— Вон они! — крикнул Сосновский, вцепившись сзади в плечо Буторина и тыча пальцем вперед, где виднелась пыль, поднятая над дорогой двумя машинами.

Бронетранспортер и легковая черная машина обогнали пешую колонну гитлеровцев и снова пылили по пустой грунтовке. Буторин притормозил, а потом свернул вправо, чтобы объехать немецкую колонну стороной. Фашисты могут и не разглядеть сразу, что мимо проехал не немецкий, а советский мотоцикл, но они совершенно точно сразу увидят, что двое на этом мотоцикле одеты в советскую военную форму. Пока Буторин гнал мотоцикл по неровностям, объезжая овраги, спускаясь в низинки и снова выезжая на ровное место, машины абверовцев разминулись со встречной автоколонной немцев. Скорее всего, в машинах сидели не солдаты, а перевозился какой-то груз. Слишком плотно были закрыты кузова машин брезентом.

— Движение, как на Невском, — с недовольными интонациями прокричал с заднего сиденья Сосновский. Он снова указал пальцем вперед. — Обгоняй вон там, и наперерез!

Это было хорошее место. «Хорьх» и бронетранспортер почему-то не свернули налево к мосту, а двинулись дальше по грунтовой дороге направо. Возможно, этот путь был короче. А возможно, что абверовцы и направлялись не в Миллерово, а куда-то в другое место. Например, на полевой аэродром, чтобы вылететь в штаб группы армий, а может, и в Берлин. Гадать времени не было, и Буторин прибавил газу. Сосновский за его спиной только крепче вцепился в мощную спину товарища, думая, как бы не слететь с мотоцикла на кочках. Лучше ситуация вряд ли станет. Надо действовать быстро, нагло и неожиданно, понимали оперативники. Пограничники оставили им хорошую помощь не только в виде мотоцикла, продуктового НЗ и боеприпасов. Они оставили оперативникам четыре ручных гранаты в брезентовых подсумках.

Буторин гнал мотоцикл так, будто намеревался выиграть Всесоюзную рабочую спартакиаду, которая проводилась в СССР в 1928 году. Тогда в ее программу была включена мотокроссовая гонка на дистанцию 100 километров. Но сейчас ставки были гораздо выше. Не золото или серебро на пьедестале, а жизнь или смерть. Они понимали друг друга уже почти без слов. Да и по-другому в этой ситуации действовать было нельзя. В балке, по которой проходила эта грунтовая дорога, росло всего несколько не очень толстых деревьев с изогнутыми стволами. Мощный дуб подгнил от обилия влаги под корнями и свалился, растопырив свои земляные щупальца. Буторин проскочил это дерево и чуть притормозил, Сосновский ловко соскочил с заднего сиденья, держа в руке автомат, отбежал в сторону и упал в траву за стволом тонкой березки. Не ахти какая позиция, но она оперативнику нужна была всего на несколько секунд, а потом… как сложится.

Виктор развернул мотоцикл и погнал его к старому упавшему дубу. Поставив свою трехколесную машину в этом укрытии и убавив обороты двигателя, достал две гранты, которые ему оставил Сосновский, и сунул одну из них в нагрудный карман. Отсюда он сможет достать ее за долю секунду. Но вторую оставил в правой руке. От этой гранаты все и зависело в этой лихой и безумной операции. Рокот моторов приближался. К счастью, звук мотора бронетранспортера был сильнее звука мотоциклетного двигателя, и немцы могут сразу и не услышать посторонний шум. А самое главное, что решит исход операции — это неожиданность. И решающим фактором было, какая машина едет первой — «хорьх» или бронетранспортер.

Буторин улыбнулся. По склону в балку спускался черный «хорьх», бронетранспортер плелся сзади метрах в двадцати, а в кузове торчала каска немецкого солдата, у пулемета. Значит, господам офицерам надоело глотать пыль за полугусеничной техникой, решили они ехать первыми. Так нам даже проще, господа фашисты. Буторин разогнул кончики предохранительного кольца, но выдергивать чеку не стал. Он подсунул гранту под правое бедро и, когда бронетранспортер миновал упавший дуб, тронулся с места, плавно добавляя газ. Главное, чтобы не взревел мотор, не привлек к себе внимание раньше времени, а еще с таким рывком он мог выронить гранату, которую сейчас придерживал только своей тяжестью под ногой.

Мотоцикл выскочил из-за деревьев и сразу стал набирать скорость, пытаясь догнать бронетранспортер. Солдат возле пулемета все же услышал посторонний звук и повернул голову, но было уже поздно. Буторин догнал машину, почти поравнялся с ней и, выхватив из-под ноги гранату, зубами выдернул чеку и швырнул ее в кузов бронетранспортера. Солдат что-то истошно закричал, но было поздно. Из кузова поверх броневых бортов полыхнуло огнем и дымом. Взрыв заглушил крики. Вряд ли в бронетранспортере остался кто-то целым и боеспособным, но Буторин выдернул чеку из второй гранаты и бросил ее в бронетранспортер. Теперь опасности со спины не будет и можно сосредоточиться на главном.

