Оглушенные, все с головы до ног в вековой пыли подземелий, кашляющие, оперативники выбрались наверх и просто упали на камни и сухую траву. Сколько прошло времени, они не знали, не понимали. Казалось, что прошла вечность с тех пор, как Буторин устроил этот взрыв, который разнес остатки обсерватории и обрушил подземелье. Группа во главе с Шелестовым в этот момент находилась в боковом проходе недалеко от выхода на поверхность, куда их предварительно вывел Буторин.

Сосновский поднялся первым, и, стоя на четвереньках, тряся головой, с которой сыпалась белая пыль, он смотрел на остатки колокольни, которые громоздились неподалеку безобразной кучей.

— Ребята, — позвал Михаил. — Боря, кажется, погиб.

Буторин поднялся на ноги и помог встать Шелестову, который держался за окровавленное плечо. Все трое смотрели на развалины. Несколько тел диверсантов неподвижно лежали вокруг. Два изуродованных взрывом трупа были совсем рядом. Значит, досталось тем, кто сунулся в подземелье за схемами и картами. Сколько еще их там похоронено теперь под завалами?

— Кажется, мы их всех перебили, — пробормотал Буторин. — Я вообще-то не на это рассчитывал, а чтобы мы смогли выйти и…

— Вышли, — пожал плечами Сосновский, держа наготове автомат и аккуратно обходя развалины. — Но и взрывотехник из тебя, Виктор…

Звук моторов привлек внимание оперативников, хотя в голове у каждого порядком шумело. Шелестов схватил было автомат, но со стоном опустился на землю, снова зажав раненое плечо. К дымящимся развалинам подъехали три грузовика с пограничниками. Буторин помог Шелестову подняться и повел его к машине. Сосновский подошел к командиру пограничников и показал свое удостоверение.

— Какая вам нужна помощь, товарищ майор? — сразу деловито спросил пограничник, осматривая место боя.

— Раненого и документы, — Сосновский кивнул в сторону Шелестова, которого усадили в тени машины и стали перевязывать бойцы, — нужно срочно переправить в штаб 62-й армии в Сталинград. Это очень важно, товарищ капитан! Свяжитесь с отделом контрразведки СМЕРШ армии как можно скорее. Они должны организовать осмотр места боя, тел погибших диверсантов, собрать все улики. И еще…

— Слушаю, товарищ майор!

— Вот здесь, где обрушены остатки колокольни, может находиться тело нашего погибшего товарища. Пусть организуют работы по разбору завала и извлечению тела. Похоронить надо по-человечески.

— Конечно, товарищ майор, сделаем.

Буторин подошел к горе битого кирпича, потянул за ремень, наружу вывалилась рация, с которой Коган занимал наверху позицию. Выглядела она удручающе. Как будто по железному ящику проехал танк.

Буторин подвел Шелестова к машине, где пограничники уже готовились помочь майору подняться наверх в кузов. Максим повернулся к своим товарищам и грустно сказал:

— Ну вот нас и осталось трое, ребята. Борис сделал все, что мог. Если бы не Борис, мы бы с вами попались диверсантам, как котята. А он… Он половину из них положил там, в развалинах. Теперь нас трое. Точнее, теперь вас двое.

— Ничего, доведем дело до конца и вдвоем, — пообещал Буторин. — Не в первый раз. Ты, главное, в штабе армии передай материалы, пусть там серьезно отнесутся к этим картам и схемам. Раз немцы так за них своих людей не щадили, значит, планы имели на эти данные.

— Не переживайте, свяжусь с Платовым, и, если на месте не будут ценить эти данные, приказ придет из Москвы. Но, я думаю, что и без «толкача» обойдется.

Новый железный конь, который группе отдали пограничники, резво бежал по степи, оставляя за собой плотный хвост пыли. Мотоцикл с коляской, с запасной полной бензина канистрой оказался надежнее, чем полуторка, которая вдруг совсем перестала заводиться, а потом еще и из мотора вдруг потекло масло. Буторин, бросив в коляску на сиденье фуражку, нацепил на лицо мотоциклетные очки и вел железного коня с уверенностью завзятого мотоциклиста. Сосновский сидел за его спиной и всматривался вперед, пытаясь понять, что происходит у самого горизонта, откуда поднимались столбы дыма. Судя по последним сводкам, немцы уже подошли к Дону, а кое-где и форсировали его.

Старый потрепанный указатель «Сухой Лог» возник на пути неожиданно, и Буторин сбросил скорость и свернул в сторону деревни, съехав на грунтовую дорогу.

Председатель сельского совета, бородатый крупный мужчина в стоптанных яловых сапогах, держал в руке кепку и с угрюмым видом поглаживал лысую голову. Женщины еле слышно всхлипывали в сторонке у самого входа в хату и сокрушенно качали головами. Буторин и Сосновский осматривались в доме. Хорошо, что сюда почти никто не входил и тело убитого никто не трогал — сразу побежали к председателю. Леньку Положняка нашли мальчишки. Он обещал отдать грузила и два новеньких поплавка, привезенные из города для рыбалки. Подростки поторкались в дверь, а потом кто-то увидел, что окно неплотно закрыто, они стали звать Леньку, а затем кто-то решился заглянуть в дом. Так убитого и обнаружили. Это уж потом, когда позвали председателя и не нашли участкового милиционера, те же мальчишки, немея от страха, забрались в дом и отперли закрытую изнутри входную дверь.

— Он у вас в колхозе работал? — спросил Буторин.

— Обычно в зиму он у нас работал на ремонте, — вздохнул председатель, — технику готовил к посевной. Механик хороший, строитель. Золотые руки у парня были. Но вот ведь незадача, на одном месте сидеть не любил. За то и девки его бросали. Как лето, так тянуло его на природу, в дали все какие-то, как он сам выражался. То с геологами уедет, то с археологами. Весь день там с лопатой, а по вечерам, как рассказывал, свобода, и все небо твое, когда сидишь у палатки у костра. Так рассказывал, что мне самому иногда хотелось все бросить и с Ленькой умотать куда-нибудь в Сибирь или на север.

