Внутрь они попали через большой пролом в борту баржи. Здесь плескалась вода и было полно нанесенного течением песку. Баржа потому и не утонула, что лежала на отмели в мелком месте. Пули рикошетили от металлических частей, с треском пробивали доски и застревали в древесине. Некоторые пролетали насквозь и с бульканьем уходили в воду.

— Дальше, дальше, — приговаривал Коган, то идя по трюму, то падая в воду на колени, споткнувшись о какой-то хлам.

Сосновский шел последним, откашливаясь и отплевываясь. Он каким-то чудом успел в последний момент не нахлебаться воды, почувствовать под ногами дно и оттолкнуться от него ногами. Еще немного — и конец, понимал он. Значит, не подвела Волга-матушка, дала возможность достать ногами до дна, вытолкнула наверх. Михаил смотрел вперед и радовался, что у Буторина хватило сил с его раной проплыть столько в одежде и в сапогах.

Они перебрались на другой борт баржи, чуть опущенный в воду, и по палубе подобрались к тому краю, который смотрел на берег. Немцы были уже на берегу. Там крутились несколько мотоциклов, командовал какой-то офицер, размахивая пистолетом. С одного мотоцикла по барже открыл огонь пулеметчик. Фонтанчики сразу запрыгали по воде, стали впиваться во влажную древесину борта баржи, запели над головой. Оперативники тут же сползли немного вниз по палубе, чтобы немцы их не смогли увидеть.

— Что они там делают, что за пляски Святого Витта? — спросил Сосновский. — Я не разглядел.

— Надувают ножным насосом две резиновые лодки, — подсказал Буторин, откинувшись головой на доски и закрывая глаза.

— Так, что у нас есть? — засуетился Коган, выкладывая из-за пазухи магазины.

Арсенал получился не очень большой, всего по шесть полных магазинов на автомат и четыре гранаты. Это не считая трех пистолетов и по паре обойм к каждому, но это уже для ближнего боя, когда немцы все же высадятся на баржу, или… чтобы застрелиться. Сосновский отполз в сторону к разрушенной в щепки небольшой надстройке на корме баржи и высунулся, глядя на берег. Лодки спускали на воду, в каждую приготовились садиться по шестеро солдат. Моторов у лодок не было, солдаты разбирали весла.

— Ребята, приготовились! — крикнул Сосновский. — Десант пошел на лодках.

— Рассредоточьтесь, — приказал Буторин, переворачиваясь на живот и беря автомат. — Учтите, что от воды пули рикошетят под таким углом, не берите прицел слишком низко. Бейте по верхней кромке лодки.

Пулемет молотил по барже, почти не переставая. Ясно, что немцы пытаются таким образом подавить сопротивление сбежавших на баржу русских разведчиков. Второй пулемет у них молчит. Значит, готовятся к тому, что первый будет менять ленту, будет ждать, когда остынет раскаленный ствол пулемета. И тогда включится второй. Лодки отплыли от берега метров на двадцать, когда с баржи открыли огонь «шмайсеры». Левой лодке сразу досталось на всю катушку. Трое немцев свалились в воду, теряя весла. Остальные пригнулись, выставляя стволы автоматов и пытаясь открывать ответный огонь. Но лодка крутилась, и прицельно с нее стрелять было невозможно. Кто-то в лодке пытался навести порядок, оставшиеся два весла заработали, выравнивая лодку, но ход она потеряла и еле двигалась. Вторая вырвалась вперед, но тут на нее перенесли огонь с баржи, и она остановилась. Были убиты двое, передняя камера оказалась пробитой, и у лодки стала притапливаться передняя часть. Немцы запаниковали и стали прыгать с лодки в воду и возвращаться на берег, кто вплавь, кто, уже доставая ногами дно, гребли руками что есть сил и шли к берегу. Пули били в воду между солдатами, и еще пара человек погрузились в воду.

Буторин скомандовал прекратить огонь. Результаты атаки были плачевными для немцев. Одна лодка плавала пустой, если не считать три трупа в ней, вторая торчала под углом из воды пустая, поврежденная и жалкая. До берега добралось всего трое солдат, и оттуда снова начал бить пулемет, разбивая в щепки мокрые доски бортов и палубного настила. Оперативники опять сползли пониже, чтобы защититься.

— Так мы долго не продержимся, — покачал головой Коган. — Молотим очередями, как сумасшедшие. Тут бы винтовки помогли. Один выстрел, один солдат. Хорошая экономия патронов.

— Извини, не захватили, — развел руками Сосновский.

— Ладно вам, и так все понятно, — прервал перепалку Буторин. — Впредь будем экономить патроны. Дежурим по одному, следим за попытками выслать новый десант. Стреляем короткими очередями каждый по своей лодке и прекращаем огонь при первых признаках, что лодка отказалась от атаки и возвращается. Профессор, вы человек опытный в экспедициях. Наверняка попадали в передряги во время ваших путешествий. Вам задание: пройдитесь по трюму, посмотрите, из чего можно сделать плот или хоть какие-то вспомогательные средства для переправки на берег. Или одно на всех, или индивидуальные, но четыре штуки.

— Да, я понял вас, товарищ майор, — сразу оживился Витольд, радуясь, что ему не придется снова сидеть без дела и тихо паниковать, не понимая, что происходит, где враг и чего ожидать. — Я еще что хотел вам сказать, Виктор Алексеевич…

— Да? Что? — Буторин повернулся к геологу, ожидая какой-то сентиментальной ерунды, вроде того: «Если меня убьют, то пообещайте…»

— Вы не бойтесь потерять, утопить или подпортить наши с вами схемы. Ну, те, что по памяти я вам рисовал и что мы отмечали с вами на карте. Входы в горизонтальные штреки и тому подобное. Не переживайте, у меня очень хорошая память. Я все запомнил и смогу по памяти снова все восстановить, когда все закончится.

— Хорошо, профессор, — улыбнулся Буторин. — Обязательно восстановим. Вы только не погибните, пожалуйста, а то тогда мы из вашей головы ничего извлечь не сможем. Это ваша главнейшая задача на сегодняшний день — не погибнуть, не дать себя убить. Поняли меня?

— Так точно! — нелепо и совсем не по-военному ответил Витольд. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — с деланой строгостью ответил Буторин и закрыл глаза. Его снова стал одолевать озноб.

