Их было пятеро. Это Коган точно рассмотрел сквозь чуть приоткрытые веки. Боль он ощущал во всем теле, но это была боль от ушибов, а не от проникающих ранений. Скорее всего, ему каким-то чудом удалось выжить без серьезных повреждений. Когда никого рядом не было, Коган пытался пошевелить сначала пальцами рук и ног, а потом уже и конечностями. Кажется, все части тела слушаются. И он не был связан. Это обнадеживало.

Он лежал на телеге рядом с раненым диверсантом, который находился без сознания. Кажется, это был их командир, решил Коган. Телегу неимоверно трясло, усталая лошадь не хотела идти, и ее все время стегали. Наконец телега остановилась в тени какого-то лесочка, и пятеро диверсантов в пыльной потрепанной гражданской одежде собрались в круг, чтобы обсудить свое положение. В голове у Когана еще немного гудело, но он почти полностью различал слова врагов. Эти пятеро, как понял Борис, все, кто остался в живых после боя, а потом и взрыва в развалинах обсерватории. Что там ребята придумали и выжили ли они после взрыва, Коган не знал, но надеялся, что просто так трое его друзей не стали бы погибать. Не тот опыт, не та закалка у группы Шелестова, чтобы вот так просто погибнуть. Да еще и не выполнив задания. Не было еще такого в группе, чтобы она возвращалась, не выполнив задания. Да и вообще чтобы она не возвращалась. Эта мысль с налетом иронии показалась Когану забавной, и он решил, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выработать какой-то план спасения. А уж потом можно подумать, где и как искать свою группу. Но услышанное от диверсантов заставило Бориса поменять свои планы.

Рыжий в грязном картузе и, кажется, самый молодой из диверсантов уговаривал бросить все и уходить к немцам. Но другой, видимо, старший, со шрамом на щеке, наставил на рыжего ствол автомата и пригрозил пристрелить его, если тот еще хоть раз заикнется о том, чтобы вернуться, не выполнив задания, или попытается сбежать. Его план был простым: если не удалось добыть материалы, за которыми их послали в развалины обсерватории, то они могут выполнить вторую часть задания — найти самого ученого Витольда, который скрывается в деревушке Сухой Лог. Об этом сообщал агент, который был в контакте с Витольдом. Вторая часть — спасти раненого командира и всем вместе, включая Аристарха Витольда, выбраться к немцам или переждать какое-то время, пока немецкие войска не дойдут до этих мест. Хмурый диверсант с бритым черепом и тяжелой нижней челюстью кивнул, поправил под брючным ремнем пистолет и исчез за деревьями. Он отправился в Сухой Лог на поиски ученого-геолога.

А вот заключительная часть «совещания» диверсантов Когану не понравилась. Этот со шрамом предложил допросить раненого русского, выяснить, что НКВД знает о диверсионной группе, а потом его убить. И когда другой парашютист заявил, что допрашивать русского бесполезно, потому что он и так валяется без памяти, человек со шрамом предложил привести его в чувство пыткой огнем, а уж потом развязывать язык. Коган пошарил рукой под собой. Лежать было неудобно. Что-то там прятали под сеном диверсанты, а может, просто скопился обычный хлам, какая-то коряга, сучок после того, как на этой телеге перевозили хворост. Борис осторожно пошарил рукой, запустив пальцы под сено. Сначала он нащупал ремень какого-то оружия, потом понял, что это винтовка. Да еще с оптическим прицелом. Дальше под пальцы попалась кобура с пистолетом ТТ. К счастью, она была открыта. Видать, сняли с кого-то из своих товарищей или убитого советского командира. Надо постараться как-то вытащить пистолет, решил Коган. «Но как это сделать, чтобы моего шевеления не заметили диверсанты? В крайнем случае просто рвану его из кобуры и начну стрелять. Обидно, если окажется, что пистолет не заряжен, что обойма пуста. А это…»

Коган едва сдержал улыбку, когда нащупал рифленый бок гранаты, а потом еще одной. Да это же родные Ф–1. Дальше он не стал размышлять, а начал разгибать усики предохранительной скобы. Когда это удалось сделать, Коган попытался одной рукой придерживать предохранительную скобу и вытягивать кольцо. Вот тут уже ничего не получалось, и тогда он медленно, не делая резких движений, стал просовывать левую руку под себя, чтобы под своим телом, лежа на спине, добраться второй рукой до гранаты. И тогда его движения заметили.