— Ну так надо понимать, что среди своих деревенских у него врагов не было, — заключил Сосновский. — А чужие в деревне сегодня были? Может, повздорил с кем, или, может, обокрасть его кто решил, а он кулаками стал размахивать?

— А что тут воровать? — Председатель красноречиво обвел пустую хату рукой. — Ни мебели, ни ковров или украшений каких. Кровать солдатская, стол — сам тесал — да две табуретки, что Силыч ему сделал три года назад. А что касаемо чужих, так что ни день у нас беженцы проходят, у колодца собираются, водой запасаются, коров и лошадей поят. Но чтобы вот так по деревне шастали, по домам, такого отродясь не было.

— Я чужого видел, — высунул из-за женских юбок голову один из мальчишек.

— Иди-ка сюда, пострел, — позвал мальчика Буторин. — Рассказывай, кого видел, где, когда?

— Военного видел, — выпалил мальчишка. — Только не здесь. Там, со стороны старой мельницы. Он от нашего села шел к оврагу.

— Когда, когда это было? — сразу заторопил мальчика председатель.

— Так по полудню это было.

— Значит, два часа назад, — кивнул Буторин. — А описать можешь этого военного? В чем одет, как выглядел?

— Как вы, так же одет. — Мальчик пожал плечами. — Гимнастерка, штаны, сапоги, ремни такие же, фуражка командирская.

— Прям точно такие? — удивленно спросил Сосновский.

— Не, — рассмеялся мальчуган, — вы грязные все, в пыли. И одежка у вас выгорела, а у него зеленое все, как будто новое.

— Слушайте… — Буторин подошел к председателю и тихо спросил: — А вы геолога знавали, Аристарха Витольда?

— Аристарха Максимовича-то? А кто ж его у нас не знает. Он Леньку нашего и сбил с пути истинного, к Аристарху же он каждое лето убегал работать, ямы копать. А Аристарх для нас хорошее дело сделал. Он нам воду нашел, два колодца по его указанию выкопали, и хорошая вода оказалась. Как он и предсказывал.

Оперативники закончили осмотр дома и, так ничего и не обнаружив, никаких подсказок для себя, отправились с глазастым мальчиком посмотреть, где он заметил того командира у старой мельницы. Сколько оперативники ни бились, мальчик так и не смог точно показать, где шел тот военный, где он спускался в овраг. Найти цепочку шагов не удалось, потому что и травы-то толком не осталось с этой стороны села, один щебень под ногами да кустарник ломкий. Отпустив своего «свидетеля», Буторин и Сосновский отправились к оврагу. Здесь с зеленью было немного получше, солнце к августу еще не все выжгло, но вот кое-что ценное найти удалось. Среди широко распахнутых крыльев оврага, где полно было мелкого камня, Буторин нашел темное пятно на щебне. Попробовав его пальцем, он поднес к носу и удовлетворенно заявил:

— Масло, трансмиссионное. Тут мотоцикл его ждал.

— А вот и след от заднего колеса. — Чуть подальше Сосновский присел на корточки и потрогал пальцами недавно сдвинутую каменную пыль, как будто она вылетела из-под быстро вращающегося колеса, когда мотоцикл трогался с места.

— Куда отсюда можно поехать на мотоцикле? — Буторин встал и отряхнул ладони. Только на запад. Мотоцикл вокруг деревни спрятать можно было в любом месте, но он спрятал его с западной стороны. Или его ждали на мотоцикле с западной стороны. А что у нас на западе?

— Сергиевское, — мрачно сказал Сосновский. — Председатель говорил, что у Витольда там кто-то есть, кого-то он ездил навещать постоянно в Сергиевское. Скорее всего, кто-то из родственников. Придется топать туда. Если Аристарх хочет прятаться, то в большом селе ему удобнее это сделать, чем в маленькой деревне. Если он хочет дождаться немцев, если он и правда предатель, то ему самое место там, там он фашистов быстрее дождется. Ты же слышал, что немцы прорывали нашу оборону у Калача-на-Дону.

— Надо туда пробираться. — Буторин стоял, глядя на следы от мотоцикла и похлопывая себя по голенищу сапога прутиком. — Это здесь все, как стол, открытое и ровное, а там, в излучине Дона, местность хоть и тоже степная, но только пересечена редкими лесополосами. Там и Донская гряда, и множество глубоких балок, которые, кстати, затрудняют движение танков и транспорта. Кроме Дона, там протекают речушки. С пологими берегами с одной стороны и обрывистыми с другой. Там, Миша, сплошным потоком войска не провести. Там прячься где угодно, если умеешь.

— Это ты про Витольда?

— Это я про нас, Миша. Торопиться нам надо в Сергиевское. Его вот-вот немцы могут занять.

Лежать под деревьями было неудобно. Острые камешки все время попадали под локти, муравьи забирались в рукава и за шиворот, а пот заливал глаза. Воздух, видимый через стекла бинокля, дрожал, стелясь над водой маревом, и казалось, что сама река, тяжелая и светлая, медленно кипит в излучине. Назойливая муха все время крутилась и пыталась сесть то на лицо, то на пальцы, которые сжимали бинокль.

— Вот ведь зараза, — проворчал Буторин, в который уже раз пытаясь отогнать или убить муху.

Сосновский лежал рядом и, покусывая горькую травинку, тоже смотрел на Сергиевское. Он вглядывался в село, в эту его часть, что лепилась к большой балке белыми хатами. В селе было тихо, как будто все мертво. Ни собачьего лая, ни детского крика. Даже ветви тополей и яблонь не шевелились в знойном воздухе, будто окаменели.

— Едут, — сипло произнес Сосновский.