Оперативники по очереди стали наблюдать за берегом. Наступила очередь Когана, и Сосновский улегся рядом с Буториным в тени разрушенной рубки баржи. Воздух был густой от запаха гари, горящей нефти и раскаленного металла. Буторин посмотрел на Сосновского, лежащего рядом, на Когана, который с автоматом устроился за толстой балкой на краю борта. Небритые, изможденные, с обветренными, почерневшими от солнца и копоти лицами. Сколько всего пришлось преодолеть, даже оказаться в тылу врага и выбраться оттуда. И вот уже почти у своих, и снова группа оказалась в почти безвыходном положении. Между своими и врагом, между жизнью и смертью.

Везение или невезение, которое так упорно отрицал геолог, но вот подвернулась в самой безвыходной ситуации подбитая немецкой авиацией баржа, полузатопленная, брошенная на песчаной косе. Она лежала на боку, словно раненый кит, ее ржавый корпус наполовину ушел в мутную волжскую воду, наполовину еще цеплялся за жизнь под палящим небом. И у них не оставалось другого выхода, как поплыть к ней из последних сил, цепляться за ее скользкие от тины борта, лезть в затопленный и занесенный песком трюм, на ее покосившуюся палубу. Казалось, самое страшное позади. Но снова всем пришлось срочно убираться в трюм. Да еще с такой скоростью, на какую способен был каждый из четверых смертельно уставших голодных людей.

Этот звук продрался через канонаду, через грохот далекого и близкого боя, он просто врезался в небо. Сначала далекий, нарастающий гул, похожий на рой разъяренных шершней. Он рос с каждой секундой, заполняя собой все пространство, вытесняя воздух. Сердца оперативников замерли, а потом забились в унисон этому леденящему душу вою. Из-за облака, точно хищная птица, пикировал «мессершмитт». Его узкий силуэт несся вниз, неся с собой смерть.

— Вниз! — громко крикнул Сосновский, уже стоя на коленях возле люка на палубе.

Он дождался, когда Буторин пролезет в люк, и провалился за ним следом, упав боком на мокрый песок. Коган был уже здесь и сидел, задрав кверху черное небритое лицо и прислушиваясь к звукам мотора. Первый заход. Оглушительный треск пулеметных очередей, которые, казалось, разрывают сам воздух. Свинцовый ливень хлестнул по барже. Пули с сухим, щелкающим звуком впивались в старые, рассохшиеся доски палубы над их головами. Щепки взлетали в воздух, словно конфетти. Сквозь щели в настиле пробивались тонкие, яркие лучи солнца, и в этих лучах тут же закручивалась взметнувшаяся древесная пыль. Доски, за которыми они прятались, были толщиной в пару пальцев, и оперативники понимали — это иллюзия защиты. Их, словно масло, прошивали пули, оставляя после себя аккуратные, светящиеся по краям дыры. И некуда было деться. Они вжимались в гнилой пол, чувствуя под собой холодную, стоячую воду. Их мир сузился до этого вонючего трюма, до треска древесины и воя мотора самолета. Казалось, сам дьявол кружит над ними, забавы ради, методично, хладнокровно расстреливая их последнее пристанище. Каждая следующая пуля могла оказаться последней, могла найти свою жертву, кого-то из людей, прячущихся сейчас в трюме баржи.

Второй заход. Истребитель, сделав вираж, вернулся. Теперь он бил по борту. Пули, со страшным скрежетом врезаясь в ржавый металл, оставляли вмятины, срывали куски краски, звонко отскакивали, рикошетя. Одна из них, пробив борт, с воем влетела в их укрытие и, ударив в противоположную стену, упала на пол, горячая и деформированная. Они лежали, не шевелясь, пригвожденные нечеловеческим напряжением. Вся воля, все тело, каждый мускул были напряжены до боли. И снова тишина, и снова удаляющийся звук авиационного мотора. Все?

Но за этим последовал и третий заход… четвертый… Время потеряло счет. Минуты растянулись в часы, часы — в вечность. Казалось, этот кошмар никогда не кончится, что они обречены лежать здесь, под этим хлипким настилом, пока от баржи не останется одно решето, а от них — кровавое месиво. Они слышали скрежет и лязг, когда пули попадали в металлические узлы баржи, и сухой безжалостный стук по дереву. Воздух был густ, дышать было нечем. И вдруг… гул начал отдаляться. Немец, расстреляв боезапас или решив, что дело сделано, сделал последний победный вираж и, покачивая крыльями, ушел в сторону немецкого берега, растворяясь в мареве горячего неба.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она давила на уши, звенела в них. Оперативники даже не сразу рискнули пошевелиться. Потом Сосновский медленно, с трудом поднял голову. Он посмотрел на сквозные отверстия в палубе, через которые теперь лился безмятежный солнечный свет.

— Ушли, — сказал Сосновский.

— Что будем делать, ребята? — спросил Коган. — На берегу никого, но это не значит, что нас оставили в покое. Виктор прав, ночью они постараются нас взять.

— Это точно, — согласился Сосновский. — Ночью немцы точно попытаются в темноте с нескольких сторон добраться до баржи. Или подожгут ее из огнеметов.

И тут из люка показалась голова Витольда. Он испуганно огляделся, а потом, увидев оперативников, улыбнулся, как будто даже облегченно.

— А я все нашел, товарищ майор… товарищи.

— Что вы нашли, Аристарх Максимович? — оживился Буторин, приподнимаясь на локте здоровой руки.

— Там внизу, в кормовой части, что-то вроде склада, — стал рассказывать геолог. Он выбрался из люка, уселся рядом с оперативниками, сложив ноги по-турецки. — Я там нашел два пустых бидона из-под молока и несколько обрезков досок по метру примерно в длину. Их для каких-то шкафчиков или лавок, что ли, заготавливали. Хорошие такие, сухие струганые дощечки. Мне кажется, на этом можно добраться до берега. Нам же нужно немного вниз по течению спуститься, а потом уже к берегу, да?

— Вот исправный служака, — похвалил Сосновский. — Он все понимает. Уже даже тактически мыслит. Браво, Аристарх Максимович! Я вами горжусь!

— Ну полноте, Михаил Юрьевич, — смутился ученый. — Зачем вы так. Я же, как и вы, стараюсь быть полезным. По мере сил, так сказать.

— Не сердитесь, профессор. — Сосновский подвинулся к Витольду и обнял его за плечи, сказав вполне искренне: — Я же не насмехаюсь, я правду говорю. Все от чистого сердца. А то, что звучит это как-то весело, что ли, так обстановка такая, с унынием надо же как-то бороться. Шутка в бою иногда важнее штыка или гранаты. Кто это сказал?