— Он пришел в себя! — рявкнул человек со шрамом, и диверсанты кинулись к русскому.

Двое буквально сорвали Бориса с телеги, но швырнуть его на землю не получилось. Коган вцепился в одного из двух диверсантов и повалил его вместе с собой на землю, стараясь падать так, чтобы враг оказался на нем сверху. Граната с выдернутой чекой осталась в телеге. Когану удалось-таки выдернуть чеку. И когда спусковой рычаг отскочил с характерным звуком и привлек внимание диверсантов, прятаться было поздно. Только двое успели броситься в сторону и упасть на землю, когда грохот взрыва ударил по барабанным перепонкам, а горло забило пороховым дымом от близкого разрыва. Диверсант, которым прикрылся Коган, застонал — возможно, в него попал один из осколков, может, он был оглушен взрывом. Борис не стал разбираться, он сунул руку под его пиджак, не вытаскивая пистолета, прижал дуло к животу своего врага и дважды нажал на спусковой крючок.

Когда Коган оттолкнул тело корчившегося от боли человека от себя и сел на землю, то увидел одного убитого диверсанта, который лежал лицом вниз с открытыми глазами, и из его головы ручьем текла кровь, и второго, который переворачивался на спину и подтягивал к туловищу кровоточащую ногу. Целым остался четвертый — он поднимался, тряся головой. Все были оглушены, в том числе и Коган, но он сумел поднять руку с пистолетом и выстрелить дважды в оглушенного, а потом во второго, раненного в ногу. С трудом поднявшись на ноги, Борис бросил взгляд на телегу и поморщился. Раненый командир диверсантов выглядел отвратительно от взрыва гранаты под своим боком. Ему разворотило весь бок так, что снаружи были внутренности, а одна рука почти оторвана.

— Ну туда тебе и дорога, — проворчал Коган.

Он прислушался. В голове еще шумело, поэтому прислушиваться и пытаться уловить какие-то звуки не стоило. Иного оружия, кроме пистолета и трех автоматов, не нашлось. Снайперская винтовка была изуродована гранатой, поэтому Коган забрал один «шмайсер», а к нему подсумок с тремя магазинами. Да и к чему вооружаться, если он находился на своей земле, а вокруг части Красной армии. Но и сбрасывать со счетов возможный прорыв фашистов на этом участке фронта не стоило. Диверсанты ведь ждали такого изменения ситуации, рассчитывали на нее. На этом была построена их операция. Порывшись в карманах убитых, Коган так и не нашел своего удостоверения сотрудника НКВД. Без документов в прифронтовой полосе разгуливать опасно, но что-то надо предпринимать.

Куда теперь? Борис снял с ремня одного из убитых флажку, отвинтил крышку и понюхал. Вода. Он отпил несколько глотков и вылил часть воды себе на темя. От холодной влаги стало немного легче. Теперь нужно сориентироваться на местности. Куда его привезли, пока он валялся без сознания, было непонятно. Но один из диверсантов отправился в село Сухой Лог, значит, он знает, где это. И Коган двинулся в том же направлении, что и диверсант. Поднявшись на бугор, Борис увидел далеко впереди фигуру диверсанта, тот шел быстро, а потом исчез, видимо, спустившись в какую-то балку или овраг.

Через полчаса Коган добрался до того места, где в последний раз видел фигуру диверсанта. Ручей наполнял природную выемку в почве, создавая что-то вроде озерца, а потом вытекал оттуда и стремительно сбегал по камням ниже. Поплескав себе на лицо и на шею водой, Коган посмотрел на свое отражение в воде. «Да, в таком виде только людей пугать», — подумал он. Портупею с него сняли, гимнастерка на груди располосована почти до пупка, один рукав оторван и держится на нескольких нитках. Да еще пятна чужой крови на животе. Он вспомнил тела диверсантов и покачал головой. Их одежда тоже не лучше, но она еще и в крови у каждого. Застирывать ее некогда, да и негде, значит, надо что-то придумать.