Сначала послышался отдаленный, нарастающий гул моторов. Из-за холмов, словно саранча, выползли серые фигуры на мотоциклах с колясками, за ними — грузовики, а за грузовиками, поднимая тучи пыли, — колонны пехоты в запыленных, выцветших мундирах. С лязгом гусениц, рвущим тишину, выползла стальная машина. За ней вторая, третья. Из башни в каждой машине по пояс торчали фигуры немецких танкистов в черных комбинезонах с наушниками, надетыми поверх черных пилоток. На пыльную площадь, где стоял памятник Ленину, один за другим въехали немецкие танки. Один из них развернулся и протаранил постамент. Памятник завалился на бок и рухнул к ногам хохочущих немецких солдат, развалившись на несколько гипсовых кусков.

— Ах, сволочи! — тихо прорычал Буторин. — Ну вы у меня еще посмеетесь!

Огромные, цвета грязной охры, заляпанные грязью, на площадь съехались бронетранспортеры, грузовики. Солдаты выпрыгивали на землю, разминались, как будто устали от долгого сидения. Разделившись на группы по несколько человек, они разбрелись по дворам, и началось ужасное… Солдаты в мышино-серых мундирах спрыгивали с брони, грубо, прикладами отпихивая калитки, вглядываясь в темные глазницы окон. Тишина, нависшая над Сергиевским, была звенящей и страшной. Из-за ставней на них смотрели расширенные от ужаса глаза стариков, женщин, детей. Но скоро эту тишину разорвали грубые крики на ломаном русском, лязг затворов, хлопки распахиваемых с силой ворот.

Грабеж начался сразу, методично и без всякой злобы, словно нечто само собой разумеющееся. Солдаты вермахта, эти недавние крестьяне и рабочие из Германии, превратились в мародеров. Они шли от двора ко двору и тащили все, что можно утащить. Вот они вломились в белую мазанку вдовы. Двое, молодой, веснушчатый, и постарше, с обветренным каменным лицом. Их взоры в сенях сразу упали на мешок с пшеницей, припрятанный на черный день.

— Нэйн! Нэм цурюк киндер! Дети! — с рыданием бросилась к ним женщина, обнимая мешок, словно живое существо.

Ее мольбы были отчаянными и бессвязными: она показывала на испуганно плачущих в углу мальчика и девочку, на их впалые щеки.

— Пожалейте сирот! Это последнее!

Старший солдат оттолкнул ее прикладом так, что она тяжело рухнула на глиняный пол. Веснушчатый на мгновение застыл, глядя на детей, но тут же, избегая их взглядов, схватил мешок и выволок его во двор. В его глазах читалось не сочувствие, а скорее досадливое раздражение.

Во дворе соседа, немощного старика, с цепи рвался огромный, лохматый пес. Верный сторож, видя чужаков, рванул с цепи с таким ревом, что перекрыл все звуки. Он ощетинился, глаза налились кровью, пена летела с оскаленной пасти. Один из немцев, недолго думая, вскинул карабин. Резкий, сухой выстрел пробил полуденную духоту. Пес взвыл, подпрыгнул и забился в пыли, заливая кровью вытоптанную землю. Дед, стоя на крыльце, беззвучно шептал проклятия, сжимая свои старческие, трясущиеся кулаки.

А потом началась бойня. Из хлевов и сараев доносилось пронзительное взвизгивание. Это стреляли в свиней, единственную надежду на пропитание на предстоящую зиму. Выстрелы, хрюканье, предсмертные хрипы. Не стреляли только в кур — за ними гонялись, смеясь, пытаясь поймать за ноги. Смешиваясь с пылью, летели перья. Тушки еще трепетали, когда их швыряли в кузова грузовиков.

Самые ценные трофеи — сало, соленья, мед, самотканые холсты — летели туда же. Солдаты работали быстро, сноровисто. Они не улыбались, но и не злобствовали. Это была рутина. Один, рослый фельдфебель, нашел в подвале большую бутыль с самогоном. Он отхлебнул прямо из горлышка, крякнул от удовольствия и поставил сосуд в свою коляску. Другой сдернул со стены яркий, расшитый рушник — память о чьей-то любви и труде — и обернул им шею, вытирая пот.

Некоторые грузовики, битком набитые награбленным добром, тронулись, уезжая из Сергиевского. На улицах стоял несмолкаемый детский плач, пахло порохом и кровью. Немцы, расположившись на постой, разводили костры, разогревали тушенку и громко разговаривали, не обращая внимания на мертвую тишину в домах, в которых попрятались перепуганные до ужаса люди. Они вошли не как воины, а как саранча, оставив после себя не руины, а выпотрошенную, обескровленную жизнь, где от последней надежды осталась лишь горькая полынь на губах да безответный шепот молитв, унесенный знойным ветром донской степи.

Сосновский провел языком по сухим губам. Все это время он шептал ругательства, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Он вдруг схватил за локоть лежавшего рядом Буторина, когда в село въехала черная автомашина.

— Штабной, — кивнул он на легковой «хорьх», остановившийся у крыльца сельсовета.

Из машины вышел офицер в заломленной фуражке, высокий, сухой. Он что-то коротко сказал второму офицеру, помоложе, и тот побежал. Солдаты засуетились, послышались отрывистые лающие команды. Вскоре на улицах раздались крики, звуки ударов. Немцы сгоняли людей. Сначала нехотя, испуганно, подгоняемые штыками, на площадь выползли старики, женщины, дети. Они сбились в кучу, как стадо перед грозой. Солнце безжалостно било в их бледные, осунувшиеся лица.

Офицер встал на подножку машины. Звучал его голос, металлический и четкий, хотя слов разобрать было нельзя. Потом он что-то крикнул солдатам.

И случилось то, от чего Сосновский похолодел и сердце ушло в пятки. Двое егерей вразвалку вошли в толпу и выдернули оттуда двух мальчишек. Один, лет семи, в рваных штанишках, заревел, упираясь. Другой, постарше, смотрел на немца широко раскрытыми, не моргающими глазами.

— Матери их… — прошипел Михаил, судорожно сжимая автомат. — Что они делают?

