Тьма была не просто отсутствием света. Она была живой, легкой, обволакивающей, как долгожданный сон после трудных дней. Она, казалось, липла к лобовому стеклу, затягивала полуторку в свое бархатное, бездонное брюхо. Буторин вытирал сгибом локтя лицо и снова всматривался в черное ничто впереди, пытаясь не упустить еле заметную в кромешной тьме колею. Единственная фара почти ничего не освещала впереди, и приходилось ехать почти на ощупь. Виктор сжимал шершавое бакелитовое колесо руля, и казалось, что ведет он не машину, а маленькую хлипкую субмарину в океане безграничной и безвременной темноты. Рычаг стеклоочистителя застыл на стекле, как сломанная стрелка часов. Пыль, поднятая днем гусеницами и колесами машин, казалось, еще не осела и вилась в воздухе, медленно, незримо в ночи опускаясь мертвым налетом, сквозь который мир виделся расплывчатым и нереальным. За пределами жиденького освещенного круга выплывали из мрака призрачные ковыли, кривые подсолнухи с поникшими, обугленными головами, будто плакавшими по ушедшему солнцу, и тут же погружались обратно, в небытие.

Буторин всматривался в эту пляску теней. Глаза начинали слезиться от напряжения, но мысли текли ровно и размеренно. Он размышлял о «Плутоне», об активизации фашистских диверсионных групп на южном направлении. Враг будет стремиться к Закавказью — это очевидно. Блицкрига не получилось, ресурсов у Германии, да и у подмятой под нее Европы для длительной войны на истощение нет. Гитлеру нужна нефть, редкоземельные металлы. Ему, черт возьми, нужна броня, а значит, молибден, вольфрам. Значит, битва на Волге предстоит страшная. Фашисты попытаются отсечь прикаспийские территории от Европейской части СССР, чтобы мы не смогли помешать ему прорываться на Кавказ.

«Кем я только не был за время работы в разведке, — думал с усмешкой Виктор. — А вот шофером не был. Водить приходилось многие виды техники, кроме самолета, наверное, но чтобы вот так сутками за рулем… Жаль, поймал осколок Чекмарев. Боевой парень, храбрый, надежный. Но он теперь лежит в санбате, а изрешеченная осколками и пулями машина снова бежит по донским степям. Да, война безжалостно перекраивает роли и судьбы».

Он вел машину, слушая дыхание Когана. Сейчас он сидел в кабине рядом и спал, чтобы уже через час сменить Буторина за рулем. Они так менялись весь вчерашний день и всю ночь. Но больше всего Виктор прислушивался к «дыханию» мотора — хриплому, надсадному. Полуторка была стара, изношена, и каждый ее выдох, каждый оборот коленвала давались с усилием. Она пыхтела, кашляла и вибрировала, как замученная лошадь. В кузове, завернувшись в брезент, каким-то образом умудрялись спать, подпрыгивая на кочках, Шелестов и Сосновский. Вообще-то за эти годы, как группа собралась вместе и стала работать, выполняя приказы Берии и Платова, спать все научились в любых условиях. Выработали у организма привычки в условиях военного времени — спать не когда хочется, а когда есть возможность. То же относилось и к еде.

Небо… О, небо здесь, в степи, было не проклятием, а откровением. Когда глаза привыкали, тьма отступала, уступая место великому, немому собору звезд. Они были не просто точками света. Они были россыпью алмазной пыли на бархате, Млечный Путь струился через весь купол, как разлитое молоко, как свет далекой, невозмутимой вечности. Буторин, атеист и чекист до кончиков пальцев, невольно искал глазами созвездия. Вот Большая Медведица, вот Кассиопея… А где-то там, впереди, на вершине холма, стояла их цель — старая обсерватория. Мысль о ней заставляла его сжимать челюсти. Заброшенная, никому не нужная развалюха. Почему она? Почему немцы, рвущиеся к Сталинграду, засылают в наш тыл диверсантов, чтобы завладеть грудой кирпичей и сгнившей арматуры для установки телескопов? В голове прокручивалась информация из обрывков радиоперехвата, о котором рассказал Платов. Упоминания о «Плутоне», секретной немецкой операции. Карты со странными пометками. Логика, его главный инструмент, отказывалась работать. Не хватало данных. Не хватало главного звена.

И от этой неизвестности по спине бежали мурашки. Война была понятна: враг, линия фронта, свинец. А это… это была игра в тени. Немецкие диверсанты, «бранденбуржцы», одетые в красноармейскую форму, были здесь, в этой степи. Возможно, они сейчас тоже едут по какой-то проселочной дороге. Возможно, их командир, такой же уставший, как он, Буторин, смотрит на это же самое звездное небо и торопится к той же цели. Виктор резко дернул руль, объезжая глубокую яму. Машина накренилась, и из кузова послышался сонный возглас. Буторин вытер ладонью мокрый лоб. Нужно сосредоточиться. Дорога. Только дорога.

Степь жила своей, независимой от людей жизнью. В разрывах завывания мотора слышался крик ночной птицы — одинокий и тоскливый. В луче фары на миг застыл, словно удивленный, суслик, затем юркнул в свою нору, в безопасность. Из темноты донесся далекий, едва уловимый вой, похожий на волчий. Но волков здесь нет, есть только бездомные собаки. Эхо войны в мире животных. И все же… Буторин представил обсерваторию. Высокий купол, черный на фоне звезд. Разбитые окна, похожие на глазницы черепа. И тишина. Та самая тишина, что хранит чужие секреты. Что ищут там немцы? Чертежи? Приборы? Или… или саму эту точку? Место, с которого лучше всего видно звезды?

Он посмотрел на небо поверх рулевого колеса, на этот бесстрастный, всевидящий океан света. И вдруг с неожиданной ясностью в его голове возникла интересная мысль. Звезды. Карты. Координаты. Заброшенная обсерватория, которая на старых, довоенных картах все еще значилась как астрономическая точка с точно определенными координатами. Идеальный ориентир для кого-то, кто не может пользоваться обычными маяками. Для кого-то, кто должен прийти с неба. Воздух. Десант? Ночью? Немецкие планеры или парашютисты, которые используют купол обсерватории как знак для сбора?