Ферма, встретившаяся недалеко от железнодорожной станции, оказалась действующей. Но судя по тому, какая там стояла суета, стадо коров готовили к эвакуации. Повесив автомат на плечо, Коган смело пошел к ферме напрямик по степи. Первым его увидел паренек, загонявший телят за ограду. Он уставился на военного в рваной гимнастерке без ремня, а потом сорвался с места и, пыля босыми ногами по земле, исчез за углом деревянного коровника. Пока Борис осматривался и искал кого-то посерьезнее, между коровниками показались люди. Это был старик с одноствольным охотничьим ружьем на плече и три крупных женщины. Одна с лопатой и две с вилами. Было очевидно, что настроены они очень решительно. Или дать отпор, или вообще задержать незнакомца и передать в руки участкового милиционера. А может, им кажется, что к ним забрел дезертир, «бегунец» с передовой. «М-да, — подумал Коган, — трудно мне будет без документов людям объяснять что-то. А этот старик, наверное, местный сторож. Интересно, у него ружье птичьей дробью заряжено или солью? Только этого мне сейчас еще не хватает. Ладно, самый надежный вариант, который, кстати, мне не раз помогал в сложных ситуациях, это честность и правдивость».

Правда не была похожа на правду для непосвященных. Оперативная группа Главного управления НКВД, чтобы не привлекать к себе внимания, была экипирована в полевую форму армейских командиров с пехотными эмблемами. Появляться в зоне боевых действий, да еще в районе, где могли действовать диверсионные группы врага, в фуражках со светло-синей тульей, с петлицами на гимнастерке с малиновой окантовкой было глупо и легкомысленно. Ну вот теперь доказывай, кто ты есть на самом деле!

— Здравствуйте, товарищи, — бодро приветствовал Коган животноводов. — Майор Коган! У вас есть телефон на ферме? Я недавно столкнулся с фашистами. Нужно сообщить командованию…

Его слова не вызвали паники. Может, только сильнее стало видно выражение озабоченности на лицах. Старик стиснул рукой ремень своего старенького ружья и осведомился:

— А много ли их, как далеко отсюда? Вот ведь напасть какая…

— Недалеко, папаша, — покачал Борис головой. — Четверо их было. Переодетых в наших. Но я их убил. Но могут и другие быть. Так есть телефон?

— Нет у нас связи. Третий день как пропала, — заговорила торопливо одна из женщин с вилами, продолжая внимательно рассматривать гостя. — А вы как же теперь в таком виде? Вам ведь к начальству надо!

— Мое начальство мне будет радо в любом виде, — через силу улыбнулся Коган. — А если у вас найдется, во что переодеться, то буду вам благодарен. Моим видом сейчас только детей пугать. А то и взрослых.

— А документики у вас имеются, гражданин хороший? — прищурился сторож.

— Сгорели мои документы, отец, — заявил Коган. — Напрочь!

И все же Борису повезло, что этот строгий сторож не был тут самым большим авторитетом в хозяйственном управлении. Женщины зашикали на сторожа, ворчливо стали упрекать его. А заодно и пообещали подыскать товарищу командиру одежку.

Когда умытого Когана кормили и переодевали, он успел выяснить, что больше никого из посторонних в районе фермы не появлялось. Что напрямик до Сухого Лога топать километров тридцать, а на станции может быть поезд. Хотя в западном направлении, если враги близко, наверное, уже поезда и не ходят. Мысль насчет станции понравилась Когану. Там можно найти не только поезд, но и машину, лошадь, да хоть велосипед. Диверсант тоже подготовку кое-какую имеет. Должен и он сообразить, что сейчас ему лучше попасть сначала на станцию. И снова грустью в душе отдалась мысль о товарищах. Что с ними стало там, на этой древней обсерватории. Неужели все погибли? Неужели он остался теперь один?