Сосновский лежал и ждал с пистолетом в руке. Стрелять из автомата опасно — можно задеть Витольда. Главное — убить водителя и остановить машину. И когда сбоку выскочил мотоцикл и Буторин бросил первую гранату, Сосновский старательно прицелился и выстрелил. Пуля пробила лобовое стекло и угодила молодому офицеру абвера, сидевшему за рулем «хорьха», в грудь. Расстояние было небольшим, и Михаил хорошо видел, как этот обер-лейтенант широко раскрыл рот и повалился боком на сиденье. Машина сразу же сползла с дороги на траву и остановилась.

Конечно, тот майор, который сидел на заднем сиденье вместе с Витольдом, все понял, услышав взрывы, и тем более когда пуля через лобовое стекло убила его помощника. Немец выхватил пистолет и закрутился в машине, пытаясь понять, какова ситуация снаружи. Охрана сзади должна была открыть огонь, он ждал пулеметных очередей, а вместо этого на дорогу перед остановившейся машиной выскочил советский офицер в грязной пропыленной гимнастерке с пистолетом в одной руке и автоматом в другой. Он сделал два взмаха левой рукой, но понять немцу смысл этого жеста было уже не дано. Этот знак предназначался Буторину, и означал он всего лишь то, что немец сидит на заднем сиденье слева. Виктор подлетел к черной автомашине сзади, соскочил с мотоцикла и, выхватив пистолет, трижды выстрелил через заднюю стенку кузова.

Сосновский, не спеша засовывая пистолет в кобуру, подошел к машине и открыл заднюю дверь. Голова убитого майора свесилась до земли, а внутри в спинку сиденья вжимался бледный и испуганный Аристарх Витольд.

— Выходите, Аристарх Максимович, — нагнувшись и заглянув в салон машины, предложил Сосновский. — Дальше вам с немцами не по пути.

У Витольда откровенно дрожали ноги, когда он с помощью Сосновского выбирался из машины, косясь на трупы немецких офицеров, а потом еще и на горящий неподалеку бронетранспортер. Убедившись, что геолог не пострадал, ощупав его с ног до головы, оперативники все же решили уточнить:

— Аристарх Максимович, немцы у вас ничего не забирали, в этой машине нет ничего ценного, чего бы вам не хотелось отдавать фашистам?

И тут геолог сник. Слова «отдавать фашистам», кажется, задели его за живое, коснулись незаживающей раны. Оперативники переглянулись и решили пока не говорить об этом. Сейчас важнее всего было убраться с места бойни. Возможно, что на «хорьхе» было бы ехать комфортнее, но мотоцикл имел большую проходимость, на нем можно было проскочить там, где не всякая машина пройдет. На мотоцикле на пересеченной местности легче уйти от погони, чем на машине.

— Ладно, быстро забирайтесь в мотоциклетную люльку и держитесь там покрепче, — посоветовал Буторин.

— Ну, самый простой маршрут — это назад, а потом влево к реке, — посоветовал Сосновский. — Там много балок и можно проскочить далеко на юго-восток. По крайней мере подальше уберемся отсюда и найдем укрытие. Потом уж будем решать, как выбираться.

— Рискованно, зато потом проще будет, — согласился Буторин. — Когда мы сюда ехали, вроде близко никаких немецких машин не было видно. А если поедем прямо, то выйдем к шоссе и мосту. Там точно засыплемся. Поехали!

Усадив Витольда в люльку, Сосновский запрыгнул на заднее сиденье, и Буторин сразу тронул мотоцикл с места. Он разогнал его, чтобы легче выскочить на горку, выбраться из балки. И тут случилось самое неприятное, чего трудно было предвидеть. На самом верху они почти лоб в лоб столкнулись с немецкими мотоциклистами. Судя по металлическим овальным пластинам на груди автоматчиков, это была фельдполиция. И если они здесь рыщут, значит, ищут русских, значит, кто-то увидел и сообщил о странных русских, которые ездят по немецким тылам в своей форме, не скрываясь. Буторин, увидев мотоциклистов, заорал: «Прыгай!» — и резко свернул вправо. От такого маневра мотоцикл едва не опрокинулся на него самого, но левый поворот, который был более устойчивый, сейчас мог привести к тому, что первые же пули немцев угодят в Витольда. И Буторин принял удар на себя.

Около десятка мотоциклов, на которых неслись не меньше двадцати фашистских автоматчиков, при виде русских сразу развернулись на дороге, по полю вокруг, открыв огонь. Сосновский мгновенно исчез из-за спины Буторина. Это он почувствовал сразу. А еще он почувствовал, как несколько пуль угодили в мотоцикл, одна просвистела так близко от головы, что внутри у оперативника все похолодело. Мотоцикл взревел, когда Буторин, выставив в сторону ногу, попытался предотвратить опрокидывание, в воздухе отчетливо запахло бензином. И рядом было белое от страха лицо Витольда, вцепившегося в единственную ручку в передней части мотоциклетной люльки.