Буторин молча положил ему на руку свою, жилистую и тяжелую. Его лицо было каменным. А на площади немецкий офицер снова заговорил, и на этот раз Сосновский услышал и разобрал его слова, переведенные крикливым переводчиком. Они долетели до деревьев обрывками: «…профессор геологии… скрываете… дети… расстрел… село… сожжем…»

Тишина на площади стала абсолютной, гнетущей, звенящей. Мать одного из мальчишек рванулась вперед, но ее отбросили прикладом. Офицер вынул пистолет и не спеша подошел к плачущему ребенку. Черный круглый ствол уперся в висок. Солнце злобно сверкнуло на стекле наручных часов гитлеровца. И в этой тишине, в этой предсмертной паузе скрипнула калитка на краю площади. Из-за плетня вышел высокий сутулый мужчина в белой нелепой панаме и льняной рубахе навыпуск. Он шел медленно, опираясь на палку, но голова его была высоко поднята. Седая борода клинышком дрожала. Он не смотрел ни на немцев, ни на пистолет. Его взгляд был прикован к детям.

— Я профессор Витольд, — сказал он громко и четко. — Оставьте их. Дети ни при чем.

Офицер медленно опустил пистолет, и на его лице появилась холодная, торжествующая улыбка. Он что-то сказал солдатам. Старика грубо схватили под руки и поволокли к «хорьху». Он не сопротивлялся. Перед тем как его втолкнули в машину, он обернулся и посмотрел на село, на этих испуганных, спасенных им людей. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния — лишь бесконечная горькая усталость.

Двигатель автомобиля заурчал, и машина тронулась с места. Отъехала она недалеко. На противоположной стороне села машина остановилась возле большого деревянного здания клуба. Офицеры и геолог вышли из машины и вошли внутрь. Буторин повернулся и лег на спину, глядя в небо.

— Черт побери! — проворчал он. — Сволочи, умеют работать. Знали, что русский не выдержит. Продержись он до ночи, и ночью мы бы его вывезли… Ночью… Теперь все сложнее.

— Или наоборот легче, — задумчиво произнес Сосновский, и Виктор с удивлением посмотрел на него.

Наступал долгий августовский вечер. В окнах хат не было огня, да и самих жителей Сергиевского не было видно. Люди забились в свои дома или даже в сараи, боясь фашистских солдат, которые бродили по улице в обнимку, пьяные, веселые. Во многих местах прямо во дворах домов, откуда гитлеровцы прогнали жителей, горели костры, на которых жарилось мясо, слышались громкие голоса, крики. Некоторые даже пели свои бравурные немецкие песни. Но по мере того, как на деревню наползали сумерки, шум утихал, алкоголь и усталость делали свое дело. Оперативники подобрались к самому краю деревни и наблюдали за тем, как меняется картина. Многие солдаты завалились спать. Возле здания сельсовета торчал часовой. Видимо, там расположились немецкие офицеры. На окраинах немцы выставили боевое охранение, но, судя по поведению солдат, никто не ждал нападения, считая, что Красная армия на этом участке окончательно разбита и удирает за Волгу.

— Рано расслабились, — тихо проговорил Буторин. — Они еще не вкусили такой прелести оккупации, как партизанская война. Это здесь они только появились, а в Белоруссии, на Брянщине, на Украине у них земля под ногами горит.

— Ничего, пусть сегодня отдыхают, — так же тихо засмеялся Сосновский. — Сегодня мы им это разрешим. Нам сегодня это на руку. Пошли?

Пробираться дворами, пролезать сквозь заборы в ясную летнюю ночь — дело непростое. Хорошо еще, что на небе не было полной луны. Двигаться приходилось по очереди, осторожно преодолевая открытые пространства, замирая в неосвещенных местах и прислушиваясь. Около часа оперативники добирались до здания сельского клуба. У входа топтался часовой. Свет от керосиновой лампы освещал изнутри только одно окно, которое выходило на задний двор к сараям соседских домов. Осторожно заглянув в окно, оперативники увидели там круглый стол в центре комнаты, небольшой диван в углу и этажерку с книгами возле дивана. За столом сидели трое: два немецких офицера и Аристарх Максимович Витольд. Немцы в чем-то пытались убедить геолога, а тот только хмурился и нервно курил. Судя по блюду на столе, переполненному окурками, курил он не переставая давно. А значит, и разговор был у него с немцами долгим.

— Давай, Миша, послушай, — кивнул на окно Буторин. — Ты у нас немецкий знаешь как родной.

Уступив место Сосновскому, Виктор отошел в сторону и стал прислушиваться к звукам на улице. Где-то неподалеку прошла группа солдат. Возможно, патруль. Михаил замер у окна, жадно прислушиваясь к разговору, который был почти полностью слышен благодаря открытой форточке. Но трое в комнате говорили по-русски. Старший из немцев с погонами майора вермахта вел разговор. Произношение у него было не очень чистым, но языком он владел довольно хорошо. «Очевидно, эти офицеры из абвера», — догадался Сосновский.

Из разговора стало понятно, что Витольд проявил слабость, его хорошенько запугали, и он успел передать немецким агентам часть схем старых, дореволюционных подземных разработок гипса в районе Сталинграда. Немцам нужны были все материалы, которыми располагал геолог. Но вот тут разговор у них и зашел в тупик. Абверовцы знали о взрыве склепа под обсерваторией, и, как люди умные, умеющие разбираться в людях, они понимали, что сам Витольд сделать этого не смог бы. И немцев интересовал закономерный вопрос, а связывался ли геолог с НКВД, не его ли сотрудники забрали материалы и уничтожили подземелье?

Наконец, немцы поднялись и ушли, оставив Витольда одного в комнате. Сосновский напрягся, лихорадочно соображая, как поступить. Может, подозвать геолога и договориться о побеге? А может, выкрасть его прямо сейчас? Но немцы дураками не были. В комнату вошли двое немецких автоматчиков. Они походили по комнате, а потом заняли позиции: один у окна, второй у двери, рассевшись на стульях и положив автоматы на колени. Пришлось отходить от окна и присоединяться в темном месте к Буторину.