Офицерские галифе Коган тоже снял. Если уж прикидываться гражданским человеком, то полностью. Но подходящей обуви на ферме не нашлось, поэтому сапоги он оставил свои. Неизвестно, почему ему так безоговорочно, несмотря на отсутствие документов, поверили женщины на ферме, Оставалось только радоваться. Тем более что ему смастерили заплечный холщовый мешок, куда положили немного продуктов и фляжку с родниковой водой. Автомат Борис отдал старому сторожу, взяв с собой только табельный пистолет.

Станция оказалась очень маленькой. До войны здесь, наверное, останавливались только пригородные поезда да специальные литерные для разгрузки. Две деревеньки поодаль да ферма, на которой Коган недавно был, вот и все, что окружало станцию, все остальное — бескрайние донские степи. Сама станция — небольшое деревянное здание, в котором размещалась касса и комната ожидания. Рядом — сарай, который служил и складом, и мастерской, и помещением для хранения инструмента и инвентаря дорожных рабочих. Неподалеку штабель старых шпал, гора щебня, которой было уже много лет, и накатанная тележными колесами колея, уходившая в степную даль.

Но на станции стоял воинский эшелон, а неподалеку был разбит какой-то временный лагерь из повозок, телег, грузовиков. Люди ждали гражданский эшелон для эвакуации. Коган ходил по платформе, вовремя прячась за спины людей, когда видел милиционера, а потом еще и воинский патруль. Если его сейчас заподозрят в чем-то свои же, да еще и арестуют, то операция провалена. Никто не поверит в сказки человеку без документов, называющему себя членом Особой оперативной группы Главного управления НКВД. От Бориса потребовался весь его оперативный опыт, весь природный артистизм и выдумка, чтобы не просто вести себя незаметно, не привлекая внимания посторонних людей, а тем более милиции и патрулей, но еще и самому внимательно смотреть по сторонам, выискивая человека, хоть немного похожего на того диверсанта с бритым черепом, который отправился в Сухой Лог на поиски Аристарха Витольда.

И он его увидел. Диверсант переоделся в военную форму с петлицами майора. Форма была не очень отглаженная и новая. Значит, он не убил какого-то советского майора, чтобы завладеть формой, а достал ее из какого-то схрона, который приготовили для диверсантов немцы в этом районе. Кстати, его тоже предстояло найти. Коган шел за диверсантом по платформе, потом тот свернул в сторону и на миг куда-то исчез. Через некоторое время Коган снова его увидел, но уже среди подвод у проселочной дороги. И тут оперативник, испугавшись, что сейчас потеряет из вида диверсанта, допустил оплошность. Он заспешил, повел себя подозрительно и почти сразу привлек к себе внимание милиционера.

— А ну-ка, гражданин, — перед Борисом возник старшина с большими прокуренными усами и в милицейской гимнастерке с мокрыми от пота подмышками.

Но договорить старшина не успел, поскольку воздух прорезал вой авиационных моторов. Этот вой начал разрастаться, и на мгновение вокруг воцарилась неестественная тишина. Все замерло, сотни глаз уставились в небо. И этот живой мир, который только что шевелился, гудел разговорами, ржанием лошадей, тихим звуком гармошки, в один миг замер. Неподвижную, замершую тишину разрезал пронзительный, нарастающий вой, сорвавшийся с ясного августовского неба. Сначала он был похож на гудение шмеля, но за секунды превратился в оглушительный рев, от которого кровь стыла в жилах. Из-за солнца, из самой выси, пикировали три «мессера». Длинноносые, стремительные, безжалостные.

Началась паника. Раздался женский визг, дикие крики: «Воздух! Рассейся!» Лошади, почуяв смертельную опасность, рванули в стороны, опрокидывая телеги, вышвыривая на землю тюки и людей. Кто-то бежал к щелям, вырытым тут же, у насыпи, кто-то — под вагоны, а кто-то застыл на месте, не в силах сдвинуться, пригвожденный ужасом.