Мысль пронзила, как ток, и тут же отступила. Нет, слишком просто и откровенно. Таких точек полным-полно, и незачем рваться к этой точке ради только того, что она с самой скрупулезной точностью нанесена на топографическую карту. Нет, тут что-то другое. Дорога пошла вверх, Буторин резко прибавил газу, и полуторка, взвыв, рванула вперед и потянулась в гору, в самое сердце ночи, которая уже не казалась ему просто пустотой. Она была полна угроз и тайн. Теперь он вел машину не просто к руинам. Он вел ее навстречу разгадке, и каждая секунда промедления могла стоить жизни не только его спящим товарищам, но и тысячам других, там, на главном направлении удара. Звезды над головой из безмолвных свидетелей превратились в молчаливых соучастников грядущей битвы. «Что-то я стал мыслить слишком красиво. Не засыпаю ли?» Буторин глянул на наручные часы и толкнул локтем Когана.

— Боря, просыпайся! Смена…

Шелестов проснулся на рассвете и сразу посмотрел на наручные часы. Рядом спали Буторин и Коган. Сосновский вел полуторку, выставив руку в окно. Он ловил встречный ветер ладонью. Участок шоссе был удивительно ровным и не тронутым воронками. Осмотревшись, Шелестов увидел синюю ленту Дона и мост впереди. А заодно и регулировочный пост, на котором все машины заворачивали куда-то южнее, не пропуская к мосту.

— Миша, на сколько еще хватит бензина? — крикнул Шелестов, наклонившись из кузова к кабине.

— Километров на пятьдесят, — отозвался Сосновский. — Но если нам предстоит делать крюк, то встанем посреди поля. До обсерватории, если я не ошибаюсь, километров сто еще по проселкам крутиться. Был бы прямой участок дороги с асфальтом, мы бы уже через час там были бы, а то и раньше.

— Тогда давай к мосту. Там за мостом виднеется какой-то населенный пункт, а значит, может какая-то часть на отдыхе стоять или гарнизон свой, склады армейские. Раздобудем бензин!

Как и ожидали оперативники, регулировщица энергично замахала флажком и стала что-то кричать, бросившись наперерез полуторке. У шалаша под деревьями появился усатый сержант с наганом в кобуре и с самым грозным видом поспешил к нарушителям, не исполняющим указания военного регулировщика. Шелестов торопливо выпрыгнул из машины и достал удостоверение. Регулировщица, оказавшаяся немолодой женщиной лет сорока, виновато заморгала глазами, старательно выпятила большую грудь, туго обтянутую тканью гимнастерки, и стала оправдываться:

— Извините, товарищ майор, у нас приказ не пропускать транспорт к мосту, всех заворачивать к бродам.

— Чего стоишь, видишь, колонна собирается! — сдерживая негодование, заворчал на регулировщицу сержант и с виноватым видом отдал честь Шелестову. — Недосыпает личный состав, устали все, товарищ майор. Смены неделю не было, и бомбежки каждый день.

— Перестаньте оправдываться, сержант, — остановил усача Шелестов, пряча удостоверение в карман. — Вы знаете, что за населенный пункт там за рекой?

— Так точно, Сергиевское это. Рабочий поселок. Только движение по мосту закрыто, товарищ майор. Вам бы на переправу, так быстрее будет.

Шелестов, приложив ладонь козырьком к глазам, посмотрел на мост. По нему проезжали машины, он различил даже два танка. Скорее всего, сержант просто не владел всей информацией. Не пропускали, чтобы не загружать мост, по которому предполагают переправить крупную воинскую часть или что-то в этом роде. Может, подкрепление.

— Мы все-таки попробуем, — бросил сержанту Шелестов и полез в кабину. — Давай, Миша, гони к мосту. Там еще есть движение, а в Сергиевском, может, бензином разживемся.

Раскаленный воздух над донской степью струился и плавился, превращая даль в зыбкое марево. Пыльная дорога, как струна, тянулась к мосту — деревянной, жизненно важной артерии, переброшенной через сонные, отливающие свинцом воды Дона. Полуторка с четырьмя оперативниками подпрыгивала на ухабах, поднимая за собой хвост удушливого дыма. Шелестов, сидя на переднем сиденье рядом с Сосновским, щурился, всматриваясь в точку у въезда на мост. Там находился пост охраны. «Козлы» с колючей проволокой, мешки с песком, сложенные один на другой, и пулемет в нише между ними. Переправу охраняли пограничники отдельного полка НКВД, но сейчас там не наблюдалось строгого порядка, там клубилась пыль и ощущалась какая-то суета. Полуторка группы находилась всего в каких-то двухстах метрах от поста охраны, когда Шелестов буквально подался всем телом вперед, вглядываясь в то, что происходит впереди.

— Народу многовато для поста, — глухо бросил он. — Там что-то…

И в этот момент в монотонный гул моторов машин, переезжавших мост, в скрип колес гужевых повозок ворвались звуки стрельбы. Сначала это была короткая, сухая очередь автомата. Не ППШ, нет — более резкая, чужая. Затем вторая. И, словно по сигналу, пространство у моста вспыхнуло адским огнем перестрелки.

— Стой! — скомандовал Шелестов, и Михаил резко свернул в кювет, глуша мотор.

Оперативники стали занимать позиции для обороны, стараясь отойди подальше от машины, которая в условиях боя была слишком хорошей мишенью. Но это было только привычное поведение в условиях возможной опасности. Бой происходил в узком пространстве у въезда на мост. Картина, увиденная ими, была странной и оттого еще более жуткой. У немногочисленных заграждений из мешков с песком и опрокинутой телеги отчаянно отстреливалась горстка пограничников в выгоревших зеленых фуражках. А атаковала их, судя по внешнему виду, группа местных мужиков в выцветших, заплатанных рубахах, в потертых пиджаках и картузах. Они двигались с неестественной для крестьян выучкой и слаженностью, атакуя цепко, короткими перебежками, расстреливая позиции пограничников из немецких автоматов и с криками по-русски, но с чужой интонацией.

— Гражданские? — Коган обернулся к Шелестову. — Что за чертовщина!

— Какая, к чертям, чертовщина! — сквозь зубы процедил Максим. — Диверсанты! Враги, переодетые в мирных жителей! Видишь, как ложатся? Как стреляют? Это не мужики из станицы!