— Ну, что ты там услышал? — спросил Виктор.

— История забавная, — покачал головой Михаил. — Немцы Витольду не верят. Они получили от него только крохи схем и планов подземных разработок. Остальные, как ты помнишь, мы забрали и удачно инсценировали уничтожение. Абвер не столько угрожает Витольду, сколько склоняет его к сделке. Немцы боятся, что схемы могут исчезнуть навсегда, а высшее руководство, очевидно, о них уже узнало. Нельзя им прокалываться, Витя. И они давят на геолога тем, что в Риге на оккупированной территории осталась семья Витольда.

— Правдоподобно, — пожал плечами Буторин. — И что ты видишь в этом забавного?

— А то, что мы тоже не верим. Ни Витольду, ни немцам. Никто никому не верит, и все пытаются вести свою игру. Но у нас есть железный козырь. О нас не знает геолог, о нас не знают немцы, а мы знаем все. Остается только отбить ученого и вернуть его Родине. А уж потом будем разбираться, где ему верить, а где нет. И еще мы не знаем, что было на тех схемах, которые он уже передал фашистам. Вдруг они самые важные в этих материалах. Тогда дела плохи, и об этих делах лучше знать заранее, чтобы подготовиться к плохому. Как-то так, Витя.

— Давай сейчас! — предложил Буторин и взялся пальцами за рукоятку финки, торчавшей из-за голенища сапога.

— Похоже, с ним в комнате на всю ночь оставили двух вооруженных солдат. Тихо не получится, а шуметь почти в центре села глупо. Сгорим и дело не сделаем.

— Ладно, уходим, — кивнул Буторин. — Я думаю, что геолога абверовцы отсюда вывезут куда-то. Например, в Миллерово, где у них может базироваться их подразделение. Остается вариант перехвата по дороге.

Выходя из села, оперативники подумали и о варианте тихого завладения немецким мотоциклом и формой. Но без шума этого не сделать, а с самого раннего утра нападение вскроется, и тогда немцы будут настороже, а то и возьмутся прочесывать местность. Лучше их сейчас не нервировать и обходиться пока советским мотоциклом, который оперативникам отдали пограничники. Остаток ночи прошел спокойно в селе. Но на востоке грохот боев не прекращался всю ночь. Где-то полыхал на полнеба пожар. Там на берегу Волги стоял город, к которому рвались фашисты. Оперативники по очереди дежурили, не прекращая наблюдения за селом. Мотоцикл был надежно спрятан в кустарнике метрах в двухстах от западной части села. Оперативники были уверены, что абверовцы повезут геолога именно в западном направлении.

Буторин дежурил в последнюю смену на рассвете. И когда за горизонтом показались первые лучи солнца, он, как они и договаривались, толкнул Сосновского. Перекусив сухим пайком, оперативники ждали, наблюдая за селом. Но только в девять часов вышел немецкий шофер и принялся заглядывать под капот черного «хорьха», потом завел его. Еще минут через десять к клубу подъехал бронетранспортер с пулеметом, установленным на турели над кузовом. Наконец вышли два абверовских офицера и с ними Витольд. Четверо автоматчиков забрались в кузов бронетранспортера, ефрейтор уселся на переднее сиденье рядом с водителем, и маленькая колонна тронулась. Первым шел бронетранспортер, а за ним, немного отстав, легковушка.

— Странно. — Буторин указал рукой на колонну. — Они что, собираются всю дорогу пыль глотать за этой железякой?

— Боятся они, Витя, боятся, — рассмеялся Сосновский. — Лучше глотать пыль, чем нарваться первыми на пули советских солдат, которые могут тут выходить из окружения.

Добежав до мотоцикла, оперативники завели его и тронулись в погоню за колонной. Нагнали они абверовцев минут через пятнадцать и, убедившись, что это именно те, кто им нужен, свернули в лесок, чтобы обогнать машины и устроить засаду в удобном месте.

Коган остановил своего рыжего коня и, приложив руку козырьком к глазам, посмотрел на село. Он не спал всю ночь. Дважды по двадцать минут приходилось давать отдых коню, но самому засыпать было опасно. Спрыгнув на землю, Борис потрепал коня по гриве, прижался щекой к его морде.

— Ну спасибо тебе, рыжий друг! Ты мне очень помог, и я тебя отпускаю. Если помнишь дорогу, то возвращайся к своей хозяйке. Ее кто-нибудь похоронит, и тебя возьмут в свое хозяйство. Жаль, если попадешь к фашистам. А нет, так пасись на свободе, но лучше уходи подальше от войны к людям. Один ты не перезимуешь.

Немцев в селе было мало. Основная часть, какая-то рота ушла пешком на восток. Несколько танков и бронетранспортеров последовали за ними, подняв огромное облако пыли. На краю деревни дымила немецкая походная кухня, да возле нее остались несколько грузовиков, крытых брезентом, и два вездехода какой-то ремонтной роты или саперного подразделения. Коган наблюдал за селом на рассвете, когда последние звезды таяли в бледнеющей вышине, а восток разгорался багровым шрамом. Воздух, еще прохладный, пах пылью, полынью и сладковатым, непривычным дымом — горело не сено, а что-то иное, химическое и чужое. Степь, начинавшаяся сразу за глинобитными хатами, была безмолвна и пугающе пуста. Вчера здесь гремели моторы и лязгали гусеницы, а сегодня осталась лишь придавленная тишина, в которой слышалось каждое движение. Ну вот и пора! Борис поднялся, отряхнул брюки и двинулся к зарослям рогоза и осоки, чтобы выйти к окраине села со стороны низинки.