Но эшелон был не беззащитен. С платформ, из-под брезентовых тентов, захлебываясь, застрочили зенитные пулеметы. Резкие, отрывистые очереди. Яростные огненные трассы, похожие на нити паутины, потянулись в небо, пытаясь поймать в свои сети стальных ястребов. Воздух наполнился грохотом со свистом свинца. А потом посыпались бомбы. Не крупные, фугасные, а мелкие, осколочные, словно град, несущий смерть. Падая вдоль вагонов, одна за другой, они рвались с сухим лающим треском, вздымая фонтаны черной земли, щебня и пыли. Кругом клочья дыма, запах гари и тротила.

«Мессеры» уходили ввысь и снова пикировали на эшелон, проносились над ним, поливая пулеметным огнем вагоны, людей, повозки. Трассирующие пули, будто раскаленные иглы, впивались в степную твердь, оставляя за собой дымящиеся пунктиры, звонко цокали по железным бокам вагонов, дробили камни балласта, высекая снопы ослепительных искр. В щепки разлетались доски в стенах теплушек, пули впивались в мешки с песком на зенитных платформах. Где-то застонал, оборвавшись на полуслове, раненый солдат. Завизжала бившаяся в истерике женщина, прижимая к себе ребенка.

Казалось, сам ад разверзся над этим клочком земли, а хаос стал единственным законом вселенной. Но в этом хаосе была своя ярость и своя цель. Зенитчики с лицами, почерневшими от пороха и пота, не отрывались от прицелов орудий. Их руки были в ссадинах, горячие гильзы жгли ноги, но они вели свой смертельный бой, как последний в их жизни. И вот — удача! Одна из огненных нитей наконец-то нашла свою добычу. В один из «мессершмиттов», заходивший на второй заход, попала длинная очередь. Самолет сразу не взорвался. Он клюнул носом, от него повалил густой, черный, маслянистый дым. На секунду самолет словно замер, не желая признавать поражения, а потом, с воем сорвавшись в пике, понесся к земле, оставляя за собой длинный шлейф огня и дыма. Он прочертил в небе свой последний путь и врезался в степь за переездом. Удар был негромким, глухим, но от него содрогнулась земля. Взметнулся столб пламени и обломков «мессершмитта».

Два других самолета, резко набрав высоту, сделали круг над местом падения своего собрата, а затем, не вступая больше в бой, развернулись и ушли на запад, растворяясь в мареве. Вой их моторов вскоре затих. Наступила оглушительная тишина. Глухая, давящая, после недавнего ада — почти священная. Ее нарушал только треск огня в одном из вагонов, куда угодила зажигательная пуля, да стоны раненых.

На земле, у развороченных взрывами телег, у стальных бортов эшелона, остались неподвижно лежать фигуры солдат в выгоревших гимнастерках, мужиков в кургузых пиджаках, женщин в пестрых деревенских платках. Степь, еще минуту назад звенящая от выстрелов и криков, теперь молча впитывала в себя запах крови и гари. Налет закончился. Немцы ушли. Но они оставили после себя не просто горящий вагон и убитых. Они оставили в сердцах выжженную, черную пустыню, которую уже ничем не заполнить. Война добралась теперь и до этих степных донских хуторов. Пока она обрушилась с неба, но вот вскоре взревут танковые моторы, со скрежетом чужие гусеницы начнут рвать родные степи, мять ковыли. И снова дым от горящих хлебов и хат поднимется к самому белому от зноя солнцу.

Коган поднял голову и потряс ею, рукой смахнул с волос рыхлую горячую землю и огляделся. Мертвый милиционер лежал рядом, протянув руку со скрюченными пальцами, как будто все еще требовал предъявить документы. На его спине расплывалось большое кровавое пятно. Неподалеку босая женщина, с головы которой сполз платок, открыв спутанные волосы, причитала и качала на руках мертвого ребеночка. И среди этого горя где-то совсем рядом был враг, переодетый в советскую форму, человек, который принес сюда это горе. Нет, не человек, человеком его назвать нельзя.