Они опоздали. Пока оперативники короткими перебежками под огнем пытались зайти с фланга, бой достиг своего кровавого апогея. Один из «мужиков» метнул гранату, и пулемет на позициях пограничников захлебнулся. Но все же оперативники вовремя вмешались в бой. Поняв, что их атаковали со стороны проселка, диверсанты сразу правильно оценили ситуацию — прорваться на другой берег им не удастся. Под прикрытием дыма и пользуясь неразберихой, атакующие начали отход, отстреливаясь, но не панически, а по-волчьи — отступая к густым зарослям лозняка у реки. Они уходили, прикрывая друг друга, унося раненых.

Оперативники дали несколько длинных очередей, но тени в гражданском уже растворялись в степной дымке, словно мираж. Лишь трое остались лежать на раскаленной земле. Шелестов и Сосновский принялись быстро осматривать тела, а Коган и Буторин бросились к раненым пограничникам. Воздух был густ от едких запахов пороха, гари и свежей крови. Злые пограничники под командованием лейтенанта стали осматривать телегу, брошенную диверсантами. Оказалось, что враг, маскируясь под местных жителей, пытался перейти мост, когда поступил приказ остановить всех и освободить переправу для прохождения воинской части. В этот момент диверсанты и атаковали охрану моста.

— Живые есть? — Шелестов осматривался на мосту, бросая взгляды в сторону пограничников, которые спустились к воде. — Неужели ни одного живого, хоть раненого?

— Есть живой! Вон, товарищ майор! — Бледный пограничник, которому перевязывали руку, стал тыкать пальцем вниз в сторону камыша, откуда двое его товарищей вытаскивали мокрого человека в гражданской одежде.

«Мужик» в грязной порванной косоворотке попытался вырваться, но один из пограничников ударом приклада между лопатками опрокинул диверсанта на землю. Его скрутили, грубо прижав лицом к земле. Он хрипел, вырывался, бормоча что-то невнятное по-русски. Когда пленного подняли, Сосновский и Шелестов подошли к нему вплотную.

Пленный, немолодой мужчина с трехдневной щетиной на щеках и подбородке, с обветренным лицом, дышал тяжело, глядя исподлобья. Простая крестьянская одежда, но не с чужого плеча, а своя, ношеная. Это было очевидно. Неужели предатель из местных?

И тут подошел лейтенант пограничник, молодой человек, но уже с сединой на висках. Голова пограничника была забинтована, и через бинты пропиталась кровь. Он посмотрел на пленного и сразу все понял, мгновенно оценил ситуацию и этого человека. В глазах пограничника вспыхнуло нечто большее, чем ненависть к врагу, — личное, горькое презрение.

— Их было шестеро, — сквозь зубы процедил лейтенант, сверля взглядом пленника. Двое с костылями сидели на телеге, один вроде как тяжелораненый, лежал с забинтованной головой, а трое шли рядом. А под соломой в телеге патроны, взрывчатка. Надеялись, что с ранеными и больными мы, сердобольные, пропустим без досмотра. А остальные смешались с беженцами. Поблизости держались.

Лейтенант кивнул на небольшую колонну беженцев, которые жались с тревогой в глазах к своим телегам, успокаивали перепуганных лошадей. Страшно было всем, ведь рядом, наверное, долгое время шли враги, с оружием под старенькими пиджаками, под брезентовыми плащами и куртками. Пограничники были молодцы и действовали умело. У них было всего трое раненых и никого пострадавших из местного населения. По расспросам людей и по оценкам самих пограничников, которые участвовали в стычке, диверсантов было человек двадцать. Теперь, с учетом убитых и раненых, наверное, осталось меньше, но они ушли, и эту группу необходимо найти и ликвидировать.

— Ты местный? — сразу догадался лейтенант, глядя на пленного. — Проводник? Как зовут?

— Так и было… — пробормотал мужчина. — Сазонов я, Петро. Из Кагальницкой родом.

— Ну и куда ж ты, подлая твоя душа, привел этих… гадов? — снова процедил сквозь зубы пограничник. — К родному хутору?

Пленный опустил голову. От стыда, жгучего и беспощадного, покраснели его щеки. Он был своим. Местным. Русским. Что его заставило связаться с диверсантами, пока было непонятно, но явно сделал он это не за деньги и не из-за ненависти к советской власти. Оперативники пока не вмешивались в допрос, разглядывая проводника. А пограничник медленно, со страшным спокойствием, достал папиросу, прикурил. Дым в стоячем, раскаленном воздухе повис неподвижным сизым столбиком.

— Так-так. — Капитан обвел взглядом своих бойцов, а потом снова уставился на пленного. — Значит, так. Свою землю, свою реку… своих же людей. Ну что ж, Петро, пришло время расплаты за кровь советских людей, за подлость, что ты проявил, переметнувшись к врагу. По законам военного времени тебя ждет только смерть без суда и следствия. Как бешеную собаку. Анисимов, расстрелять гада. Спустись с ним к реке и шлепни его там!

Сазонов вскинул голову и взглядом огромных круглых глаз обвел пограничников, трех командиров с майорскими «шпалами» на петлицах. Вот теперь на его лице отражался страх! Жуткий, испепеляющий, заставляющий терять голову, затмевающий разум. Еще миг, и этот человек упадет на колени и будет молить о пощаде. И тогда… Тогда с ним будет трудно работать, понимал Шелестов. Из страха неминуемой быстрой смерти он будет говорить и делать все что угодно, в том числе и просто врать, выдумывать мотивы и выдавать секреты, которые он якобы знает, выведал у врага, чтобы передать данные родным чекистам. Перегибать палку не следовало, а пограничник знал приказ и имел право расстреливать. Шелестов посмотрел на Когана, и тот, как опытный в прошлом следователь особого отдела НКВД, соглашаясь, кивнул.

— Я предлагаю не торопиться, товарищ лейтенант, — вмешался в допрос Шелестов. — Возможно, гражданин Сазонов захочет искупить вину перед Родиной, решит покаяться. Родина, она как мать, она безвинных не карает, а заблудших воспитывает. Если, конечно, ее дети стремятся к искуплению вины. Открывай движение по мосту, а мы потолкуем с этим человеком.