Он был одет, как и многие местные мужики, в выцветшую, пропотевшую косоворотку, штаны и мятый пропыленный пиджак. Его лицо, небритое и покрытое дорожной пылью, было таким же, как и лица беженцев или тружеников, которые возвращаются с поля. Из вещей — лишь холщовая сумка через плечо, где под полотенцем лежала краюха хлеба и несколько вареных картофелин. Его главный инструмент — тяжелый ТТ — торчал сзади за брючным ремнем. В боковых карманах пиджака две полные обоймы.

Если бы не немцы на противоположной окраине села, то оно бы казалось мертвым. Кое-где были раскрыты настежь двери, на пыльной улице валялась разорванная и распотрошенная пуховая подушка. Тут и там пустые консервные банки с чужими шрифтами и обрывки советской газеты, растоптанные сапогом. Изредка из-за ставней на Когана смотрели чьи-то глаза — испуганные, затравленные. Он прошел дальше, к колодцу-«журавлю», где надеялся узнать что-то, но возле него никого не было. Коган остановился. Тогда выходить на открытое пространство не стоит.

И тут Борис заметил старика. Тот сидел на завалинке покосившейся хаты и не двигался, словно изваяние. В его неподвижности была такая горечь, что Коган почувствовал ее физически, как холодный камень под сердцем. Подойдя ближе, он увидел, что старик смотрит не перед собой, а в сторону, где у плетня лежала мертвая собака. Это был здоровенный лохматый кобель. Подсохшая кровь говорила сама за себя. Наверняка собаку вчера пристрелили гитлеровцы, когда шли грабить по дворам.

— Доброго здоровья, дед, — позвал Коган, останавливаясь на почтительном отдалении. — Нельзя ли воды испить?

Старик медленно перевел взгляд на незнакомца. Глаза мутные, слезные, но в них тлела незатухающая боль и гнев. Он молча смотрел на Когана, потом поднялся, опираясь рукой о завалинку, и вошел в дом. Вернулся сразу, неся мятую алюминиевую кружку с водой.

— Пей. Вода чистая. А здоровья нетути, — глухо ответил старик. — Никакого.

Коган сдвинул на затылок пропыленную кепку, взял двумя руками холодную кружку и неторопливо сделал несколько глотков. Вода была ледяная, живительная.

— Твои ушли? — спросил старик, вглядываясь в него.

— Мои далеко, — уклончиво сказал Коган. — А здесь что случилось?

Старик кивнул в сторону собаки и сказал с болью в голосе:

— Трезора пристрелили. Сволочь германская. Трезора моего.

Голос старика дрогнул, и он замолчал, сжав корявые, трясущиеся руки. А потом, ухватившись за плетень, наверное, чтобы руки не дрожали, стал рассказывать. Как в село вошли немцы, как напились, пошли по хатам тащить что ценное или съедобное. Зашли и к нему. Пес зарычал, и немец убил его. Пес взвыл и рухнул, заливая кровью пыльную землю двора.

— Он… он на руках моих и издох, — прошептал старик, и по его щекам поползли редкие, жгучие слезы. — Двадцать лет вместе… И не ребенка, не жену хоронить мне, а его… Все же душа живая, да еще больше человек, чем другие.

Коган молча слушал, и внутри у него все сжималось. Он видел много смертей, но эта, такая простая и такая бессмысленная, вдруг показалась ему чуть ли не самой безжалостной, как олицетворение всего того зла, что пришло на эту землю. Убить собаку. Убить верность.

Потом старик, словно очнувшись, добавил:

— Искали тут одного человека. Ученого. Геолога, сказывали. Грозились, ежели не найдут, с утра всех детишек в клуб согнать и расстрелять. Так и кричали: «Киндер! Киндер!» — Старик вытер лицо рукавом. — Бабы хотели спрятать ребятню в погреба, в балку увести… А он, ученый-то, видно, прослышал. Сам пришел к ним, к фашистам. Сказал: «Я тот, кого вы ищете. Отпустите детей». Его и увели. А нынче поутру и увезли куда-то на машине.

— На машине? А на какой машине, дед, ты видел, какая машина? Одна она была?

— Да ты, видать, того ученого знаешь, — чуть прищурился старик и внимательно посмотрел на Когана. — Не по его душу пришел-то сюда? Машина черная, низкая такая. На таких начальство ездит. Да только с ней, — старик махнул рукой в сторону дороги, — с ней броневик поехал. С пулеметом на крыше. В сторону Миллерово поехали, туда.

Старик махнул рукой на запад, и сердце Когана упало. Ученый. Геолог. Опоздал, а цель его задания — человек, обладавший важными знаниями, — попал в руки врага. Немцы опередили его на несколько часов. И все же не стоит спешить. Торопливость еще никого до добра не доводила.

— А где он прятался-то, ученый? — как можно небрежнее спросил Коган.

— У Матрены Васильны. — Старик кивнул на крайнюю хатку, почти скрытую разросшейся вишней. — Племянник он ей дальнейший, что ли. А она одна как перст.

Тетя Матрена оказалась маленькой сморщенной старушкой с удивительно ясными глазами со спокойным взглядом. Она сидела за чистым столом и теребила кончик своего белого платочка. В хате пахло сушеными травами, и было как-то особенно уютно.

— Садись, милок, — сказала она, когда Коган представился «своим», человеком, который пришел помочь Аристарху, вывести его и не дать попасть в лапы фашистов. — Я ждала, что кто-то придет.

И Матрена Васильевна рассказала о том, как две недели назад к ней ночью постучался испуганный, исхудавший мужчина в разорванном гражданском пиджаке. Она не сразу его и узнала, но потом разглядела, что это сам Аристарх, ее племянник. Матрена не понимала, чего он прячется, ведь Аристарх не был военным, он был «книжным человеком», всю жизнь просидел над картами и бродил по земле в поисках камней. Зачем он немцам, почему он пришел, как вообще добрался сюда, до дальней родни.