— Суворов? — усмехнулся Коган.

— Нет, это я сказал, — ответил Михаил.

Тьма над Волгой была не просто отсутствием света, а густой, почти осязаемой субстанцией. Вода, черная, как деготь, тяжело вздыхала, приподнимаясь и опускаясь у самого борта баржи посреди реки. Ее железное тело еще хранило тепло прошедшего дня, и снова опускаться в холодную воду не хотелось, как будто приходилось расставаться не с теплом палубы, а с человеческим теплом. Оперативники спускали в самую нижнюю часть палубы свои «плавсредства», старясь не шуметь, не издавать ни стука, ни скрежета. И хоть над Волгой грохотали отзвуки близкого ночного боя, все равно казалось, что любой стук сейчас донесется от баржи над ночной водой до берега. Обрывки веревок, какого-то шпагата и электрической проводки, два пустых молочных бидона и несколько коротких досок теперь стали их единственным шансом выбраться из ловушки.

Все четверо беззвучно сошли в воду и оттолкнулись от борта, чтобы течение понесло их вниз по реке.

— Отталкивайтесь тише, профессор, — прошептал Коган. — Не надо так ногами воду бить. Отталкивайтесь, как лягушка.

Они соорудили нечто вроде плота: два бидона, между ними — несколько струганых досок, найденных в трюме и связанных между собой. Хлипкая, ненадежная конструкция, качающаяся от каждого их движения. Буторин лег на доски грудью, остальные, обхватив бидоны, работали ногами и свободной рукой, задавая направление. Холодная вода коснулась раны Буторина, и его снова накрыл страшный озноб. Сосновский подтянул свое тело ближе к товарищу, взял его под локоть здоровой руки, чувствуя, как трясет раненого. «Вот кому сейчас тяжелее всех», — с болью подумал Михаил.

На миг все четверо перестали шевелиться. Небо как будто разорвалось, и со змеиным шипением ввысь взмыла осветительная ракета. Она повисла в ночном небе, ослепительно-белая, мертвенная. И все застыло в ее неестественном свете. Вода из черной стала масляно-серой, покрытой рябью. Лица плывущих — серые, мертвые. Шевелились блики на мокрых спинах и на жестяных боках бидонов. Казалось, весь мир замер, подставленный под прицел.

— Не шевелитесь! — предупредил Буторин, когда Сосновский попытался поднять его из воды еще немного на плотик.

Ракета медленно догорала, покачиваясь, отбрасывая их резкие, искаженные тени на воду. И неожиданно вокруг воцарилась странная тишина. Где-то на юге раздавались автоматные и пулеметные очереди, но как-то сразу перестала бить артиллерия, перестали греметь взрывы. И в этой звенящей тишине под аккомпанемент собственного громкого сердца они слышали каждый всплеск, каждый шорох. Потом свет погас, и тьма обрушилась снова, еще более густая и слепая. И тут же снова раздался грохот. Снова вспыхивали зарницы над городом, снова била артиллерия и резал ночной воздух светящейся строчкой пулемет.

Свет погас, и оперативники поплыли, загребая руками воду с новой яростью. Пулеметная очередь ударила с берега по реке, трассеры с шипением падали в воду. Светящаяся строчка как будто искала в воде свою жертву. Их уже заметили, это было очевидно. Немцы на высоком берегу не спали. Еще один пулемет ударил длинной очередью по воде. Сначала издалека, наугад. Трассирующие пули, как раскаленные иглы, впивались в воду то справа, то слева, с противным шипением гасли в глубине. И невольно казалось, что от них не было спасения, что вот следующая пуля тебя найдет. И ты беспомощный посреди реки.

— Гребите быстрее, пока темно, — громко сказал Коган. — Энергичнее. Нам бы подальше спуститься, тогда они нас потеряют из виду.

Сосновский и Коган работали еще яростнее. Они были основными гребцами своего плавсредства. Их мощные гребки тащили всю группу вперед и, что было главным, вниз по течению. Еще бы километр, совсем немного, и там, по их расчетам, был изгиб, за которым берег должен был контролироваться нашими.

Раздался другой звук — короткий, всхлипывающий свист.

— Миномет! — успел крикнуть Сосновский и соскользнул с бидона, уйдя с головой в воду.

Разрыв грохнул в полусотне метров. Вода встала стеной. И вокруг по поверхности забарабанили осколки. Что-то острое и горячее скользнуло Когану по предплечью. Он даже не вскрикнул, только замычал от неудовольствия. От того, что его могли сейчас ранить в такой неподходящий момент. Но рука работала, не стала тяжелой, чужой, как при ранении. Значит, маленький осколок, значит, вскользь прошел.

— Боря? — тихо спросил Буторин, почувствовав, что что-то не так с Коганом.

— Пустяки… Плывем! — сквозь зубы выдавил Борис.

— Не могу, силы кончаются, — снова сказал Буторин, и Коган понял, что Виктор не про его возгласы говорил, а о себе.

Коган подтянулся к нему, одной рукой обхватил его за грудь, прижимая к бидону. Буторин пытался работать ногами, но движения стали хаотичными, беспомощными. Дыхание превратилось в хриплые, короткие всхлипы. Силы кончались. Он чувствовал, как леденящий холод подбирается к сердцу, а в ушах стоит нарастающий звон.

— Держись, Витя, держись! Совсем немного осталось! — кричал ему Борис на ухо, но голос его тонул в свисте пуль и в тяжелом биении всплесков воды, поднятых взрывом мин.

Буторин видел все как в тумане. Вспышки ракет казались ему теперь далекими зарницами, пулеметные очереди — треском сухих сучьев. Он цеплялся за сознание, как за соломинку, вспоминая далекий сибирский лес и тихую речку, где он учился плавать мальчишкой. Неужели вот здесь, в этой черной, холодной воде, все и закончится?

— Ребята… — прохрипел он. — Оставьте меня… Плывите сами…

— Молчи! — отрезал Борис, сжимая его туже. Его собственная рука затекла, но он не отпускал.

Коган, сжав зубы, греб ногами, понимая, что его усилия — теперь единственное, что тащит их вперед. Они плыли, сбившись в кучку вокруг двух молочных бидонов, ставших их ковчегом. Трое держали одного, отдавая ему последние капли своей теплоты, своего запаса сил. Пули свистели над головами, плюхались в воду, но теперь они были ниже, их почти не было видно, просто темное пятно на темной воде.