Каким чудом ни одна пуля не досталась Буторину, он не понимал, да и не время было думать о мистике. Он слышал стрекот ППШ Михаила, добавив газу, Буторин удержал мотоцикл и скатился на пару метров вниз. Он так рявкнул на геолога, чтобы тот вылезал и прятался за деревом, что Витольда из люльки сразу как ветром сдуло. Виктор схватил свой автомат и побежал наверх. Упасть ему пришлось гораздо раньше, чем он предполагал. Немцы охватывали русских с трех сторон, не считая патронов. Они стреляли без передышки так, что было не поднять головы. Буторин попытался отстреливаться, дал несколько очередей, но вынужден был чуть сползти по склону вниз. Пули просто плясали перед ним по кромке, поднимая фонтаны земли, свистя в воздухе. Прогремел взрыв гранаты, и Буторин сразу воспользовался этим, чуть приподнявшись и дав несколько очередей по врагу. Он заметил пару упавших автоматчиков, которые слишком близко подошли к его позиции, и подумал, что одну гранату Сосновский уже использовал. Осталась еще одна, последняя.

— Миша! — закричал Буторин Сосновскому. — Отходим вправо, к лесополосе!

Это был единственно возможный и правильный маневр. Отражать атаку врага, когда он развернулся широким фронтом, трудно. Тем более вдвоем. Проще, когда враг атакует узким фронтом, когда ты отвечаешь ему с фланга, когда кучность немецких автоматчиков перед тобой выше. Результаты фланкирующего огня все выше для обороняющихся. Удастся ли выбраться из этой переделки, неизвестно, но какое-то время все же продержаться было можно.

Прикрывая друг друга, отбегая и меня позиции поочередно, оперативники смещались в сторону от склона, не давая врагу зайти с двух сторон, не пуская его спуститься в балку, чтобы атаковать снизу вверх. Сосновский доверился опыту Буторина. У того было больше именно боевого опыта в их группе. Но даже с опытом Виктора выжить им, кажется, не удастся. Михаилу удалось убить или ранить троих или четверых гитлеровцев. Наверное, такие же результаты были и у Буторина, но немцев было все же еще очень много. Больше десяти человек, и вести они себя стали осторожнее. К тому же количество патронов у оперативников к их ППШ было ограничено, всего на несколько минут такого боя.

И тут со стороны дороги к немцам подошло подкрепление. Буторин увидел, как к месту боя несется немецкий колесный бронетранспортер. «А вот это конец, — подумал Виктор. — Сейчас он нас прижмет пулеметным огнем, и автоматчики закончат свою работу». Немцы оглядывались на бронированную машину и продолжали двигаться, отжимая русских от лесополосы. Буторин да и Сосновский ждали начала пулеметного огня, а потом… потом уже и не важно, они этого потом не увидят.

И из-за броневого листа бронетранспортера заработал пулемет. Но шквальный огонь немецкого скорострельного МГ–34 обрушился не на русских, а на немцев. Это было странно и страшно. Автоматчики лежали в траве и кустарнике перед пулеметчиком как на ладони. И он расстреливал их длинными очередями, просто выкашивал. Немцы в панике вскакивали, что-то кричали, махали руками и падали, падали среди поднятых пулями фонтанов земли. Вот пулемет развернулся на турели и скосил двух последних гитлеровцев, которые пытались скрыться. На поле боя воцарилась гробовая тишина. Ни шелеста листочка на деревьях, ни птичьего голоса в лесополосе.

Буторин и Сосновский продолжали лежать, тяжело дыша и все еще не веря, что они живы, что бой закончен, а враги перебиты. И тут над броневым листом возле турели появилось лицо с темными волосами, а над головой поднялась рука в приветственном жесте.

— Эй, вояки! — раздался знакомый до боли голос. — Что, никак без меня не справитесь? Вот и оставь вас одних!

— Боря, ты? — не веря своим ушам, да и глазам тоже, Буторин все же стал подниматься. — Коган, ты откуда взялся?

— Вот не захочешь, а поверишь в Бога, — проворчал Сосновский, поднимаясь и разглядывая дырку от пули в рукаве выше локтя. Пуля каким-то образом не задела его самого, лишь пробила ткань рукава.

— Не в Бога, а в дружбу надо верить, — снимая немецкую каску и спрыгивая на землю, ответил Коган. — Черт, думал уж, не догоню вас. Шустро вы передвигаетесь!

Друзья подошли и крепко обняли Бориса. Трудно было говорить, горло сжимало от радости, от того, что жив, что случилось чудо и товарищ не погиб.

— Как же ты, чертяка, выжил то? — спросил Буторин, отстраняясь и разглядывая друга так, будто видел в первый раз. — Мы же видели, что от колокольни осталось, и от рации тоже!

— Ну как-то меня эта колокольня спасла, — усмехнулся Коган не очень весело. — Диверсанты ее снизу подорвали, но она сложилась подо мной, а не в сторону рухнула. Так вот сверху я на нее упал и ничего себе почему-то не сломал. Правда, очухивался долго. А когда в себя пришел, меня четверо диверсантов на телеге везли куда-то вместе со своим раненым командиром.

— И ты? — Сосновский удивленно задрал брови.

— И я их, конечно… того, а сам в Сергиевское. Слышал краем уха, куда они собирались. Вы там все в обсерватории взорвали или они?