— Он все боялся, что из-за него беда на село придет, — тихо говорила старушка. — А я ему: «Сиди, Бог милостив». А вчера, когда эти… зашли, он слышал, как они о детках кричали. И понял все. Перекрестился, поцеловал меня и вышел. Я в окошко смотрела… Он шел к ним прямо, руки поднял. Они его обыскали, смеялись, потом посадили в машину. А он… он перед этим на меня посмотрел. И кивнул. Мол, все в порядке, тетя. Все в порядке…

— Семья у Аристарха есть? — спросил Коган. — Или он всю жизнь так бобылем и живет и все бродит по земле, камни свои ищет?

Старушка помолчала, сжимая в руках платочек. В ее глазах не было слез, лишь бездонная древняя печаль. Вон сколько опять горя принес враг на донскую землю. Нет покоя. Одна за другой войной мечутся по степям, никак буржуи не угомонятся и зуб точат на Россию-матушку. Потом поднялась и подошла к старинному комоду, приподняла плотную вязаную салфетку и достала листочек бумажки, вырванный из обычной ученической тетради.

— Вот, зимой еще передал записку один раненый боец, что на побывку после госпиталя приезжал. — Матрена протянула Когану листок. — В городе Ленинграде жена его с дочерью. Как война началась, так и перебрались они из города Риги сюда, поближе к родной земле. На заводе она работала, паек получала. А потом страхи всякие стали про город этот люди говорить. Теперь уж не знаю, как там его семья-то.

Прочитав записку, Коган посмотрел на старушку. Это был важный факт. Неизвестно пока почему, но очень важный.

— Аристарх читал эту записку? — спросил он.

— А как же. Тут вот сидел и читал. Плакал. Уронил записку и ушел на кровать. Лежал там сутки, не вставал. Думал, видать, о судьбинушке своей. А вот забрать не забрал. Так и осталась она у меня. Прибрала вот под салфетку. Может, сохранится, может, еще вернется.

Коган вышел от Матрены. Солнце уже поднялось над степью, и день обещал быть знойным. Он стоял, глядя на пыльную дорогу, уходящую на запад, в сторону Миллерово. Там, за линией горизонта, в клубах пыли двигалась колонна: легковой автомобиль с ценным грузом — русским ученым — и бронетранспортер с вооруженной до зубов охраной.

Мысли в голове Когана крутились, сталкивались, выстраиваясь в цепь. Догнать? На чем? Пешком по степи? Это безумие. Отбить? Один, с пистолетом, против броневика и как минимум нескольких автоматчиков? Самоубийство. Но отступать тоже было нельзя. Он вспомнил глаза старика, сидящего над мертвой собакой, и спокойное мужество тети Матрены. Он вспомнил ученого, который вышел на верную гибель, чтобы спасти чужих детей. Это была его война. Война за верность, за знание, за человеческое достоинство. Но в то же время Витольд пошел на сотрудничество с абвером, передавал ему важные материалы. А что мы знаем об этом деле? А как передал? Под давлением или добровольно? Важное передал или нет, чтобы успеть скрыться? Разбираться еще и разбираться, но главное сейчас — спасти геолога.

Рыжий жеребец, как и следовало ожидать, убежал. Наверное, испугался звуков моторов, а может, не доверял он теперь людям и решил держаться от них подальше. Поправив пистолет за брючным ремнем, Коган двинулся по проселочной дороге, постоянно оглядываясь, чтобы вовремя заметить немцев, если они появятся. Но пока что он не видел ни одного столба пыли, который неизбежно поднимет одиночная машина, а уж тем более армейская колонна. Он снял пиджак и нес его в руке, расстегнув пропитанную потом рубашку. Нужно было идти, нужно было действовать. Теперь он был один, и не в своем тылу, а с одним пистолетом и двумя обоймами в тылу у немцев. Идя по степи и привыкнув к ее тишине, нарушаемой только легким ветерком и шумом его шагов, Коган уловил далекий нарастающий рокот. Не грузовика, а чего-то более легкого и стремительного. Борис прислушался, еще не видя никакой техники. Звук раздавался оттуда, куда он шел. Оттуда, из-за небольшой балки, которая выходила к маленькой речушке. Дорога неизбежно спустится в балку, а потом поднимется сюда, в открытую степь. Там впереди на дороге, извивающейся, как пыльная змея, показалась точка. Она росла, и вскоре можно было разглядеть немецкий мотоцикл без коляски. Один мотоциклист, скорее всего, какой-то посыльный.

Сердце Когана забилось чаще. Коган торопливо сбежал по дороге в балку, прикидывая, где он мог бы устроить засаду и найти что-то вроде большого сука или камня, чтобы остановить мотоциклиста. Стрелять не хотелось, не хотелось пачкать кровью немецкую форму, в которую лучше переодеться самому, чтобы не вызывать подозрений хотя бы на первый взгляд. Но тут звук мотоциклетного мотора стих. Коган нахмурился и побежал вниз, стараясь держаться низкорослых деревьев на краю дороги.

Вот и нижняя часть балки. Коган схватился было за рукоятку пистолета, но потом передумал. На песке у воды чуть в стороне от края дороги стоял мотоцикл. Немецкий солдат, сняв железную каску и расстегнув ворот мундира, стоял у воды и умывался, плескал себе водой на шею, на волосы. Коган присматривался к немцу, находясь от него всего в нескольких шагах. Крепкий парень. Автомат лежит рядом с ним, все же осторожно себя ведет. И тишина вокруг такая, что сразу же возникает желание броситься на этого фашиста и тут же удавить его. Коган подумал, что раньше у реки в такие тихие минуты в голову приходили совсем другие мысли. Война, вот так ты калечишь души людей!

Немец выпрямился, что-то радостно произнес и вытер лоб рукавом френча. «Радостно тебе, сволочь», — со злостью подумал Коган и двинулся к немцу, старясь ступать тихо, как кошка. Немец по-прежнему стоял к нему спиной. Еще два шага, еще парочка…

Коган двигался бесшумно, как тень, и все же подобраться к врагу на расстояние броска ему не удалось. Он был уже в пяти шагах, когда сухая ветка хрустнула под его сапогом. Немец обернулся с опозданием на долю секунды, но Когану этого хватило.