Пограничник бросил под ноги окурок и отправился отдавать распоряжения на мосту. Буторин выяснил у лейтенанта, что в Сергиевском стоит штаб дивизии, которой предписано оборонять переправы через Дон. Там же расположен временно и санитарный батальон. Виктор сразу оценил информацию. Раз дивизия работает в общей оборонительной схеме, значит, в штабе есть устойчивая надежная связь. И он побежал к машине, чтобы подогнать ее к мосту. По пути можно было захватить раненых пограничников и убитых диверсантов в Сергиевское. Шелестов и Коган отвели пленного в сторону за пулеметное гнездо.

— Ну, Петро, где ты познакомился с диверсантами, как попал в их компанию?

— В Суровикино мы работали. На подряде, значит, на строительстве. Некоторые, у кого семьи, с женами работали. Те белье стирали, поварихами, значит, служили. А потом объявили эвакуацию, вроде как немецкие танки прорвались.

— Не тяни кота за хвост, — оборвал пленного Шелестов. — Говори по существу!

Но Коган еле заметно сделал знак Максиму, чтобы тот не мешал рассказывать. Ему как опытному следователю было понятно, что причина предательства лежит глубже, чем банальная ненависть к власти, трусость или жадность. И Сазонов, хмуро сведя брови, продолжил рассказывать о том, как они на рассвете попали под бомбежку, как во время паники потерялись со своими близкими, как пытались на своих подводах уйти в камыши в пойме речки Лог, а там натолкнулись на немецких парашютистов. Его схватили вместе с приятелем Семеном Кошевичем, узнали, что местные, и пригрозили расстрелять семьи, если мужчины не помогут парашютистам в качестве проводников. Это потом, часа через три Сазонов с бугра, где они залегли с немцами, разглядел в проходившей мимо колонне беженцев и свою жену, и дочь Елизавету. Не попали они к немцам в плен, и не было никакого прорыва танков. Но только деваться ему теперь было некуда. Вел немцев тайными тропами, когда они переоделись в гражданскую одежду, все помышлял, где и как сбежать от них. Но парашютисты строго следили за проводником.

— Куда они велели тебе их провести? Что было их целью?

— Не знаю. Место там такое есть — хутор Степной. А недалеко от него точка на карте. Туда и шли они. А зачем, я и знать не знаю. Меня они в свои планы не посвятили.

— Говорили между собой по-немецки? — уточнил на всякий случай Шелестов.

— Немцев там было двое только, — удивленно посмотрел на майора пленный, а потом перевел взгляд на одного из убитых диверсантов. — Командир ихний и вон энтот, что лежит в сапогах яловых. Остальные меж собой по-русски говорили. Говор южнорусский, но мест этих не знали. Это точно.

— Слово «плутон» от диверсантов слышал? Произносил его кто-то при тебе?

— Да, слышал. — Сазонов с надеждой посмотрел на Шелестова. — Упоминали несколько раз, когда над картой сидели и что-то там говорили промеж себя.

— Какое место они могли Плутоном называть? — Шелестов расстегнул полевую сумку и достал из нее карту.

— Это не место, сдается мне, что это человека они так именовали, — пожал плечами Сазонов.

Оперативники замерли, уставившись на пленного. Вот это поворот! Человек? Значит, это просто оперативный псевдоним агента! А вот это уже плохо. Если они искали какое-то место — это еще может быть полезным, там что-то можно найти, но если речь идет о человеке, то найти его практически невозможно, не зная о нем вообще ничего. То есть абсолютно! И тогда оперативники начали серьезный и более глубокий допрос. Оказалось, что Сазонов много чего успел услышать из разговоров диверсантов. И это был никакой не немецкий шпион или «законсервированный» агент, ожидавший прихода врага. Вся его ценность заключалась в том, чтобы он передал какие-то схемы диверсантам. И на этом вся его ценность заканчивалась. Поэтому о нем так свободно между собой и разговаривали парашютисты. Этот человек был для них не больше, чем почтовый ящик. В конце допроса Коган подвел итог сбивчивому рассказу Сазонова, сведя в единое целое все разрозненные сведения, которые они из пленника в конце концов вытянули.

— Значит, получается у нас вот что. — Коган поднял указательный палец, чтобы Сазонов собрался и внимательно выслушал его слова. — Группа диверсантов-парашютистов заброшена в тыл наших войск, и у них задание пробраться скрытно к той точке на карте, которую тебе показали немцы? Так, Сазонов?

— Да, получается, так, — кивнул мужчина. — А я им, стало быть, понадобился как проводник…

— Стоп, — покачал Коган головой. — Говори только о том, о чем я спрашиваю. С твоим участием понятно, и про Кошевича потом поговорим. Сейчас главное — сколько было парашютистов?

— Ну я не считал, — пожав плечами, неохотно отозвался мужчина. — Они все вместе редко собирались. Кто-то шел одной группой, а кто-то исчезал, возвращался. Вроде дозора вокруг группы ходили. Но не меньше двух десятков человек, я так понимаю.

— Хорошо, идем дальше. Плутон — это не оружие, не склад, не штаб, не какой-то другой объект, а человек. А точнее, ученый-геолог, который должен забрать в той точке на карте какие-то схемы и передать их диверсантам.

— Да, так и есть, — кивнул Сазонов.

— И этот ученый, завербованный немцами ранее, уже что-то им передал, что немцы посчитали ценным и захотели получить все схемы, а ученый почему-то пропал и не вышел с ними на связь? Так?

— Ну да, получается, все так, — снова кивнул пленный. — И торопились они. Они там должны были захватить эти документы и отсидеться, дождаться своих, потому что скоро немец должен туда танками прорваться, а они, значит, выйдут к ним.

— Кошевич, твой приятель, будет помогать немцам? Поведет их к той точке на карте? Или ночью удерет от них?

— Не удерет, — сразу же уверенно ответил Сазонов. — Они много чего наобещали ему. Соблазнился он хорошей оплатой и положением при немцах. Ну когда их власть настанет. Дом обещали, землю, коров.

Шелестов велел Сосновскому отвести Сазонова к машине, куда уже грузили раненых, а сам повернулся к Когану.