— Ну это Виктор постарался, — рассмеялся Сосновский. — Иначе бы нам не выбраться. Максим, правда, ранен. Мы его с материалами по подземным разработкам отправили в Сталинград.

— Серьезно ранен? — забеспокоился Коган. — Что за разработки такие?

Буторин коротко рассказал о том, что они нашли в склепе, как неожиданно появились диверсанты и чем все закончилось. Когда они выбрались из-под завалов, то увидели только тела и разрушенную колокольню. Ну а потом появились пограничники, приехавшие на звуки боя и взрывов.

— Значит, я все время опаздывал, гонясь за Витольдом. — Коган с улыбкой посмотрел на Витольда. — Ну раз мы встретились, то давайте сматываться. Сюда с минуты на минуту могут нагрянуть новые фашисты.

Поскольку мотоцикл выбыл из строя, оперативники усадили геолога в бронетранспортер, забрались сами и двинулись напрямик, избегая дорог, в восточном направлении. В кузов побросали несколько трофейных автоматов, собранных на поле боя, а к ним подсумки с полными автоматными магазинами, которые сняли с ремней убитых фашистов. Надо было планировать переход линии фронта, каким-то способом прорываться к Сталинграду. Коган снова сел за руль, Буторин устроился с ним рядом на втором сиденье, а Сосновский остался в кузове, чтобы откровенно поговорить с геологом.

— Ты где этот бронетранспортер раздобыл? — поинтересовался Буторин, когда они тронулись.

— Поменял на мотоцикл, — без улыбки отозвался Борис. — Хотел, как вы, по-шустрому. Да вот не получилось. Но, как видишь, оно и к лучшему. Пулемет оказался ко времени.

И Коган рассказал, как он добрался до Сергиевского, как узнал о бабке Матрене, у которой прятался Витольд. Рассказал и о письме, о том, как повел себя Витольд, когда получил его. Буторин покачал головой.

— Почему это его так потрясло?

— Ну ты и вопрос задал, — удивился Коган. — Человек с самого начала войны не знал, где его семья и что с ней, а тут выяснилось, что она благополучно выехала из Риги до начала оккупации и обосновалась в Ленинграде. А там такое творится, что аж страшно. Эта зима унесла столько жизней ленинградцев, что сердце холодеет от одной только мысли.

— Да я не о том, — возразил Буторин. — Вот мелькнуло подозрение, что абвер пытался его сломать, угрожая расправой над семьей, плели ему, что они его жену и дочь держат у себя. И он должен выполнять их указания, чтобы с семьей ничего не случилось. Могло такое быть?

— Могло, — согласился Коган. — Надеюсь, Михаил его там разговорит.

Обмен мотоцикла, который достался Когану в балке у реки, на бронетранспортер произошел не по его воле. Он собирался уже уехать после того, как переоделся в форму убитого немца. Борис выкатил мотоцикл из кустов и не успел его завести, как услышал звук мотора какой-то приближающейся машины. Прятаться было поздно, потому что в это время вниз спустился вот этот самый бронетранспортер. Немцы хотели просто долить в радиатор воды. Но тут увидели одинокого мотоциклиста, и не могло не начаться разговора, просто приветствия, вопросов. Тем более что командиром машины был фельдфебель, а в немецкой армии не подчиниться фельдфебелю, попытаться уехать без его разрешения, молча, даже если он и не является твоим прямым начальником, — это практически преступление. И рядовой солдат, который бы так поступил, естественно, вызвал бы самые серьезные подозрения. У Когана, который уже немного знал немецкий язык, но не мог разговаривать свободно и без акцента, другого выхода, собственно, и не было. И когда оперативник стоял и смотрел на приближающийся к берегу речушки бронетранспортер, в его голове уже созревал план.

Понимая, что воспользоваться автоматом ему никто возможности не даст, Коган решил действовать хитрее. Лишь бы в бронетранспортере было немного солдат. Хотя в этом легком полугусеничном бронетранспортере экипаж должен быть не больше четырех человек. Свой ТТ Коган сунул за ремень за спиной, а трофейный «вальтер» положил на сиденье мотоцикла и прикрыл пилоткой. Оставалось только ждать удобного момента. Хуже, если за этим железным монстром едут и другие фашисты. Грузовик с солдатами, другие мотоциклисты. Тогда конец!

Но бронетранспортер был один, и это вселяло надежду в душу Бориса. Он стоял за мотоциклом, положив одну руку на сиденье с пилоткой, второй держась за руль и поставив ногу на рычаг, которым заводился мотоцикл. Его поза должна была соответствовать спокойной позе человека, который готов завести мотоцикл, сесть на него и уехать. И Коган ждал. Бронетранспортер остановился. Пулеметчик в кузове перегнулся через борт и крикнул Когану что-то вроде «как тут вода». Тот на всякий случай кивнул, не ответив, опасаясь за свое произношение. И вот из кузова вылез и спрыгнул на землю фельдфебель с усиками и, видимо, водитель с ведром для воды. Пулеметчик продолжал торчать в кузове, сняв каску, и с наслаждением вдыхать прохладный речной воздух. А ведь где-то там должен быть и его «второй номер». Точно, пулеметчик наклонился и что-то сказал. Значит, там второй, и занят каким-то делом. Фельдфебель с удивлением посмотрел на мотоциклиста, который торчит в дурацкой позе, не заводит мотоцикл и не вытягивается перед фельдфебелем.