И вдруг Сосновский, приподнявшись над плотиком, прошептал с надеждой:

— Кажется, берег… Там, видишь? Огоньки…

Все, кто был на плоту, даже Буторин, стали присматриваться. Да, впереди и слева, в черной стене берега, угадывались не огоньки, а короткие, отрывистые вспышки. Оранжевые, не белые. Вспышки выстрелов. Своих! И тут же в ответ, с правой стороны немецкой части берега, вспыхнула новая осветительная ракета. Но она была уже далеко позади. Они ее обогнали! Они проплыли этот проклятый километр!

— К берегу! — скомандовал, собрав волю в кулак, Буторин. — Теперь к берегу!

Они из последних сил, отчаянно работая ногами и одной свободной рукой, повернули свою утлую посудину к правому берегу. К Сталинграду. К своим. К надежде. Каждый метр давался с невероятным трудом, но теперь они знали — если повезет, там, за этой черной полосой, уже ждут. Ждут их свои.

Плотик ткнулся в песчаный берег, но ноги людей уже шли по дну, по твердому песку. Падая на колени, кашляя, оперативники вместе с геологом выбрались на берег, мокрые и усталые, и повалились на песок, роняя оружие. Всем хотелось просто лежать и смотреть в небо, пусть там мелькают осветительные ракеты и проносятся полосы трассеров, но это Сталинград, здесь свои. Но лежать нельзя. Особенно Буторину. И нечем поменять ему повязку на руке. Рана снова открылась, в темноте видно, что из рукава снова течет кровь.

— Поднимайтесь, — стал шевелить товарищей Сосновский. — Ребята, профессор, надо идти. Тут нельзя оставаться. В город пошли, искать своих надо.

Оперативники стали подниматься, подбирая с песка оружие и вешая его на плечи, Коган снова подхватил Буторина под плечо и взвалил на себя его руку. Сосновский взял три автомата, чтобы помочь товарищам. Они двинулись по берегу к зарослям, туда, где росли ивы, но тут перед ними появились странные тени, почти сливающиеся с темным берегом. Не сразу, но Сосновский разглядел маскировочные костюмы с капюшонами и автоматы ППШ в руках этих людей.

— Хенде хох! — ужасно коверкая немецкие слова, проговорил невысокий солдат и повел стволом автомата снизу вверх. Как бы подчеркивая свой приказ. — Куда собрались, фрицы?

— Хлопцы, да мы же свои! — прохрипел Коган, едва не уронив Буторина. — Свои мы, вас искали…

— Ну вот и нашли, — рассмеялся второй солдат. — Оружие на землю, руки подняли! И рты закрыли, а то я вам сейчас заткну сам.

Пришлось замолчать в надежде, что скоро все прояснится. Всех четверых солдаты отвели от берега и загнали в какой-то подвал разрушенного дома. Вход и одно окно были плотно занавешены брезентом так, что внутри можно было зажечь масляный светильник, сделанный из гильзы артиллерийского снаряда. Плечистый боец, видимо, командир этой группы разведчиков, уселся на ящик из-под бутылок и рассматривал все, что его бойцы извлекли из карманов пленников, включая и мокрые документы.

— Кто же в разведку с документами ходит, — хмыкнул боец, державший пленников на мушке и заглядывающий через плечо командира на документы.

Командир рассматривал надписи, вглядывался в испорченные водой фотографии, поднося солдатские книжки ближе к огню.

— Вот видите, это же доказательство, что мы не немецкая разведка, а специально шли из немецкого тыла к своим, — стал пояснять Сосновский. — У нас даже раненый.

— Филатов! — Командир повернул голову вправо и позвал во второй раз: — Филатов, раненого перевязали?

— Так точно, товарищ лейтенант, — отозвались из-за угла.

Сосновский вздохнул. Свои. Русские к врагам не относятся так безжалостно, как фашисты. Он с надеждой спросил снова:

— Ну, теперь поверили?

— Конечно. Вы — специальное подразделение вермахта или абвера, набранное из предателей и изменников, которые владеют русским языком. Во время боя, когда был ранен один из ваших, вы сбились с пути и вышли к нам. И попали в плен. Что я вам еще должен рассказать? Думаю, хватит. А теперь вам придется отвечать на наши вопросы. Но не здесь, а в штабе.

— В штабе 62-й армии, — подал голос Буторин, которого завели в эту часть подвала и усадили у стены. — Доведите нас до расположения вашей части и свяжитесь со штабом 62-й армии. Пусть найдут, там должен быть майор Шелестов с документами. Он подтвердит, что мы свои.

Лейтенант внимательно посмотрел на Буторина, потом на Сосновского, Когана, так же внимательно на Витольда, одетого в гражданскую одежду. Потом отрицательно покачал головой.

— Не те песни поете, фрицы. Я знаю почти всех в разведотделе штаба армии. По возрасту вы на солдат не походите. Там все помоложе, покрепче. А командиров я всех в лицо знаю.

— Я не солдат, я майор, — прохрипел Буторин.

— А я генерал, — хохотнул одни из разведчиков в темноте.

— Отставить, — осадил бойца лейтенант. — Связать пленным руки за спиной. Каждый ведет своего. Через пятнадцать минут выдвигаемся.

Их вели по улице, но эта улица больше была похожа на коридор из обгорелых стен. Предатели. Шпионы. Самая гнусная участь. Борис чувствовал, как спину его жжет от ненавидящих взглядов бойцов, видевших в них лишь врагов. И тут обрушился шквал. Немцы, видимо, выследившие группу Когана или просто проводившие ночную вылазку, обрушили на русских яростный огонь. Свист пуль, взрывы гранат, гортанные крики «Хенде хох!» уже по-настоящему. Мир сузился до клочка горящей земли. Но разведчики этого неизвестного лейтенанта оказались ребятами умелыми. Мгновенная реакция — и на улице не осталось ни одного стоящего человека. Каждый занял позицию, каждый открыл огонь в своем секторе стрельбы, по двое разведчики стали отходить по команде лейтенанта под защиту стены крайнего двухэтажного дома.

Буквально минута ночного боя, в котором толком ничего не различить, а разведчики лейтенанта без потерь отошли в дом и забаррикадировали дверь обломками. Пленных, все еще связанных, бросили в углу первого этажа. Лежать было неудобно — вокруг битый кирпич, железо, балки, и всюду пахло известкой и разложением. Бой разгорался. Немцы наседали, чувствуя легкую добычу. Пулеметная очередь прошила окно, осыпав всех кирпичной крошкой. Один из разведчиков, парень Алеша, вскрикнул и схватился за плечо. Его автомат со звоном упал на пол, покатившись к связанным «немцам».