Борис поднялся, отряхивая рукава пиджака и колени штанов, и тут же увидел, как полуторка отъехала от платформы, а сзади в кузов почти уже на ходу запрыгнул человек в военной форме, с массивным бритым черепом. Коган сразу узнал его и от бессилия стиснул кулаки. Догнать машину, но как? Оперативник бросился бежать за машиной, понимая, что ему ее не догнать. Просто надо было что-то делать, что-то предпринять, а он еще не понял, что именно. Он бежал мимо раненых, убитых, мимо перевернутых телег, ржущих раненых лошадей и кричащих женщин, он видел все это, стараясь не видеть, стараясь не заглушить разум слепой ненавистью, иначе он догонит и убьет диверсанта, а делать этого нельзя. Этот с бритым черепом был сейчас единственной связующей ниточкой с Витольдом, с заданием группы, от которой, возможно, остался только один Коган.

Машина скрылась в низинке в редком молодом осиннике, когда на глазах Когана мужчина вывел лошадь, запряженную в телегу, и погнал ее по дороге в том же направлении, в котором уехала машина. Борис догнал телегу и пошел рядом, держась за ее край.

— Слушай, друг, ты не в Сухой Лог едешь?

— А што тебе? — нервно дернул головой мужик и поглубже надвинул на глаза картуз. Лицо его было бледно, а на щеке была копоть.

— Не успеваю! Где-то под Сухим Логом сестра с малым дитем застряла. Не приехала на станцию. Найти надо!

Коган все это выпалил с таким жаром, с такой горячностью, что мужик ему поверил. А ведь и правда Борис ощущал все это, только не тревогу за сестру, а боль за погибших и раненых. И за то, что ему не удастся выполнить приказ.

— Ну до села довезу, а там не знаю, как дальше. Сам кумекай. Мне свояка, семью его вывезти надо с детьми. Извини, помочь не могу.

— Ты меня только до Сухого Лога довези, а там разберусь, — пообещал Борис.

Телега ехала быстро, и оперативник все чаще всматривался в марево, поднимающееся над степью, в надежде увидеть не машину, так хоть столб пыли за ней. Они с мужиком почти не разговаривали. Каждый был погружен в свои думы, в свою беду. И у обоих перед глазами стояла страшная картина разрывов, вражеских самолетов, горящих вагонов и мечущихся в ужасе людей. Но на несколько вопросов мужчина ответил. До села было около двадцати километров по петляющей между оврагами дороге. Но если напрямик, а лошадь с телегой пройдет этот путь, дорога будет намного короче. Еще минут двадцать, и покажется село. Теперь Борис понял, почему он не видит пыли, поднятой грузовичком. Тот уехал в сторону.

Переехав ручей, телега скользнула под низко нависшей ивой и ходко поднялась вверх из овражка на открытое пространство. И сразу впереди открылась деревушка, которая вытянулась вниз к овражку или пересохшему руслу речушки. И первое, что сразу заметил Коган, это полуторка, которая тронулась от третьего от околицы дома и, пропылив по окраине, скрылась внизу. Расстояние было велико, но Борису показалось, что в кузове уехавшего грузовичка никого нет. Да и в кабине, как он решил, кроме шофера, тоже никого не было.

— Мне к сельсовету, — указал мужик влево. — Ты-то своих где искать станешь?

— Не знаю, поищу где-нибудь! — соскакивая с телеги, ответил Коган.

— Ты это, — мужик стегнул лошадь и снова повернулся к Борису, — ежели что, к сельсовету иди. Там, глядишь, кто чего и знает про твоих-то.

— Разберусь! — крикнул Коган и побежал по сухой траве к дому, от которого только что отъехала машина.