— Schütze, zu mir![2] — рявкнул немец и, выражая недовольство, упер руки в бока, продолжая сверлить взглядом нерадивого мотоциклиста, не знающего или не соблюдающего устав. Официальный и неофициальный.

Коган оценил ситуацию: фельдфебель не видит в нем опасности, водитель у реки наклонился и умывается, а потом станет набирать воду. Он сидит спиной. Пулеметчик не видит опасности и смотрит вниз, в кузов себе под ноги, где его «второй номер» что-то делает. Самое время. Борис сгреб свою пилотку вместе со спрятанным под ней «вальтером» и пошел к фельдфебелю, громко произнеся самую простую немецкую фразу: «Jawohl»[3]. Глаза фельдфебеля, видимо исправного служаки, буквально вылезали из орбит, когда он смотрел на приближающегося к нему рядового солдата, который даже не удосужился надеть головной убор, и вообще мундир ему был немного не по росту. Но додумать с возмущением эту мысль немец не успел.

Пилотка мотоциклиста на глазах фельдфебеля вдруг упала на землю, а в руке приближающегося солдата вдруг появился пистолет. Прозвучал только один выстрел, эхом отразившийся от склонов балки, и фельдфебель рухнул с дыркой во лбу, из которой струйкой полилась кровь. Времени на другие действия уже не было, потому что самым опасным сейчас был пулеметчик. Он не успеет схватиться за пулемет, он, скорее всего, когда увидит опасность, спрячется за бортом своей машины, а там автомат, там второй солдат, и тогда Когану не победить. И сейчас все решала точность второго выстрела. И как повезло, что пулеметчик легкомысленно снял каску.

После первого выстрела и водитель с ведром, и пулеметчик сразу повернули головы на звук, но тут же прозвучал второй выстрел. И пока пулеметчик падал в кузов бронетранспортера с кровавой раной вместо глаза, Коган одним прыжком взлетел по броне бронетранспортера. «Второй номер» со страхом смотрел на своего мертвого товарища и уже держал в руках автомат. Еще два выстрела, и Борис, стоя на броне, повернулся к реке. Как и следовало ожидать, водитель бросил ведро и успел даже схватить свой автомат, лежавший на траве возле его ног. Но этих секунд, что Коган потратил на молниеносную атаку, немцу не хватило, чтобы взять оружие и открыть огонь. Еще три выстрела, и немецкий водитель растянулся у реки, заливая песок кровью.

Неизвестно, есть ли еще немцы на дороге возле спуска в балку, но рисковать не стоит. И Коган запрыгнул в бронетранспортер, уселся на водительское кресло и завел мотор. Рывок — и машина, лязгая гусеницами, пошла вперед по дороге на подъем. Никого! Тогда, прибавив газу, Коган повел свой трофей в степь подальше от дороги. Он остановился через двадцать минут возле оврага. Там он свалил тела мертвых врагов, проверил, заряжен ли и готов ли к бою пулемет, и положил возле себя на сиденье немецкий автомат. Теперь можно и догонять немцев, которые увозили геолога в сторону Миллерово. И очень повезло Борису, что он спустя какое-то время остановился и поднялся наверх на борт, чтобы осмотреться. И тогда он услышал звуки боя, различив характерный стрекот очередей из ППШ. Сомнений не было — это свои отбиваются от фашистов. И Коган снова уселся за руль и погнал бронетранспортер на звуки боя.

— Ну что, Аристарх Максимович, поговорим честно и откровенно? — спросил Буторин, когда оперативники загнали бронетранспортер под ивы на берегу озерца и разожгли костер, на котором теперь грелась тушенка в открытых банках.

— Вы, наверное, обо мне все знаете, — поднял Витольд глаза, в которых было больше муки, чем страха. — И вы сюда прибыли, чтобы именно меня найти?

— Видите ли, профессор, — вставил Коган, — наша работа, наша служба состоит в том, чтобы защищать Родину. И здесь мы потому, что в стране идет война, враг рвется к Волге и Кавказу. Потому, что гибнут мирные граждане нашей страны на оккупированной гитлеровцами территории, гибнут солдаты, защищая Родину. Вы, конечно, можете представлять себя всем, чем угодно, хоть пупом земли, но целью войны, сражения быть не можете. Цель, а точнее, причина того, что мы сюда прибыли — предательство, в результате которого враг получил от вас интересующие его сведения, документы, карты, схемы. Вот что главное. А вы это сделали или дядя Вася, который копал вам шурфы за Уралом, это не самое главное. Кстати, Леня, который копал вам шурфы, погиб от рук диверсантов, но Родины не предал.

— Да не предавал я, не предавал! — вдруг нервно воскликнул Витольд. — Что вы все про предательство, про Родину. Да, я передал немцам кое-какие схемы, сведения, но они бесполезны. А передал я, находясь в безвыходной ситуации, мне важно было спасти мою семью, не допустить ее невинной гибели. Они угрожали мне смертью семьи, тем, что убьют жену и дочь, которые остались в Риге. Я передал кое-что, а потом решил спрятаться, сделать вид, что где-то погиб или еще что-то. Это было бы для моей семьи не так опасно. Не было бы смысла немцам мстить моей семье. Ее бы оставили в покое.