— Ну что, Боря, давай делать выводы. Это не секреты военного производства, потому что ученый не в технической области, он геолог. И мне непонятно, к каким ценным схемам и вообще сведениям он может иметь доступ. Нефть, что ли, там в больших количествах нашли или золото? И второе: немцы бросили на этот «Плутон» такие силы, что и правда кажется, что ценность его велика. Что ты думаешь?

— Я думаю, что туда надо спешить. И что Платов не зря обратил внимание на эту информацию. А еще неплохо бы семью этого Сазонова найти и в контрразведке в Сергиевском пару слов за него замолвить. Найдутся ведь все равно такие, кто огульно его запишет в предатели, в изменники Родины.

…Две роты автоматчиков, которые в данный момент находились в Сергиевском, и стрелковый батальон, снятый с марша, штаб дивизии направил на прочесывание местности по правому берегу Дона. Скорее всего, диверсантам далеко уйти не удастся. В этих местах преобладает открытая местность, так что затеряться или спрятаться такой большой вооруженной группе вряд ли удастся. По радиосвязи прошли сообщения о диверсантах, и командиры частей и соединений приняли информацию к сведению.

Связавшись со штабом армии, Шелестов попросил командование сообщить в Москву Платову о том, что группа вышла на «Плутон». А еще он выпросил для группы коротковолновый радиопередатчик. Чего им ждать на этой точке и какая потребуется помощь, оставалось только гадать. Ясно, что в условиях напряженной обстановки на фронте просить воинское подразделение для прикрытия было глупо и легкомысленно. Там сейчас каждая рота на счету. Да и важнее сейчас было не оперативников из Москвы охранять, а найти остатки диверсионной группы немцев.

Степь вокруг, раскаленная, словно плита, дышала зноем, и марево колыхалось над рыжей травой. Холм, одинокий и плосковерхий, как плешивая голова великана, возвышался над этой безбрежной гладью. На его макушке чернели, как обгоревшие кости, развалины старой обсерватории. Еще до революции какой-то чудак-астроном построил ее здесь, вдали от городских огней, чтобы вглядываться в небесные бездны. Теперь от его мечты остались лишь груды битого кирпича, скособоченные оконные проемы, в которых зияла пустота, и остатки купола, похожего на разбитый череп, открывший своему темени небо.

Странное это было сооружение. Возникало ощущение, что это здание достраивали, перестраивали и надстраивали много лет или десятилетий. Теперь трудно догадаться, что тут было изначально: в начале века или в конце прошлого. Но вот остатки церкви сохранились. Точнее, только большая часть колокольни без верха. Совмещенное помещение с крышей пустовало, полное какого-то хлама из остатков разбитых строительных конструкций, сгнившей мебели. Две хозяйственных постройки примыкали к обсерватории, но ни одна не имела вход в саму обсерваторию. Только наружу.

— Ну и что нам с этим делать? — Буторин снял фуражку и пригладил потный ежик седых волос на голове. Тут нужна лопаты, носилки, а еще лучше строительные тачки, чтобы разгрести эту помойку.

— Аристарх Витольда — геолог, — задумчиво произнес Коган.

— Ну ясно, что нам не стоит искать техническую документацию или краденые штабные документы, — пожал плечами Сосновский. — И все же немцы усиленно и не считаясь с потерями что-то пытаются добыть, связанное с именем этого геолога. И даже агентурную кличку ему присвоили. Ребята, абвер ерундой заниматься не стал бы, поверьте мне. Давайте разгребать хлам и искать потайное помещение, какое-нибудь укрытие, сейф, в конце концов, в котором что-то спрятано. Найдем — тогда и узнаем, что там и для чего оно абверу.

— Ну тебе виднее, — развел руками Буторин. — Ты у нас в Германии работал, тебе и карты в руки.

Оперативники двинулись к развалинам, засучивая рукава гимнастерок. Коган пошел вместе со всеми, но Шелестов остановил его.

— Слушай, Борис, я все-таки не очень надеюсь, что эту группу диверсантов так легко выследят и уничтожат. Да и последняя ли она? Абвер и правда серьезно занимается «Плутоном». Возьми из машины рацию и трофейный пулемет. Попробуй забраться на колокольню. Оттуда и обзор, а если придется, то и хорошая огневая точка. Если что, передашь запрос о помощи. Ты у нас самый хладнокровный, рассудительный. Горячку пороть не будешь.

— Как скажешь, — пожав плечами, спокойно ответил Коган. — Ты командир, тебе виднее.

Оперативники в пропыленных гимнастерках методично, с каменным терпением прочесывали руины, разбирая завалы, проверяя любые ниши и углубления. Они не спешили, делая все основательно, методично. Они были в нужной точке, к которой стремились диверсанты абвера. И теперь другого выхода не было, как только разобраться в ситуации, найти то, что искали фашисты.

— Не зря они сюда рвались, — хрипло бросил Сосновский, пиная сапогом обломок штукатурки. — Надеюсь, что немцы не просто так на карте крестик ставят. Ищут что-то, а мы голову сломали, что же именно.

Работа была пыльной, порой очень тяжелой. Они поднимали пласты битого кирпича, простукивали найденной железякой уцелевшие стены, ворошили щебень. Пальцы стирались в кровь, пот заливал глаза едкой соленой влагой, а легкие были набиты пылью веков, горькой и мелкой, как пепел. Буторин умудрился найти железный штырь, который вполне мог пригодиться как лом, и принялся им орудовать с размашистостью молотобойца. Шелестов стал помогать ему, отбрасывая в сторону вывороченный хлам и обломки. Сосновский присел в углу, разворошил обломки досок и извлек кучу макулатуры. Оказалось, что это книги. Он перелистывал их и отбрасывал в сторону.

— Сплошной книжный хлам? — спросил Буторин, покосившись на Михаила.

— Книги хламом быть не могут, — поучительно заявил Сосновский и поднял для убедительности вверх грязный указательный палец. — Книги — источник знаний, мудрости. Но здесь, увы, ничего путного. Полиграфия, таблицы, учебники, брошюры какого-то института.

Но Буторин не отвечал. Он вдруг замер посреди западной пристройки к главному залу, там, где когда-то стояло какое-то оборудование, и водил взглядом по стенам, пытаясь мысленно восстановить планировку. Его взгляд упал на массивный каменный блок в полу, почти скрытый под слоем мусора. Он был странно ровным, не похожим на остальной просевший настил.