В следующее мгновение Алеша встретился взглядом с Коганом. В глазах раненого бойца не было страха смерти, лишь горькая обида и уверенность: сейчас предатели добьют его и перебьют всех со спины. Он зажмурился, ожидая удара или выстрела.

Но Борис действовал с молниеносной решимостью. Он не стал рвать путы — не было времени. Он кубарем перекатился к раненому, что-то крикнул Витольду, и тот, подбежав, нащупал связанными за спиной руками нож на поясе разведчика и не глядя перерезал веревки Когану.

— Ложись! — Его крик прозвучал на чистом русском языке.

Алеша помогал профессору оттаскивать его от окна, отталкиваясь от пола ногой. А Коган у окна уже открыл огонь по немцам. Короткие, точные очереди били по вспышкам выстрелов за окном, в мелькающие в проемах тени в касках. Немцы, не ожидавшие такого отпора изнутри, залегли. Геолог развязал руки Сосновскому и Буторину, а потом принялся перевязывать раненого разведчика Алешу, разорвав его индивидуальный пакет. Буторин стоял у стены, контролируя угол дома. Сосновский с автоматом убитого немца занял позицию у окна, стреляя короткими очередями. Немцы, рассчитывая, что с этой части дома им удастся легче попасть внутрь и уничтожить русских, оказались на короткое время большой группой на открытом пространстве. И оперативники открыли беспощадный огонь по врагу из окна первого этажа. Буторин из пистолета уложил троих гитлеровцев, которые попытались добраться до окна и бросить внутрь гранату. Из дома вниз тоже полетели гранаты. Вспышки, дым и крики заполнили разрушенную улицу.

Бой стих так же внезапно, как и начался. Немцы, отброшенные неожиданным мощным отпором, отступили. В доме воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и тихим стоном раненого. Сверху бегом спустился лейтенант и осмотрелся в помещении. Картина была более чем понятная, а результат огня «пленных» впечатлял. На улице перед фасадом здания лежали больше десяти фашистов. Оперативники выжидающе смотрели на командира разведчиков. Борис, чувствуя, как дрожь отступающего адреналина сковывает тело, лишь кивнул, вытирая пот и пороховую гарь со лба. Сосновский спокойно менял магазин в автомате, а Буторин подошел к лейтенанту и протянул ему свой пистолет рукояткой вперед.

— Ладно, без обиды! — улыбнулся разведчик, отводя от себя руку Буторина. — Считайте, что проверку прошли. Сами понимаете, не дети. На войне просто так верить нельзя. Тем более на передке.

Больше никаких слов не потребовалось. В пекле Сталинграда, в этом аду из кирпича и крови, они поняли друг друга. Они были своими. Буторин сунул пистолет за пазуху и указал на улицу.

— Надо уходить. Они сейчас осмотрятся и зайдут к нам с двух сторон, а там улицы узкие и соседние дома стоят стена к стене. Не удержаться нам здесь, лейтенант.

Командир подошел к раненому, посмотрел ему в глаза и спросил:

— Ты как, Алеша?

— Нормально, товарищ лейтенант. Навылет прошла. Стрелять могу.

— Будет тебе, стрелок! — по-доброму усмехнулся лейтенант и потрепал парня по голове. — Сейчас еще начнешь говорить, что бросьте меня, уходите! Хлопцы, помогите раненому. Фролов, проверь улицу! Ребята, выходим.

Группа разведчиков, как теперь стало понятно, была не очень многочисленной — всего восемь человек вместе с командиром. Но ребята оказались все боевыми, обстрелянными, и каждый воевал чуть ли не с первого дня войны. Даже самый молодой боец группы Алеша — и тот уже воевал полгода, после того, как в восемнадцать лет добровольцем пришел в военкомат и добился отправки на фронт.

Немцы не заметили, как советские солдаты покинули дом. Наверное, еще не осмотрелись и не решили, как окружить разведчиков. Судя по атаке, это была не немецкая разведка, а штурмовая группа, которой поставлена задача пробраться в наш тыл и занять удобное место для обороны. Обычно за этим следует прорыв больших сил врага на этом участке. Бои в городе развивались примерно по этой схеме. Многие командиры на практике, а не по учебникам осваивали тактику городских боев.

Разведчики торопились. С раненым на руках передвигаться быстро не получалось, но с Алешей всегда находились двое товарищей, которые буквально на руках перетаскивали его через опасные участки и открытые пространства. Оперативники, собрав трофейное оружие и патроны, шли замыкающими. Они не знали города, да и идти вперед в немецкой форме было опасно. Нарваться на другое подразделение в таком виде означало смертельную опасность. Советские солдаты, скорее всего, открыли бы огонь без вопросов и предупреждений.

Буторин ослаб, но старался не отставать от товарищей. Коган всегда был рядом и присматривал за Виктором. Сосновский шел последним, крутя головой на все триста шестьдесят градусов. Он надеялся, что немцы станут ждать утра и не предпримут никаких активных действий, нарвавшись на советское подразделение и понеся потери. Но враг шел вперед, хотя и сохранял осторожность. И когда группа добралась до городской застройки с более широкими улицами, стало светать. И тогда Сосновский увидел немцев. Они двигались двумя группами вдоль улицы, отсекая советских разведчиков от своих. Большого выбора, что предпринять в этой обстановке, не было. Или атаковать немцев, пока они не видели русских, или занимать оборону. Но атаковать с двумя ранеными на руках группу, в которой разведчики насчитали больше тридцати человек, было глупо. Это обошлось бы слишком дорого. Скорее всего, просто все погибли бы в этом бою.

Лейтенант тоже заметил немцев и жестом отдал приказ сворачивать налево на перекрестке и уходить развалинами. Сосновский приготовил две гранаты и немного отстал от других. Сделал он это вовремя, потому что немцы тоже заметили русских и полтора десятка фашистов молча бросились через улицу к соседнему дому, чтобы отрезать русским разведчикам путь к своим позициям. Сосновский размахнулся и швырнул гранату. И как только раздался взрыв, крики раненых, он открыл огонь из автомата прямо в дым разрыва. Немцы заметались и побежали назад. Михаил уложил еще пару человек и только тогда побежал догонять своих.

Пули били в остатки асфальта под ногами, в стены домов, выбивая крошку из кирпича. Сосновский добежал до своих и упал на кучу строительного мусора, меняя магазин в автомате.