— А потом тетка Матрена вам показала записку, которую для вас оставил у нее солдат, возвращавшийся после госпиталя, — напомнил Коган. — Так?

Витольд с недоумением уставился на оперативника, потом опустил голову и тихо ответил:

— Да. Значит, вы и у нее были.

— Были, Аристарх Максимович, — подтвердил Коган. — И она рассказала, как вы переживали, узнав, что семья не в Риге, а все же успела перебраться в Ленинград. Но и там не легче. Но, по крайней мере, ваша семья не в руках фашистов. И все же почему вы считаете, что передали немцам бесполезные сведения?

— Да потому что гипсовый пласт в районе Сталинграда истощен, он не представляет уже промышленного значения для страны. Эти сведения ничего Гитлеру не дадут.

— А вот тут вы ошибаетесь, профессор, — покачал Буторин головой.

— Я ошибаюсь? — удивился геолог. — Я, знаете ли, специалист, я доктор геолого-минералогических наук. Я, знаете ли, умею искать полезные ископаемые, определять запасы тех или иных ископаемых. Я этому занятию посвятил всю свою жизнь.

— Этому — да, — ответил Буторин, — но в других областях вы профан. Вы думаете только о гипсе, пользе месторождения, запасах сырья. А дело-то совсем в другом. Плевать хотели фашисты на запасы гипса. Их интересовали только горизонтальные выработки, их схема, координаты. И дело в том, что они уходят под город. И когда враг подойдет к границе Сталинграда и начнутся городские бои, они по этим выработкам, схемы которых вы им передали, проберутся в тыл наших войск и ударят сзади, в спину. Погибнут многие, а город будет захвачен, и дорога на Кавказ врагу будет открыта. А там нефть, там редкие полезные ископаемые, там вольфрам и молибден. Там все то, что сейчас у врага истощилось до того, что он уже не сможет сражаться, противостоять Красной армии. А вы ему дорогу к стратегическим ресурсам открываете. И фашисты ударят по нам с новой силой. Вот такая вот картина маслом получается, Аристарх Максимович!

— Горизонтальные разработки? — медленно повторил ученый и с широко раскрытыми глазами уставился на оперативников. Потом тихо сказал, опуская голову: — Но я же ничего такого не знал. Даже не мог и предположить…

— Вот вроде бы умный вы человек, — Сосновский поднялся возле костра, отряхивая руки, — тут демонстрируете просто восхитительные недальновидность и в какой-то мере даже глупость. Вы уж извините меня за прямоту. Немцы несколько разведывательно-диверсионных групп бросают на ваши поиски и на поиски этих архивов под старой обсерваторией. Они стольких людей положили во время этой операции, парашютистов забрасывали, вас искали, шантажировали, про вашу семью все разузнали. И все для того, чтобы вы им подсунули ничего не значащие материалы? Думаете, что они круглые идиоты?

— Идиот только один, — пробормотал Витольд. — Это я идиот.

— Ну а теперь давайте разбираться, что вы успели передать немцам и что там было важного.

— Как раз там ничего важного и не было. Важное я нашел, но не забирал из склепа. Оно не интересно геологам, а только, может быть, краеведам, историкам. Вот я и не тронул записи. Я не понимал, зачем они немцам, а передал я только общие схемы без привязок к местности. Тем более что основная часть входов и выходов из штреков завалена, взорвана умышленно еще в те годы, когда заканчивались работы. Могли же люди туда войти и заблудиться, домашние животные, вот их и закрывали по окончании работ. Найти без карты невозможно. А этих карт у немцев нет. У них есть только, как бы это сказать, общая идея.

— И все же немцы вас почему-то потащили за собой, не отпустили и не застрелили. Для чего вы им нужны?

— Теперь я понимаю, что как раз из-за того, что я знаю координаты и привязки к местности у нескольких входов в горизонтальные штреки, — задумчиво посмотрел вдаль геолог. — Теперь понятно. Вероятно, я проболтался об этом, хотел как-то обезопасить семью, подчеркнуть свою значимость.

— А теперь самое главное. — Буторин подсел поближе к геологу и посмотрел ему в глаза. — Теперь подумайте и скажите: если немцы узнают об этих нескольких входах, если они их найдут, определят из схем, они по ним остальные смогут найти? Как раз имея общую картину, которую вы им передали, исходя из общей схемы?

— Думаю, что смогут, — убитым голосом ответил ученый. — Вы же сами говорите, что они не дураки. У них тоже есть специалисты в этих областях.

— Отлично, — восхитился Сосновский. — Действительно, картина маслом, как ты это назвал, Виктор. У наших схемы этих входов нет, а у немцев, можно сказать, есть.

— Они есть только в моей голове, — горячо отозвался Витольд. — Я их помню и могу на карте указать и на местности. Но я их немцам не давал. Товарищи, я очень опасен. Они же под пытками или наркотиками могут у меня узнать то, что им нужно. Застрелите меня!