— Миша, Максим, идите-ка ко мне. Давайте я ломом подцеплю.

Лом, с лязгом вонзившийся в щель между плитами, оказался бессилен. Но когда они сообща, упершись плечами, надавили на один из выступов, раздался низкий каменный скрежет, которого эти стены не слышали, наверное, полвека. Пыль столбом взметнулась в воздух. Из-под пола с сухим старческим покашливанием на них пахнуло запахом сырого камня, тлена и глухой, неподвижной вечности.

Под плитой открылся проход. Не дверь, а именно проход — узкая, уходящая под уклон черная щель, словно разверстая пасть какого-то доисторического существа. Ступени, грубо вырубленные в известняке, были скользкими от вековой влаги и покрыты серым, пушистым налетом плесени. Они уходили вниз, в абсолютную тьму, такую густую, что ее, казалось, можно было резать ножом. Шелестов включил квадратный командирский фонарик и повел лучом вниз по ступеням. Луч, жидкий и дрожащий в клубах пыли, прорезал мрак, но не достиг дна. Он скользнул по стенам, и все ахнули. Это был склеп.

Стены были сложены из дикого неотесанного камня, потемневшего от времени. На них проступали странные полустертые фрески. Не религиозные сюжеты, а что-то иное: стилизованные звезды, знаки зодиака, схематические изображения планет с орбитами. Это был не христианский склеп, а языческий, астрономический. Усыпальница звездочета. В нишах стояли пустые каменные саркофаги, их крышки были сдвинуты, а внутри лежали лишь труха, да кости, да следы давно истлевших венков. Воздух был мертвым, густым и ледяным, он обжигал легкие.

Оперативники стали спускаться по ступеням, придерживаясь за стены. Оказавшись внизу, они снова повели фонариками по стенам подземного помещения. И в самом конце склепа, в глубине, луч фонаря выхватил из тьмы не саркофаг, а массивный, почерневший от ржавчины сейф. Дверь его была закрыта. На ней под слоем окалины угадывался герб — не Российской империи, а какой-то частной научной организации. Он хранил молчание, этот железный сундук, молчание, которое длилось с тех пор, как здесь в последний раз ступала нога человека.

Шелестов медленно подошел к нему, поставил фонарь на пол так, что луч уперся прямо в массивную дверцу.

— Может быть, это то, что они искали, — тихо, почти про себя, сказал он. — Не бомбу, не оружие. Память. Тайну. Теперь она наша.

И в мертвой тишине склепа его голос отдался гулким эхом под сводами потолка. Оперативники собрались возле сейфа, рассматривая его массивный навесной замок. Наконец Буторин сделал первый вывод.

— Можете со мной поспорить на ящик водки, — начал он, но Сосновский перебил Виктора:

— Лучше шампанского!

— Ладно, шампанского, — кивнул Буторин. — Но внутренний замок не открывался лет сто, а вот навесной амбарный недавно смазан. Было бы увеличительное стекло, то, думаю, мы бы на замке нашли знак тульского завода или еще какого-нибудь.

— Петли ржавые, — постучал по сейфу Шелестов. — Это вообще железный ящик и не более того. Не засыпная конструкция. Давай-ка подцепим ее ломом!

Прошло минут двадцать, прежде чем оперативникам удалось наконец со страшным скрежетом сорвать с петель подгнившую дверь. Лучи трех фонариков нетерпеливо уперлись в его содержимое. На четырех полках железного шкафа лежали папки, рулоны плотной бумаги.

— Это карты? — удивился Буторин. — Что это? Русская геологическая экспедиция… тысяча девятьсот двенадцатый год? Схема шурфовки… А это что?

— А это, Виктор, схема разработок, — пояснил Шелестов. — Шахты это и привязка проходок к ориентирам на местности, координатная сетка. Гипсовые разработки. Только непонятно, зачем немцам эти сведения. Замок смазан, его открывали совсем недавно, и пыли на некоторых папках нет.

— Ладно, вы тут разбирайтесь, — вдруг выпрямился Буторин и повел лучом фонарика по стенам. — А я пройдусь, пожалуй. Смущает меня тот факт, что мы втроем уродовались, чтобы попасть сюда. Сдается мне, что есть и другой путь, более легкий, не связанный с использованием тракторной техники или грубой мужской силы.

Буторин пошел вдоль стен склепа, шаркая ногами, постукивая по стенам куском камня, а Шелестов и Сосновский разложили карты и стали их изучать. Довольно быстро они пришли к выводу, что лучше подняться на свежий воздух вместе с содержимым сейфа и не сажать батарейки фонарей, которые и так уже светили еле-еле. Они позвали Буторина, но тот только отмахнулся, занятый своими поисками. Собрав, сколько можно было донести, найденные материалы, оперативники поднялись с ними наверх и на пыльных камнях снова разложили свои находки. Сверяя карты, схемы, Шелестов вдруг пришел к странному выводу.

— Слушай, а тебе вот этот изгиб Волги не кажется знакомым? Вот это поселение… Слушай, да это же шахты на месте будущего Сталинграда. Смотри — Царицын! Это примерно западная часть Сталинграда. А вот южнее протекает река Царица… Эти горизонтальные штольни проходят как раз между старым Царицыном и нынешним городом. Это получается, что по старым разработкам и подземным тоннелям можно добраться до города?

— В 1909 году Царицын уже разросся и выходил на берег Волги, — указал рукой Сосновский. — Значит, можно… А вот смотри — крепость, семнадцатый век. Почти на берегу, между Царицей и Волгой. И что из этих материалов уже у немцев? Что им этот геолог успел передать? Ты понимаешь, Максим, чем это грозит?

— Что тут непонятного, — проворчал Шелестов. — Сеть подземелий идеально подходит для скрытого перемещения войск и диверсионных групп. Завладей немцы этими картами — они смогут незаметно вывести ударные группы прямо в центр города, если за него начнутся бои. А фашисты однозначно рвутся к Волге, чтобы обезопасить фланг и тыл своей группировки, нацеленной на Кавказ.