На душе у оперативника было почему-то тревожно. Может быть, потому, что где-то рядом был тот самый диверсант и неизвестно, есть ли его сообщники в деревне. Или потому, что бежать, торопиться Когану приходилось по открытой местности и из окна этой хаты его было прекрасно видно. Значит, если враги в доме, они видят его и ждут. Но другого выхода Борис сейчас не видел. «Нет, напрасно я опасаюсь диверсантов, — думал он. — Это они от каждого куста шарахаются, они на нашей земле, они боятся всего и всех. А я дома, я на своей Родине». С такими мыслями Коган перемахнул невысокий тын и, прижимаясь к кусту боярышника, боком стал подходить к двери дома. Здесь он был не виден из окна, если кто-то из него и смотрел во двор в эту минуту.

Вытащив пистолет, Коган подошел к двери и прислушался. Внутри что-то происходило, оперативник слышал какие-то шорохи. Было бы опасно, если бы в доме стояла гробовая тишина. Тишина — это всегда опасность. Коган распахнул дверь, но не стал бросаться внутрь, опасаясь выстрелов навстречу, но внутри снова ничего не произошло, раздавался все тот же скребущийся звук. И тогда он вошел с пистолетом на изготовку, и то, что Борис увидел, повергло его в шок.

На полу в луже крови на боку лежал молодой мужчина, здоровяк. И он пытался подняться или дотянуться до стены, чтобы встать. Но его рука только скользила в луже крови по полу, пытаясь ногтями зацепиться за доски. Недалеко от двери лежал кухонный нож, по самую рукоятку испачканный в крови. Ясно, что именно этим ножом и ударили мужчину. Дом был пуст, и Коган, сунув пистолет за ремень брюк, присел рядом с раненым.

— Эй, паря, что с тобой? Кто это тебя так?

— Ушел, — прохрипел раненый, и из его рта с каждым словом, булькая, с пеной выходила кровь. — Сука… ушел.

— Кто это был? — Коган сорвал с гвоздя возле умывальника полотенце и прижал его к груди мужчины, и только потом заметил, что у того была и вторая ножевая рана в области поясницы. Не жилец… Коган стиснул зубы и снова стал спрашивать. — Кто тебя так? Тот, в военной форме, майор?

— Да…

— За что он тебя, куда он отправился?

— Все Витольда ищут… — тихим угасающим голосом ответил мужчина. — Убьют они его.

— Говори! Кто они, говори! Я могу спасти Витольда.

— Ты? — Парень с трудом сфокусировал взгляд на лице незнакомца. — И ты его ищешь? Я у Аристарха шурфы копал в прошлом году… разнорабочим… Хороший человек… В Сергиевском у бабки прячется. Ищут его…

— В каком доме, как найти бабку?

Коган едва не начал трясти раненого, чтобы тот не терял сознания, чтобы еще что-то сказал. Но трясти было поздно. Раненый уже отходил. Дыхание у него сделалось прерывистым, кровь пошла горлом еще сильнее, тело стало трястись, а глаза мужчины затуманились. Еще несколько секунд, и на руках Когана тело раненого вытянулось, и он затих. Борис аккуратно опустил голову мужчины на пол, потом поднялся и, подойдя к рукомойнику, старательно вымыл руки, смыв с них кровь.

«Сергиевское! — размышлял он. — Значит, к Дону, а там вот-вот будут немцы. Только этого еще не хватало. И значит, диверсанты не будут прятаться, они просто прочешут Сергиевское и вытащат Витольда из погреба. А почему, собственно, я решил, что они знают об этом. Этот парень рассказал диверсанту про Аристарха? Не факт. Вообще непонятно, что тут произошло. Или этот бритоголовый узнал у парня все, что тот знал, и решил его убить? Но зачем? Или этот напал на диверсанта, а тот защищался. Мастерство против бугаиной силы. Схватил диверсант первое, что под руку подвернулось, и двумя умелыми ударами свалил здоровенного противника, и ушел, зная, что тот уже ничего никому и не расскажет. Это я успел, а мог бы и не успеть. И что за фраза: «Все ищут Витольда»? Я ведь не сказал, что его ищу, я спросил, кто это сделал и зачем. Кто еще, кроме бритоголового, ищет Аристарха? Другая группа диверсантов? Несогласованность разных групп с одной задачей? Странно. У немцев такого не может быть. Хотя, если послушать Сосновского, то они диверсантов из русскоязычной среды не жалеют, количеством берут. Для них они туземцы, мусор. Эх, Миша… Ребята…»