— Их там много, лейтенант! — сказал он.

— Здесь тоже. — Командир сплюнул грязную слюну в сторону и указал на относительно целый двухэтажный дом между двумя улицами.

Улицы были широкими, пространство вокруг дома открытое. С начала боев дому порядком досталось: он был уже изрешечен пулями и осколками, но стены его держались. Это была не просто постройка, это была крепость, позиция, лучше которой в создавшихся условиях и придумать было невозможно.

— Раненых в дом! — приказал лейтенант. — Прикрываем!

Немцы поздно заметили, куда ушла советская разведгруппа. И огонь они открыли только тогда, когда уже последние разведчики забегали в подъезд дома. Лейтенант под свист пуль, то и дело пригибаясь, когда пробегал мимо оконных проемов, командовал, расставляя своих бойцов в помещениях и на этажах. Сосновский подошел и спросил, куда встать их группе, но лейтенант покачал головой.

— Нет, ребята, я с вами в рейды не ходил, из одного котла не ел, под одной шинелью не спал. Без обиды. Я не знаю, на что вы способны, не проверял. А тут жизнь на кону. Последний бой выдержали хорошо, но этого мало для полной уверенности в ваших талантах. Будете моим огневым резервом.

Все началось, когда рассвело. К немцам подошло подкрепление, но разведчики были уже готовы к бою. Сначала в небе появилась авиация. С воем пикировали «юнкерсы», сваливая свой смертоносный груз где-то в районе тракторного завода, черные кресты на крыльях заслоняли солнце. От страшных взрывов всего в нескольких кварталах дом содрогался до основания, с потолка сыпалась штукатурка и кирпичная пыль. Затем, в густой пыли, показались серо-зеленые фигуры. Цепь за цепью. «Приготовиться!» — хрипло скомандовал лейтенант.

Бой был адским. Немцы атаковали сразу большими силами. Наверное, не меньше роты. Грохот взрывов гранат, автоматные очереди сливались в один гул и протяжный вой. Нечем было дышать от пыли и запаха сгоревшего пороха. Крики раненых, пулеметные очереди, рев авиационных моторов над головой и артиллерийская канонада оглушали до такой степени, что порой весь мир вокруг казался нереальным. И каждый боец на своей позиции, у своего окна, перебегая от одного окна к другому, думал только об одном: стрелять и стрелять, убить как можно больше врагов и не подпустить к стенам дома, не дать им ворваться внутрь.

Улицы вокруг дома постепенно усеивались телами фашистов, а разведчики все держались. Под прикрытием пыли и дыма бойцы несколько раз выбегали и выползали на улицу, чтобы собрать оружие и боеприпасы для продолжения боя. Давно замолчали ППШ с опустевшими дисками. Теперь с обеих сторон стреляли только «шмайсеры», в обе стороны летели только немецкие гранаты.

К вечеру патроны и гранаты были на исходе. Немцы, не сумев взять дом сходу, откатились, оставив перед позициями десятки трупов. В наступившей зловещей тишине под завывание ветра в разбитых окнах лейтенант мрачно заметил: «Боезапас кончается. До утра не дотянем. Ночью рейд устроим. Нужны патроны».

Оперативники согласились с этим отчаянным решением. Ночью, под покровом кромешной тьмы, Сосновский, Коган и несколько разведчиков поползли на ничейную территорию. Ползли, не дыша, вжимаясь в холодную, пропитанную кровью землю. Руки натыкались на окоченевшие пальцы, скользили по лужам. Они собирали трофеи: немецкие автоматы, попался даже пистолет-пулемет MP–40, цилиндрические гранаты-«колотушки», пачки патронов в холщовых подсумках. Каждая найденная обойма была сокровищем. Каждая граната — шансом продержаться еще час. Они возвращались на рассвете, перемазанные грязью и чужой кровью, но с драгоценной добычей.

Утро началось с новой яростной атаки. Пулемет перемещался на втором этаже от окна к окну и поливал улицу ливнем пуль. С ним оборону держать было уже легче, легче было не подпускать врага близко к стенам. Но немцы, видимо, поняли, что дом взять так просто не удастся, и обрушили на него шквальный минометный огонь. Верхний этаж был практически уничтожен, защитники перебрались вниз, забаррикадировав проемы остатками мебели. И снова атака, и снова оглушающая стрельба, от которой раскалялись стволы автоматов. И снова враг был отбит. Кончалась еда, почти не было воды, но разведчики держались.

Наступила вторая ночь. Все были измотаны до предела. Раны, жажда, нечеловеческое напряжение. И тут, в самой глубокой темноте, перед рассветом, немцы пошли на хитрость. Без криков, без стрельбы, бесшумные тени поползли к дому. Они подобрались так близко, что слышалось их тяжелое дыхание.

«В рукопашную! За Родину!» — крикнул лейтенант и, зажав в левой руке пистолет, правой подхватил лежавшую рядом малую пехотную лопатку. Завязалась дикая, кровавая схватка в развалинах. Света не было, бились впотьмах, на ощупь. Слышался хруст костей, хрипы, матерные ругательства, вскрики. Лейтенант, отбиваясь прикладом от двух немцев, почувствовал, как холодная сталь вонзилась ему в плечо, но тут же могучая рука одного из разведчиков отшвырнула нападавшего штыком. Командир упал и, истекая кровью, продолжал отстреливаться из трофейного «вальтера» в упор. Это был ад, сошедший на землю. Бой длился недолго, но показался вечностью. Немцы не выдержали ярости и отчаяния защитников и отступили, оставив в темноте своих убитых и раненых.

Когда рассвело, в доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием уцелевших. Разведчики сидели, прислонившись к стенам, не в силах пошевелиться. В руках у них были окровавленные ножи, разбитые приклады. Почти все были ранены. Серьезно ранен командир, Алеша подорвал себя гранатой вместе с гитлеровцами. Погибли двое разведчиков, первыми принявшие удар врага на первом этаже. Плохо себя чувствовал и Буторин, у которого снова начался жар. Профессора Витольда, оглушенного, с разбитой головой, извлекли из-под нескольких трупов фашистов. Его спасло то, что он сразу потерял сознание и упал. В темноте его никто не заметил. И теперь Аристарх Максимович, глядя на раненых бойцов, мужественно старался не стонать. Коган принялся перебинтовывать геологу голову, тихо говоря что-то ободряющее.

Сосновский подсел к лейтенанту и заговорил с ним тихо, чтобы не слышали другие.