— Чего? — Сосновский уставился на геолога. — Вы спятили?

— А что. — Коган пожал плечами и, подойдя к костру, взял свою банку с тушенкой. — Не исключено, что это в какой-то момент может оказаться и единственным выходом. Давайте поедим и двинемся дальше. А то нас выследят и шлепнут всех. А на голодный желудок умирать мне не хочется.

Воздух, раскаленный за день, остывал медленно, пах пылью, полынью и далекой гарью. В черной пасти бронетранспортера, трофейного бронетранспортера, стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь урчанием двигателя и скрежетом гусеницы, которую наспех чинили на закате. Спали по очереди, и сейчас, когда до рассвета оставалась пара часов, оперативники снова двинулись в путь, не включая фар. Ехать приходилось почти на ощупь, чтобы не выдавать себя. Группа искала путь на восток, чтобы пробиться через линию фронта, но то и дело натыкалась на войска, на контрольно-пропускные пункты, небольшие гарнизоны.

Последние дни они двигались на восток, к линии фронта, выдавая себя за отставших или выполняющих особое задание. Немецкая спесь и барственная небрежность Сосновского, знавшего язык, творили чудеса. Они миновали блокпосты, отвечали на вопросы, даже получили канистру бензина от обер-лейтенанта, искренне уверенного, что помогает своим.

Но с каждым часом дышать становилось все тяжелее. Дороги, ведущие к Сталинграду, превратились в пульсирующие артерии войны. Бесконечные колонны танков, орудий, грузовиков с пехотой ползли на восток. Воздух гудел от «юнкерсов». Земля содрогалась. Они — крошечная щепка в этом стальном потоке, несущемся к Волге.

— Не пройти, — тихо, но четко произнес Буторин, гася фонарик под брезентом в кузове бронетранспортера. — Все мосты, все переправы, все дороги забиты. Они там как саранча. Любой контроль будет двойной, тройной. Нас просто сомнут, не спросив документов.

Витольд поднял испуганное лицо. Геолог нервничал эти сутки больше других, осознав после приведенных доводов оперативников, что же он на самом деле натворил.

— Что же делать, товарищ майор? Мы не можем… Я не могу… — Он потряс в воздухе рукой, как будто хотел стряхнуть с нее что-то мерзкое, липкое.

Буторин поднялся в кузове и, взявшись за броневой лист, стал смотреть в ночную степь. Коган выбрался с переднего сиденья в кузов и встал рядом. Через минуту он указал рукой вперед. Там в ночи светились огни фар. На восток шла армейская колонна вермахта. Еще одна. Сосновский свернул к небольшой группе деревьев и остановил бронетранспортер.

— Ты что, Миша? — спросил Буторин, нагнувшись к Сосновскому.

— Мотор греется. Пусть остынет. Лучше до рассвета переждать. Масло проверить, в радиатор воды долить. Заодно с картой разберемся, решим, куда путь держать. У меня такое ощущение, что мы сами себя загнали в западню, откуда нет выхода, в какую сторону ни крути педали.

— Да уж, — кивнул Буторин. — Очень похоже. Но другого выхода у нас нет, кроме как сворачивать и уходить на север.

— На север? — удивился Коган.

— Да, по их тылам. Параллельно фронту. Они все бросили на Сталинград, и там тылы должны быть поспокойнее. Прорвемся к Волге где-нибудь в районе Саратова или Камышина. А там… — Он сделал паузу, глядя на восток, туда, где за горизонтом горел город. — А там через Заволжье. Или по реке, ночью, на рыбацкой лодке. Спустимся к Сталинграду с севера. И передадим это.

Буторин потряс планшетом, в котором лежала карта и схема, которую всю дорогу и на остановках набрасывал по памяти Витольд. Это были точки, где взорванные проходы в подземелье можно было откопать и использовать. Воцарилась тишина. Идти на север. Углубляться в пасть зверя. Добровольно. Но каждый уже понимал, что, по сути, в пасти зверя они находятся сейчас. И чем раньше они изменят направление, тем легче будет вырваться.

— Логично, — первым нарушил молчание Сосновский, выбравшись с водительского места в кузов к товарищам. — Искать путь, где его не ищут. Машина держит. Вода и масло есть пока. Только бы вовремя пополнить запасы бензина.

Оперативники замолчали, думая каждый о своем. За эти несколько дней чего только не было. Минутами казалось, что вот оно — спасение, уже так близко. А чаще смерть брала за горло, и казалось, что это последние минуты, и хочется продать жизнь подороже, чтобы враг запомнил надолго этот бой с русскими в своем тылу. Профессор Витольд глубоко вздохнул. Он вспомнил тишину геологических экспедиций, безбрежные степи или таежные дали. Бывал геолог и в пустынях Гоби, и в Средней Азии. А теперь — война, сталь, смерть. И долг.

— Я с вами, товарищи, — просто сказал он. — Я просто хочу, чтобы вы знали, что я с вами до конца.

— Ладно, ладно, Аристарх Максимович, — рассмеялся Сосновский и похлопал профессора по плечу.