Коган подошел к окну и посмотрел на улицу. Затем из другого окна осмотрел двор. Потом решительно вернулся к двери, накинул крепкий массивный крючок внутреннего запора и вылез через окно во двор. Было тихо, только где-то невдалеке раздавался звук мотора и голоса. До Сергиевского километров тридцать. Двигаться на северо-запад. Попросить у местных транспорт? Но спросят, откуда я, да без документов, и еще ехать собираюсь навстречу наступающим фашистам. Так недолго и в каталажке оказаться, а тут каждый час на счету.

На западе гудело и грохотало, горизонт был затянут черным дымом. Коган шел торопливо, стараясь идти напрямик, но все же не выпускать из поля зрения дорогу. Сейчас бы любой ценой раздобыть транспорт, лишь бы успеть. Он шел, то и дело переходя на легкий бег. Пиджак на спине был мокрым насквозь вместе с рубашкой, самодельный вещмешок хлопал по спине, но Борис не думал ни о чем, лишь бы только поскорее попасть в Сергиевское. А если там уже фашисты? Нет, любой ценой…

Лошадь он увидел издалека, но только ее голову. Над кустарником то поднималась, то опускалась лошадиная голова. Лошадь там паслась, и сейчас это был надежный транспорт, который чудом подвернулся Когану. Он пошел к лошади, думая о том, как бы ее не напугать, приманить, чтобы сесть верхом. В котомке за спиной есть хлеб. В крайнем случае попробует приманить ее хлебом. Лошади любят соленый хлеб… Потом он подошел ближе, и лошадь, повернув голову в сторону приближающегося человека, заржала и попыталась сойти с места, но ее что-то там держало. И когда Борис спустился в низинку, в горле у него застрял ком.

— Нет, любой ценой, но только не такой…

На еле приметном проселке стояла лошадь, запряженная в телегу. У телеги было разбито переднее колесо, и ось глубоко вошла в землю, не давая лошади сдвинуться с места. Возле телеги лежала мертвая женщина в цветастом платке. Судя по свежим рыхлым лункам на земле, здесь поработал немецкий «мессер». Коган с трудом сглотнул горький ком в горле, подошел и опустился на одно колено возле тела. Женщина была молода и красива — настоящая донская казачка с толстой косой густых красивых волос. Две пули угодили ей в спину, когда она гнала лошадь, пытаясь укрыться от вражеского самолета, но фашист победил и улетел, довольный своей охотой.

Мертвые глаза смотрели в небо, родное донское небо, которое принесло ей смерть. Борис протянул руку и, проведя пальцами, закрыл казачке глаза. Теперь было вот так, с самого лета 41-го года — армия отступала и оставляла за спиной вот таких вот женщин, города, селения. Люди, простите нас, что мы не остановили врага. Страшная война… Страшная тем, что мирного населения гибнет больше, чем солдат. Она страшна тем, что это война не для завоевания и порабощения — эта война на уничтожение.

— Прости, казачка, мы вернемся… — прошептал Коган и достал из кармана складной нож.

Обрезать постромки оказалось делом не самым легким, но через несколько минут Коган справился и запрыгнул на спину освобожденной от пут лошади. Он еще раз оглянулся на мертвое тело и погнал рыжего жеребца вперед, на запад. Не сразу, только через несколько минут он понял, что в ожесточении бьет и бьет пятками коня под бока, нервируя его, заставляя метаться по дороге. Спокойнее, спокойнее, стал говорить Борис сам себе. У тебя впереди важное дело, твой долг, долг перед твоими ребятами. В том числе и перед этой вот женщиной на дороге. Коган ослабил повод и позволил коню самому выбирать дорогу и скакать с удобной для него скоростью. Рыжий привык ходить под седлом, это было очевидно.