— Слушай, следующего боя нам не пережить. Надо кого-то отправлять за помощью. Если немцы здесь закрепятся, то в этих развалинах они смогут накопить приличные силы, даже танки, а потом ударить по нашим вдоль Волги и отсечь от воды, от пристаней.

— Вот вы и пойдете, — почти сразу ответил разведчик, как будто давно думал об этом и уже давно принял решение. — Вдвоем. Вы в немецкой форме, язык знаете, вам, может, удастся проскочить. Если свои не пристрелят.

— Вот это и беспокоит, что свои могут шлепнуть сгоряча, — покачал Сосновский головой. — Давай другой вариант, я твоих ребят проведу, немцев отвлеку, выдавая себя за немца, а потом уж они сами дальше, а я вернусь. Тут каждый ствол сейчас на счету.

И тут в утренней дымке послышался нарастающий гул. Не немецкий, а родной, мощный — грохот советских «катюш», залпы которых прокатились где-то позади них. Затем — лязг гусениц и крики «Ура!» на улицах. Подкрепление пришло. Немцы побежали. Разведчики стояли в окнах и кричали, кто как мог, видя бегство фашистов. Две «тридцатьчетверки» появились на улице, остановились и сделали по выстрелу из пушек по немцам, а потом, лязгая гусеницами, отползли назад под защиту стен.

В пролом в стене вошел молодой майор с несколькими бойцами. Он замер, оглядывая страшную картину: заваленные гильзами и осколками полы, стены, испещренные пулями, и несколько изможденных, окровавленных, но не сломленных людей.

— Кто здесь старший? — спросил он и внимательно посмотрел на троих в немецкой форме. Лейтенант, с трудом поднявшись, вытянулся:

— Дом удерживали совместно, товарищ майор. Сводная группа разведчиков.

Михаил вышел вперед и представился:

— Майор Сосновский. Особая оперативная группа Главного управления НКВД. С важными сведениями пробираемся в штаб 62-й армии.

— Хорошо, — кивнул майор. — Забирайтесь на броню. Танки сейчас уйдут в тыл, а мы займем здесь оборону.

Воздух над Волгой был густой, как кисель, — от дыма, гари и пыли, взбитой в ядовитую взвесь разрывами бомб и снарядов. Он въедался в легкие, пропитывал гимнастерки, чувствовался на языке металлическим привкусом пороха и копоти. Трое оперативников в потрепанных, но аккуратных солдатских гимнастерках высадились на левом берегу у разбитой пристани. Добираться до штаба армии пришлось и по подвалам, и по Волге. Их доставили на катере, который чудом проскочил под огнем немецких минометов. Они слышали доклады, они знали, что здесь тяжело. Но реальность превзошла любые самые мрачные ожидания.

Их вели через развалины, разбитые площади, по каким-то подвалам и снова по развалинам. Не верилось, что путь лежит через город, через сам Сталинград. Вернее, через то, что от него осталось. Окружающий мир казался чудовищной декорацией. Сосновский увидел сорванную с одного гвоздя табличку с названием улицы. «Улица Солнечная». Ирония названия кажется злой насмешкой. Солнца даже днем не видно за пеленой дыма, пылающие развалины отбрасывают зловещее зарево. Они идут не по улице, а по ее останкам — по грудам битого кирпича, исковерканного металла, между воронок, заполненных мутной водой. Ноги вязнут в мусоре, щебне и рыхлой земле. Там, где вчера был дом, сегодня — груда камней, из которой торчит обугленная балка. Напротив каким-то чудом уцелевшая, не упавшая стена. Одна, одиноко стоявшая.

Переулки между улицей Гоголя и площадью Павших Борцов. Здесь уже не идут, а пробираются, прижимаясь к стенам, вернее, к тому, что от них осталось. Каждая уцелевшая стена — это рубеж. В пробоинах, похожих на пулевые раны, видны следы ожесточенных схваток: гильзы, ржавые от крови бинты, ошметки шинелей. Они видят позиции. Это не окопы в чистом поле. Это ячейки, выкопанные прямо в подвалах, в воронках от авиабомб, за баррикадами из трамвайных вагонов и станков с завода.

Вот он, красноармеец. Не парадный, с плаката. Лицо его черно от копоти и пота, глаза ввалились от бессонницы, но в них — не животный ужас, а холодная, доходящая до отчаяния решимость. Он сидит за пулеметом «максим», установленным на кирпичах вместо станка. Его пальцы привычно лежат на спуске. Шинель прожжена, в локте рваная дыра. Рядом, в нише, образованной обвалившейся плитой, второй боец, мальчишка, лицо которого еще не знало бритвы, начищает до блеска единственный магазин к ППШ. Они не смотрят на проходящих оперативников. Их мир сузился до этого куска Родины, этой позиции, до стены напротив, за которой — враг.

Расстояние. Его ощущает каждый нерв. Вот они перебегают короткий переулок. Сверху, с чердака развалин, доносится хриплый крик: «Тише, черти!» Они замирают, прижимаясь к горячей от огня стене. С противоположной стороны, метров за пятьдесят, слышен гортанный немецкий окрик, лязг затвора. Руки сами собой сжимают автоматы. Враг здесь, за этой стеной. В том подвале. На том этаже. Он слышит твое дыхание. Ты слышишь, как скрипят его сапоги по битому кирпичу. Этот город больше не имеет глубины. Он сплющен в одну линию смертельного противостояния, где тыл — это Волга за спиной, а фронт — везде.

Они видят женщину в платке, которая ползком, под огнем, тащит котелок с баландой к такой же ячейке. Видят связиста, который, не разгибаясь, сращивает порванный провод. Видят медсестру, ее лицо белое от пыли, а на руках — засохшая бурая кровь. В ее глазах не пустота и боль, а нечеловеческое напряжение и такая же нечеловеческая решимость.

Сосновский, Коган и профессор Витольд шли по этому аду, и их охватывало странное чувство. Это не хаос. Это новый, жуткий порядок, рожденный войной. Порядок, где улицы измеряются не метрами, а ценой крови за каждый шаг; где домами служат воронки, а соседями — смерть и враг, находящийся на расстоянии вытянутой руки.

…Полковник Иноземцев, решительный крупный мужчина с поседевшими усами, рассматривал чертежи и схемы, а потом поднял глаза на оперативников и с какой-то особой благодарностью на геолога.

— И вы все это тащили за тридевять земель к нам?