Они сидели прямо у спуска в склеп, и каково же было изумление оперативников, когда Буторин появился не снизу, из черной щели подземелья, а сбоку, из соседнего полуразрушенного помещения. Виктор отряхивал колени и улыбался.

— Что смотрите? А я был прав. Там есть еще два выхода, хоть и пришлось поковыряться, пока их нашел. Уж больно сложным путем мы с вами туда попали. А можно было, как выяснилось, и попроще путь выбрать. — Буторин присел рядом с товарищами на корточки и посмотрел на карты. — Ну, что вы тут наколдовали?

Коган со своей позиции на колокольне не видел товарищей. Неимоверно пекло голову и спину, а степь вокруг была похожа на раскаленную сковороду. Бугры, овражки, сухой кустарник, грунтовая дорога, вьющаяся между холмами, чахлые деревца в низинках — все это казалось каким-то нереальным. Воздух дрожал над выжженной травой, и даже ветер, если он решался подуть, приносил лишь удушливый запах пыли и полыни. На самом высоком холме, одинокая, как погибший корабль, стояла полуразрушенная обсерватория и остатки колокольни рядом с ней. Все вокруг казалось диким островом, на который моряков выбросил шторм. Дикий, высушенный солнцем голый остров. Наверное, когда-то здесь был монастырь или церковь, от которой остались лишь груды кирпичей да эта каменная свеча, указующая в небо.

Коган сплюнул под ноги густую слюну вперемешку с пылью и подумал, что неплохо бы глотнуть воды из фляжки. Но представив, какая она сейчас теплая и противная на вкус, он поморщился и решил потерпеть. Плечи и спина в пыли, фуражка, которую он положил рядом, тоже вся в пыли. Даже лицо пыльное и с потеками пота. Борис представил, как ребята там сейчас в развалинах роются в пыли и грязи, а он тут лежит, хоть и на солнцепеке, но все же без движения. Отдыхает. Он снова протер глаза, которые заливал пот, и стал смотреть по сторонам.

Местность хоть и плоская, как стол, но все же степь изрезана оврагами, промоинами, какими-то возвышенностями, низинками с бедной растительностью в виде низких кривых деревьев и жесткого кустарника. Коган снова принялся размышлять о том, с чего вдруг этой грудой камней очень интересовались немецкие диверсанты. Были перехвачены шифровки, в которых упоминались эти координаты. Почему? Что искали фашисты в донской глуши, среди руин, где когда-то астрономы взирали на звезды? Ответа не было. Борис стряхнул пыль с приклада немецкого МГ–34 и отодвинул в сторону зеленую коробку радиостанции, чтобы не смахнуть ее локтем во время возможного боя. Возможного? Вряд ли та группа диверсантов, которая попыталась прорваться через охраняемый мост, доберется сюда. Скорее всего, фашистов уже прижали к реке маневровые группы и перебили.

Подул ветерок, но он не принес облегчения. Дуло как из топки раскаленной печи. Мир Бориса сейчас состоял из четырех стихий: раскаленного камня под ногами, безжалостного медного неба над головой, бескрайней степи вокруг и холодного металла оружия в руках. Он водил биноклем по горизонту, выискивая малейшее движение. Степь казалась пустынной и мертвой. Только далеко на западе клубилась пыль от движения колонн — где-то там шла великая битва за Дон. Опустив бинокль, Коган стал осматривать более близкий ландшафт и сразу понял, что пропустил диверсантов. Нет, просто подготовка у парашютистов была такой, что они умело применялись к местности. Поэтому им и удалось подойти незаметно почти к самым развалинам.

Они появились не из степи, а словно вышли из-под земли, из складок местности, о которых Коган не знал. Тени. Всего пять человек, в потертой гражданской одежде, но движущиеся с выверенной, звериной грацией подготовленных, умелых диверсантов. Они шли цепью, бесшумно, используя каждую складку рельефа, каждую чахлую заросль бурьяна. И шли прямо к обсерватории. Ледяная игла страха и ярости пронзила ребра Когана. Он рванулся к рации, резко нажал тангенту.

— «Гром–2», я «Скала»! Немедленно… — начал он, но не закончил.

Снизу, откуда-то сбоку, блеснул короткий, словно плевок, огонек выстрела. Пуля прилетела с другого направления — был еще один, шестой, которого он упустил из виду. Снайпер.

Пуля не задела его. Она со звоном ударила в рацию. Искры, запах гари, и черный ящик на его коленях разом умолк, пробитый навылет. Связь мертва. Все, не предупредить, не позвать на помощь. Они были в ловушке. И Коган увидел еще шестерых, потом еще пятерых. Диверсанты стягивались к развалинам со всех сторон. «Ах так!» — с бешенством подумал Коган и прижал к плечу приклад пулемета. Ярость, холодная и всепоглощающая, затопила его. Он сейчас не думал о спасении, не думал о себе. Он думал о своих ребятах внизу, которые ничего не подозревают и могут попасть в лапы врага. Или могут быть просто перебиты в упор подошедшими вплотную диверсантами.

— Получайте, гады! — прохрипел он и нажал на спуск.

Оглушительная в сонной тишине степи пулеметная очередь разорвала воздух. Пулемет ожил, затрясся в руках Бориса, извергая свинцовый ливень. Степь застонала от эха. Первая очередь легла веером, подняв фонтанчики пыли перед диверсантами. Те мгновенно бросились в укрытие, но один не успел. Коган увидел, как он дернулся и его отбросило назад, словно куклу. Он перенес огонь на другого, залегшего за камнем. Пули стегнули по камню, откалывая куски, не давая противнику поднять голову. Немцы отвечали. Пули со свистом впивались в старую кладку вокруг Когана, высекая снопы искр. Осколки кирпича резали его лицо и руки. Он чувствовал их острое жало, но не обращал внимания. Он был частью пулемета, частью грохота и смерти. Оперативник понимал, что долго ему не продержаться, даже с двумя лентами, но сделать он должен многое, должен дать возможность товарищам спастись.