Через час после рассвета «летучий голландец», как назвал их бронетранспортер Сосновский, пыхтя дизельным выхлопом, снова тронулся с места. Впереди промелькнула немецкая колонна, и Буторин, сидевший за рулем, свернул с разбитой дороги на востоке и двинулся по еле заметному проселку, который тянулся на север. Они ехали, держась редких проселков и балок. Как призрак, скользящий по земле, захваченной врагом.

Около десяти часов утра Буторин не успел свернуть, и бронетранспортер возле полуразрушенного хутора с ходу уперся в проходившую мимо немецкую колонну. Сосновский торчал у пулемета в кузове на виду, в немецком френче и каске, чтобы, если понадобится, общаться с немцами. Бывший разведчик, проработавший несколько лет до войны в Германии, был единственным в группе, кто безукоризненно владел немецким языком.

Коган высунул голову над бортом и покрутил ею, оглядываясь по сторонам. Через минуту он толкнул носком сапога Сосновского в ногу.

— Миша, смотри налево, — почти не открывая рта произнес он. — Фельдполиция вдоль колонны едет. И мы торчим тут…

— Да вижу я, вижу, — недовольно прошептал Сосновский. — Скажи Виктору, пусть постепенно вклинивается в колонну. А через километр выберемся.

Буторин тронул бронетранспортер с места и стал отжимать ближайший грузовик, чтобы встать в колонну. И тут же рядом раздался недовольный сигнал легкового автомобиля с опущенным верхом. Буторин сразу остановил бронетранспортер. Сосновский повернул голову на звук и еле слышно выругался. В машине сидел немецкий майор-танкист. Он сверлил взглядом Михаила, и тот поспешно отдал честь офицеру. Немец на мгновение замер, его взгляд, холодный и подозрительный, скользнул по лицам «своих», задержался на расстегнутом воротнике солдатского френча Сосновского, на котором не было верхней пуговицы. Раздалась окрик:

— Эй, вы! Откуда, кто такие?

Оперативники застыли. Коган, сидя на дне кузова и прижимаясь спиной к прохладному металлу, потянул к себе «шмайсер», но Сосновский, уловив его движение, только отрицательно качнул головой. Михаил, рявкнул в ответ на отличном немецком, легко называя наименования частей и фамилии командиров. Не моргнув глазом, он выдал, что их часть только вышла из боя и он лично видел окраины русского Сталинграда. Он даже изображал оскорбленную служебным рвением не по чину важную персону. Майор, сбитый с толку этой наглой уверенностью, махнул рукой и уехал, бросив только:

— Er ist kontugiert[4].

Буторин все же успел нырнуть в колонну, прежде чем их бронетранспортер повстречался с машиной фельдполиции. И все же эта стычка дала понять, что игра становится смертельно опасной. И это подтвердилось на закате, когда небольшой отряд мотоциклистов, двигавшийся без огней, наткнулся на бронетранспортер, когда оперативники пытались скрытно переправиться через мелководную речушку, но передние колеса застряли в плоских камнях плитняка. Немцы, увидев свой же БТР, сначала не поняли, но кто-то заметил, что у передних колес возятся люди в советской форме без ремней, выворачивая и отбрасывая камни. Раздались крики, прогремел предупредительный выстрел.

Буторин сидел за рулем, и у колес работали Коган и Сосновский. Витольд испугался, но не до такой степени, чтобы запаниковать. Он, не дожидаясь разрешения или команды, схватил автомат и открыл огонь по немцам. Оперативникам пришлось падать прямо в воду и отползать под прикрытие брони машины. Буторин, ругаясь на чем свет стоит, полез из водительского отсека в кузов и взялся за пулемет. Мотоциклисты попали под шквальный огонь пулемета и залегли, не решаясь ступить в воду. Но на двух мотоциклах тоже были укреплены пулеметы, и немцы попытались ответным огнем подавить огонь бронетранспортера. Буторин стрелял, рискуя каждую секунду получить пулю в голову. Но Витольд по его приказу открыл боковое окно со стороны кабины и передал оперативникам автоматы и три гранаты. Коган вступил в огневой бой, а Сосновский метнулся в сторону и выбрался на берег. Когда немцы его заметили, то было поздно. В мотоциклистов полетели одна за другой две гранаты.

Бой был коротким и яростным. Каким чудом никто из оперативников не пострадал, оставалось загадкой. Мотоциклисты, оставив на пыльной дороге несколько тел и четыре горящих мотоцикла, умчались в наступающую темноту. Бронетранспортер взревел, все же выбрался из реки и поднялся по противоположному склону. Сосновский и Коган разделись и принялись отжимать мокрую одежду, выливать воду из сапог. Посмотрев на понуро сидевшего Витольда, Сосновский толкнул локтем Когана.

— А профессор-то наш ничего! Можно сказать, спас нас. Если бы не гранаты, которые он нам передал, хана всем в этой реке. Орел, а не профессор. А я думал, он только камешки умеет собирать.

Витольд что-то проворчал в ответ, пытаясь оправдываться, но по всему было видно, что он был доволен тем, что не подвел товарищей, что ему нечего стыдиться. Буторина сменил Коган и погнал бронетранспортер в ночь, чтобы подальше уйти от места боя.