть глаза и забыться. Хотя бы на минуту. Профессор Витольд падал. Он не помнил, как это произошло. Просто земля ушла из-под ног, и он рухнул в колючую траву. Лежать было блаженно. Даже холодная земля казалась мягкой периной.

— Встать, — услышал он над собой жесткий, как сталь, голос Когана. — Встать, профессор. Лежать — значит умереть.

— Бросьте меня, прошу вас, — бормотал геолог. — Я вас только задерживаю. Со мной не уйдете. Пристрелите меня…

— Вставайте, иначе я вас понесу на себе, а у меня тоже нет сил. Вы нужны нам живым, Аристарх Максимович… Какого черта тогда мы гонялись за вами по всей степи…

Геолог едва держался на ногах, но Коган все же поднял его. Руки не слушались, ноги подкашивались, но они снова шли, шли в полной темноте при свете только звезд. Буторин, собрав всю свою железную волю, шагал, опираясь на плечо Сосновского, и каждый его шаг был почти подвигом. Они шли, потому что должны были идти. И потому, что за спиной была разоренная Родина, и потому, что в них жила яростная надежда выжить. Они не говорили. Не было сил. Только тяжелое, прерывистое дыхание да скрип сапог по сухой траве нарушали гнетущую тишину степи. Иногда профессор, почти в бреду, начинал бормотать что-то о меловых отложениях, о сарматском море. Сосновский молча слушал, и в этих обрывках научных терминов был какой-то странный отсвет другого, мирного мира, который они защищали здесь, в аду.

И снова ночь. Темнота опустилась на донскую степь, выжженную до трупного цвета, которая и в темноте еще дышала зноем, как раскаленная печь. Но не пройдет и часа, как ночной холод станет забираться под одежду, скользить по земле, как змея. Разводить костер было нельзя, и люди ели хлеб и консервы, запивая водой из фляжек. Коган потрогал лоб Буторина, вздохнул и снял с ремня вторую фляжку. Он протянул Виктору и не попросил, а приказал:

— Два глотка, полных!

Буторин понюхал горлышко, устало улыбнулся и приложился к нему губами, отчего его кадык, поросший недельной щетиной, задергался вверх и вниз.

— Хватит, хватит! — Коган отобрал фляжку, с сожалением понюхал содержимое фляжки и все же закрутил крышку.

Они спали, тесно прижавшись друг к другу, положив в середину раненого Буторина и профессора. И все же ночью почти никто не спал. Всех трясло от холода. К утру группа поднялась немного отдохнувшей. Взошло солнце, и снова воздух стал густым и колючим, пахнувшим пылью, полынью и горелой глиной. Небо, белесое и безжалостное, казалось, придавило к земле все живое. И снова четыре фигуры, темные и оборванные, двинулись через этот вымерший мир, как призраки.

Впереди снова шел Коган. Теперь пулемет нес он сам, потому что Сосновскому приходилось помогать то Буторину, то геологу. Сегодня Виктор шел уже сам. Жар понемногу спал, и он, опираясь на самодельный костыль, шел медленно, но уверенно. Его лицо, покрытое щетиной и пылью, было маской усталости. Левая рука в пропитанном кровью рукаве гимнастерки была туго перевязана и висела на груди. За ним, неся на плече три «шмайсера» и почти пустой вещмешок, шагал Сосновский. Его глаза, впавшие от бессонницы, лихорадочно блестели. Замыкал шествие по-прежнему ученый в разорванном гражданском пиджаке. Он шел, почти не поднимая ног, но все же нес запас патронов к пулемету и автоматам. Они шли молча, берегли силы. В ушах стоял гул от жажды, губы потрескались и кровоточили. Степь колыхалась в мареве, и казалось уже, что сейчас, как в пустыне, начнут мерещиться то синие прохладные озера, то тенистые сады.

Внезапно Коган, шедший чуть впереди, резко опустил руку. Все замерли и опустились, вжимаясь в горячий грунт. Сквозь свист ветра в ушах до них донесся новый, металлический звук — отдаленный, но четкий гул мощного мотора и лязг железа.

— Железная дорога, — сипло прошептал Сосновский.