Он косил врагов, только успевая поворачивать ствол пулемета. Один, второй… Он видел, как метнулась в сторону еще одна фигура, и его очередь настигла ее. Третий. Но ответный огонь усиливался. Снайпер бил прицельно. Пуля прожужжала у самого виска, острый кусок камня оставил на щеке кровавую полосу. Коган насчитал уже восьмерых убитых… И тогда случилось то, чего он не мог предвидеть. Откуда-то снизу, из развалин самой колокольни, раздался глухой, сокрушающий удар. Не выстрел, а именно удар. Затем — ослепительная вспышка. Немцы заложили под опоры взрывчатку, понимая, что с пулеметчиком на такой позиции им долго не справиться. И они решили поступить просто и эффективно.

Мир для Бориса перевернулся. Каменный пол ушел из-под ног. Он не упал — он полетел. Вместе с грохотом, с облаком пыли, с обломками кирпичей и звоном прозвучавшего в голове колокола. «Откуда колокол?» — успел подумать Коган. Он летел вниз, и время растянулось, казалось, стало густым, как мед. Он видел, как мимо него проплывают куски штукатурки с остатками фресок, балка, обрывки проводов от рации. Он чувствовал не боль, а странную невесомость и оглушительный рев обрушения. «Все, — пронеслось в голове, ясно и холодно. — Конец. Погиб». Он видел снизу, как из обсерватории выскакивают его ребята, как начинается перестрелка. Видел клочок безжалостно синего неба. И затем — удар. Не о землю. О что-то упругое, податливое. О груду обломков, которые приняли его в свое каменное лоно, поглотили и похоронили в себе. Свет погас. Нет, не наступила тишина. Просто в одно мгновение исчез весь мир.

…Когда началась стрельба и заговорил пулемет Когана, оперативники все еще перебирали материалы, которые забрали из железного ящика внизу. Вне всякого сомнения, группа диверсантов смогла уйти от преследования и добраться до нужного места. Значит, ценность этих данных очень велика для немцев, или ученый — геолог их так преподал врагу. Теперь церемониться фашисты не будут. Шелестов и Буторин схватились за автоматы и заняли позицию у разрушенной стены здания. Сделали они это вовремя, потому что прямо перед ними выскочили двое диверсантов в гражданской одежде, явно не ожидавшие увидеть здесь противника. Две короткие очереди — и оба фашиста повалились на пыльную землю. Сосновский за их спиной, оторвав какой-то кусок проволоки, связывал вместе папки и рулоны карт, чтобы они не рассыпались и их можно было переносить без потерь. Лучше всего подошел бы какой-нибудь большой кусок брезента, но здесь в развалинах ничего похожего не найти.

Буторин выкатился наружу и, лежа на боку, дал две короткие очереди во врага, и тут же на него обрушился шквал автоматного огня. Виктор едва успел снова юркнуть под защиту камней разрушенной стены. Каким-то чудом его не задела ни одна пуля, хотя было очевидно, что враг пытается уничтожить оперативников без всяких намеков на попытку взять в плен. Диверсантам нужно было только одно — быстрее захватить материалы и уйти отсюда до появления какого-нибудь советского подразделения.

— Уходить надо, они все ближе к нам подбираются, — крикнул Буторин, старясь перекричать грохот боя. — Еще немного — и они нас просто забросают гранатами.

И тут с грохотом обрушилась часть колокольни и пулемет Когана замолчал. Оперативники бросили взгляд на клубы пыли, поднимавшиеся над тем местом, где совсем недавно торчало это строение. Все, нет больше Бориса! Эх, Боря, Боря… Сердце каждого резанула боль. Сколько вместе пройдено, сколько пережито, сколько операций бок о бок проведено, и вот… А сколько человек выживут из группы во время этого боя? Зажатые в развалинах умелым, опытным, многочисленным противником. И что делать с материалами? Уничтожить? Как, чем? Эти мысли метались в голове Шелестова, пока он короткими очередями отбивался от фашистов, которые пытались подойти к развалинам и которых уже не сдерживал пулеметный огонь с колокольни. И тут на глаза Максиму попался брезентовый мешок, который нес один из первых диверсантов, которого они убили у самых развалин.

— Виктор! — крикнул Шелестов, кивком указав на мешок. — Что там? Посмотри!

Буторин кивнул и одним броском преодолел расстояние до края развалин, схватил мешок и втянул его под защиту стен. Мешок был тяжеловат и имел внутри явно не продукты питания, не армейский НЗ. Открыв его, Буторин показал Шелестову тротиловые шашки.

— Они подготовились к взрыву здесь. Значит, знали, что им нужно попасть в подземелье!

Сзади подошел Сосновский и дал несколько очередей, выстрелив наружу. Он бросил взгляд на взрывчатку и покачал головой. Михаилу тоже было понятно, что долго им тут не продержаться. И тут Буторин заговорил с убежденной горячностью:

— Ребята, спускайтесь вниз! Быстрее! Там справа от этого чертова сейфа есть проход за железной дверью. Петли смазаны, она легко открывается. Это выход наружу, через который я прошел. Идите, а тут устрою им тротиловый сюрприз.

Шелестов кивнул и указал Сосновскому на схемы. Михаил понял и бросился поднимать связку бумаги, перетянутую проводом. Отстреливаясь, Шелестов последовал за ним. Прикрываясь краем стены, Буторин достал из брезентового мешка кусок бикфордова шнура. Прикинув его длину и время горения, он отрезал небольшой кусок. Шелестов и Сосновский уже спустились в склеп, теперь главное не торопиться. Спешка приводит к ошибкам. Буторин высунул из-за стены ствол автомата и дал длинную очередь в сторону наступающих диверсантов. И когда диск автомата опустел, он поджег шнур и побежал вниз к товарищам.

Шелестов стоял с зажженным фонариком, прижимаясь к стене. Железная дверь была открыта. Буторин подбежал к командиру и понял, что ему не нравится выражение лица Максима и то, как тот прижимает руку к плечу. Между пальцами сочилась кровь. «Ах, ты… не вовремя как», — подумал с ожесточением Виктор и, подхватив Шелестова, потащил его к двери. Они успели закрыть дверь и упасть в проходе. Луч света, пробивавшийся сверху, был лучом надежды, что все удастся, что получится…

Грохот взрыва был таким, что троим оперативникам показалось, что мир рухнул. Земля подпрыгнула под ними, и каждый ждал, что сейчас сверху обрушится весь свод, все обломки старой обсерватории и раздавят их в лепешку, засыпят и похоронят на веки вечные…