— Ну а к кому же, — удивленно ответил Витольд. — Это же нужнее всего вам. По этим штрекам немцы могут пробраться в тыл, напасть на вас сзади.

Полковник с улыбкой слушал невоенные, но вполне правильные рассуждения гражданского человека и кивал. Он уже вызвал саперов, кто-то из связистов принес гостям горячий морковный чай без сахара в довоенных стаканах с подстаканниками. Привет из мирной счастливой довоенной жизни.

— Ну что, товарищи. — Полковник вернулся, приподняв и снова опустив брезент на входе в блиндаж. — Своего геолога вы оставьте нам. Работенка предстоит не пыльная. А вас ждет катер и доставит на левый берег. Вашего товарища — майора Буторина — мы уже отправили. Связь с Москвой вам обеспечат в госпитале на том берегу. Я оповестил их.

Тяжелая, пропитанная запахами йодоформа и крови занавесь отъехала в сторону, впустив их в царство тишины, прерываемой лишь неровным дыханием и стонами. Госпиталь. Он располагался в подвале какого-то уцелевшего склада, где сводчатые кирпичные потолки хоть как-то защищали от артобстрелов. Воздух был густой, спертый — от дыхания сотен людей, от парафиновых плоек, от запаха гниющей плоти, который не мог перебить даже хлор. Операции, операции. Они шли и днем, и ночью. Умерших хоронили здесь же неподалеку. Тех, кому становилось лучше, кто шел на поправку, отправляли в тыл. Но прибывших из Сталинграда было больше, чем выписанных или отправленных в другие госпитали в тылу.

Они шли между коек, и их закаленные, видавшие виды сердца сжимались от этого зрелища. Бинты, повязки, бледные как полотно лица. И тишина, не похожая на оглохшую тишину улиц. Здесь она была живой, тревожной, полной немой боли. Вот и отдельная ниша, отгороженная лишь большой серо-белой простыней на веревке. И вот его койка, в углу, под закопченной керосиновой лампой. Максим, старый друг и командир. Их товарищ, с которым они прошли ад рейда до Сталинграда. Теперь он лежал неподвижный, словно изваяние. Лицо, обычно озаренное жесткой усмешкой, было белым и восковым.

— Тяжелое ранение, был сепсис, но сейчас он пошел на поправку, — прошептала медсестра.

Сосновский тяжело опустился на табурет. Он смотрел на бинты, туго стянувшие грудь и плечо Шелестова, и перед его глазами поплыли картины. Сколько всего было, сколько пройдено вместе. Он вспоминал их операции, старые задания. Ночь, проливной дождь. Они, четверо, ползут по раскисшей глине, обходя немецкие дозоры. Шелестов впереди, его фигура — тень среди теней. Он поднял руку — все замерли. В двадцати метрах прошел патруль, слышен был хруст гравия под сапогами, отрывки фраз на непонятном языке. Они лежали, прижавшись к земле, и дождь хлестал им в спины, заливая глаза. Шелестов обернулся, и в темноте Сосновский увидел его подмигивающий глаз — ободряющий, насмешливый.

А та переправа через вздувшуюся речку под огнем, когда Шелестов тащил на себе раненого разведчика и его автомат. Потом — знаменитые «три дня в болоте», где они прятались по шею в ледяной жиже, питаясь сырой картошкой, выкопанной на заброшенном поле. И тот миг, когда они, ободранные, голодные, грязные, но с добытыми сведениями, вышли к своим. Шелестов тогда, стоя на колене, закуривал последнюю мокрую беломорину, и его трясла мелкая дрожь от напряжения, но он улыбался своей коронной, кривой улыбкой: «Ну что, орлы, долетели». Все. Все живы. Задание выполнено.

И вот теперь он здесь. Долетел. Но не до конца.

— В Москву бы доложить, — тихо, без выражения, сказал Коган, машинально поправляя кобуру. — Время, Миша. Там ждут.

Сосновский кивнул, не отрывая взгляда от лица товарища. Доложить надо. Ценные сведения, добытые ценой этих потерь, ранений. А еще надо навестить Буторина. Он тоже в этом госпитале. Сообщить, это тоже главное, но и другое не менее главное сейчас было здесь. Навестить друга. Просто посидеть рядом. Чтобы он там, в темноте своего небытия, может быть, почувствовал: свои рядом. Они не бросили.

И тут взгляд Михаила упал на тумбочку. На старой потертой и уже почти не белой больничной прикроватной тумбочке с жестяной кружкой и казенной металлической миской стояла небольшая стеклянная баночка из-под горчицы. В ней несколько невзрачных, примятых полевых цветов. Тонкие стебельки с мелкими сиреневыми цветочками-звездочками и пара травинок. Они стояли в мутной воде, но казались самым драгоценным сокровищем в этом подвале.

Сосновский поднял глаза и увидел ее. Санитарку. Юную, хрупкую, в выцветшем, не по росту халате. Лицо — детское, испуганное и уставшее одновременно. Руки, перепачканные в йоде, нервно теребили край халата.

— Это ты? — сипло спросил Михаил, указав на баночку.

Девочка смущенно кивнула, губы ее задрожали.

— Он… он же командир, — прошептала она. — А за окном, в овраге, они росли… Подумала, может, будет… красивее.

«Красивее». В аду полностью разрушенного города, где красивым считалось просто выжить до вечера. Где понятие «красота» было стерто взрывами, как дома с лица земли.

Коган, всегда сдержанный и сухой, отвернулся и с силой сглотнул комок в горле, глядя в темноту подвала. Михаил посмотрел на баночку, потом на бледное, неподвижное лицо Шелестова, потом снова на цветы. Эта нелепая, эта наивная и эта самая человечная из возможных жертв. Дорогой подарок. Не от девочки командиру. От человека — человеку. От жизни — уходящей жизни. Это был не просто букет. Это был акт немыслимого, почти святого милосердия. Это была та самая Россия, которую они защищали, — не парадная, не идеологическая, а простая, душевная, умеющая найти красоту в самом сердце ада и подарить ее тому, кто в этом нуждается больше всех.

Михаил медленно поднялся. Его ладонь, грубая, с мозолями, легла на холодный лоб Шелестова.

— Держись, Максим Андреевич, — прошептал он. — Ты слышишь? Цветы тебе принесли. Красивые.

И ему показалось, что уголок бледных губ майора дрогнул. Всего на миг. Может, это была игра света от коптилки. А может, там, в глубине, где еще теплилось сознание, его кривая улыбка на миг ответила на этот тихий, цветущий привет из мира живых.