Они поползли вперед, к гребню невысокой балки. То, что они увидели, заставило кровь стынуть в жилах, несмотря на зной. Внизу, точно ржавая змея, лежала одноколейка. И на ней стоял длинный, вагонов в двадцать, эшелон, состоящий из вагонов-«теплушек» с зияющими проемами дверей. Но не это было самым страшным. К составу, поднимая тучи пыли, подъезжали крытые грузовики. Из них под крики охранников и лай овчарок выгружали людей. Гражданских. Это были женщины, старики, дети. Молодых женщин и ребятишек, плачущих и испуганных, немцы прикладами отделяли от общей массы и грубо заталкивали в вагоны. Двери теплушек захлопывались с сухим, зловещим стуком. Людей набивали так плотно, что казалось, деревянные стенки вот-вот треснут. Воздух наполнился смесью рева моторов, отрывистых команд на ломаном русском, детского плача и лая собак.

Коган судорожно сглотнул, его пальцы впились в сухую землю.

— Детей… — выдохнул он, и в этом слове была вся бездна горя.

Аристарх Максимович, забыв про осторожность, приподнялся, его глаза за стеклами очков были полны ужаса и непонимания. Он смотрел на эту картину как на извержение вулкана — стихийное бедствие, не укладывающееся в рамки человеческого разума. Наверняка он в этот момент остро вспомнил и о своей семье, о своих переживаниях.

Наконец, когда последний вагон был набит до отказа и заперт, раздался резкий свисток. Эшелон со скрежетом и лязгом дернулся с места и, пыхтя, пополз на запад, увозя в своем чреве людей. На путях остались несколько десятков человек — те, кого не взяли: пожилые женщины, несколько стариков. Они стояли, растерянные и притихшие, глядя вслед уходящему поезду, увозившему их детей и внуков.

И тогда эсэсовцы в низко надвинутых на глаза касках с короткими автоматами наперевес, еле сдерживая рвавшихся с поводков овчарок, погнали эту группу. Не к грузовикам, а в сторону, к старому, заброшенному песчаному карьеру, чьи желтые осыпающиеся склоны зияли рядом, как незаживающая рана.

Четверо лежавших на гребне замерли, охваченные предчувствием, леденящим душу. У каждого сердце колотилось так, что, казалось, его стук был слышен сквозь шум ветра.

Немцы построили людей на краю обрыва. Тесной, беспомощной кучкой. Старухи в платочках, старики в выцветших картузах. Они не кричали, лишь тихо, по-стариковски, вздыхали. Прозвучала короткая, отрывистая команда. И тут же, сухо и деловито, затрещали очереди. Два пулемета, установленные на сошках, выплевывали длинные очереди. Словно порыв шквального ветра ударил по группе людей. Они падали, как подкошенные колосья, молча, беззвучно, лишь слышен был глухой шлепок тел о песок. Пыль поднялась столбом, смешиваясь с дымом от выстрелов. Люди падали, и скатывались по песчаным склонам вниз, и там замирали. Некоторые еще были живы. Они корчились внизу, пытались подняться, протягивали руку. А сверху их добивали новыми очередями. Всех. До единого.

Буторин, не в силах сдержаться, сорвал с плеча автомат раненой рукой. Но железная рука Когана тут же придавила его к земле.

— Тише, Витя, не дури! — Его шепот был похож на скрежет стали. — Лежи! Лежи, черт тебя дери!

В глазах Витольда стояли слезы от бессильной ярости. Он видел, как немецкий офицер, небрежно покуривая, прошелся вдоль груды тел и точечными выстрелами из пистолета добивал тех, кто шевелился. Буторин закрыл глаза и уткнулся лбом в горячую землю. Его рана горела огнем, но эта боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось в душе. Геолог отвернулся, и его вырвало. Он лежал, уткнувшись лицом в колючую траву, и его плечи судорожно вздрагивали.

Снизу, из карьера, еще долго доносились редкие выстрелы. Потом стихли и они. Воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь натужным лаем собак и грубым смехом немцев, убирающих оружие. Оперативники лежали, не в силах пошевелиться, прикованные к земле свидетельством чудовищного, немыслимого зверства. Они были солдатами, они видели смерть, но это была не война. Это был конвейер смерти, холодный, расчетливый ад, разверзшийся после ясного августовского дня в донской степи.

Буторин первым поднял голову. Его лицо было серым, как пепел.

— Ползем назад. — Его голос был глухим и безжизненным. — Запомним это. Запомним всё. И живыми дойдем. Чтобы рассказать.

Они поползли прочь от этого места, от этого смрада смерти и пороха. Они уползали, и каждый знал, что этот день, этот час, этот запах смерти, крови невинных навсегда останется в них незаживающей раной, самым страшным уроком, напоминающим о том, с кем они воюют. И за что.