Борис бросился на немца так, будто внутри у него разжалась стальная пружина. Это был не бой, а дикая звериная схватка в пыли, с хрипами, плеском вылившейся из фляги воды и скрежетом гравия под телами. Немец, оказавшийся крепким и умелым бойцом, яростно сопротивлялся. Не в силах справиться со звериной хваткой русского, солдат схватился за рукоятку своего пистолета в кобуре. Коган коленом наступил на руку фашиста, и тот взвыл от боли в пальцах. Борис, рыча, схватил немца за горло, но тот, изворачиваясь, ударил его головой в лицо. В глазах потемнело, кровь теплой струйкой потекла из носа. Они катались в рыхлом прибрежном песке, срывая колючки, задыхаясь, рыча, перехватывая руки друг друга, нанося удары в корпус. И если немец еще надеялся, что к нему может подоспеть помощь, что по этой дороге проедет еще кто-то, то Когану нужно было как можно быстрее справиться с врагом. Ему помощи ждать неоткуда.

Силы были почти равны, но у Бориса было больше ярости и отчаяния. Он смог в конце концов оседлать своего врага, придавив немца коленом. Тот бился, пытаясь достать пальцами до глаз противника. Рука Когана нащупала в песке тяжелый шершавый камень. Одним коротким движением он опустил его на голову врага. Раздался глухой звук, и тело под ним обмякло. «Только не надо крови», — успел подумать Коган, глядя, как оглушенный немец дышит, слыша, как из его горла вырывается хриплый стон. Борис дышал тяжело, он действовал инстинктивно. Ему нужна было форма врага без следов крови.

Коган волоком потащил бесчувственное тело к берегу речушки. Он не мог стоять и сам двигался на коленках. Вода была теплой, мутной, с тиной.

Борис, тяжело дыша, с нечеловеческим усилием подтащил тело немца еще чуть дальше и резко сунул его голову в воду. Немец очнулся. Он забился, захлебываясь в последней, невероятной по силе судороге. Вода забурлила, руки и ноги беспомощно заболтались, хватаясь за несуществующую опору. Борис давил изо всех сил, чувствуя, как мышцы немца напрягаются, дергаются и, наконец, медленно расслабляются. Пузыри воздуха перестали вырываться на поверхность. Стало тихо. Слышно было только свое собственное тяжелое дыхание и шепот воды над мертвым телом.

Борис упал рядом с мертвым телом, тяжело дыша. Нельзя разлеживаться, надо торопиться. Он стащил с трупа мундир, брюки, сапоги. Все еще теплое, пахнущее чужим телом. Быстро разделся сам и потащил тело в реку, притопил его под небольшой корягой под старой ивой, чтобы течением труп не вынесло к берегу, и только потом натянул на себя чужой мундир. Откатив мотоцикл подальше за кусты и осмотрев место схватки, Коган подобрал собственную оторванную пуговицу, кепку, осмотрелся, не осталось ли еще следов. И только потом ушел к мотоциклу. Здесь его не видно. Теперь можно передохнуть и осмотреть свое новое имущество.

В баке мотоцикла бензина было много. Под багажником прицеплена еще десятилитровая полная бензина канистра. С другой стороны багажника большая кожаная сумка. Какие-то пакеты, конверты. Скорее всего, немец был почтальоном и перевозил не особо важную почту, включая и личные письма солдатам из дома. Но самое главное, он нашел в этой сумке сложенную в плотный квадрат карту района. На ней были отмечены не только населенные пункты, но и какие-то точки — возможно, места дислокации частей и подразделений. Ну это уже кое-что! Теперь у него есть еще и автомат с тремя магазинами и мотоцикл с запасом горючего, есть и немецкая форма, которая может позволить ему проскочить без проблем там, где в одежде русского мужика ему никак не пройти. Есть и документы обер-ефрейтора вермахта. Правда, лицом смуглый черноволосый Коган никак не похож на убитого русоволосого немца.

Коган завел мотоцикл и выехал из балки на дорогу. Он поехал, обжигаемый ветром, а мозг лихорадочно работал, прикидывая варианты действий. Он рассчитывал свои силы, реакцию врага. Одна машина с ученым. Бронетранспортер охраны. Лобовая атака — самоубийство. Хитрость. Нужна хитрость. Я их догоню километров через двадцать. Их будет видно сразу — пыльный шлейф, потом крыша черного «хорьха», а за ним или впереди угловатая, серо-желтая громада бронетранспортера.

План родился отчаянный, почти безумный. Он прибавит газу, поравняется с бронетранспортером и начнет отчаянно жестикулировать, указывая рукой вперед, на обочину, имитируя панику посыльного, который везет срочное донесение. Командир бронетранспортера, увидев своего, забеспокоится, высунется из люка. Потом Борис, не останавливаясь, проскочит вперед, к «хорьху», и жестом, не терпящим возражений, покажет водителю на обочину. Тот удивится, но, подчиняясь яростной настойчивости мотоциклиста в немецкой форме, начнет тормозить. Офицер ему прикажет остановиться, потому что опасность может подстерегать на пути, а у него бронетранспортер, пока он не опасается.

Бронетранспортер тоже остановится. А если не рядом? А если метрах в двадцати позади? Секунды, все будут решать секунды! «Я подъеду к двери „хорьха“, — размышлял Коган ведя мотоцикл по пыльной дороге, — сделаю вид, что хочу что-то сказать. Рука лежит не на автомате, потому что это насторожит офицера, она на рукоятке трофейного „вальтера“ за поясом. Выстрелит ли водитель?» Успеет ли он, Борис, схватить ученого и рвануть в степь? На мотоцикле? Пулемет в бронетранспортере на турели, он повернется в любую сторону, и тогда… Он мысленно уже видел трассирующие очереди, рвущиеся за спиной, свою собственную смерть. Это был плохой вариант. Нужны гранаты! «Думай, Борис, думай. Сейчас тебе никто не поможет, ты теперь один!»