Донские степи, выжженные дотла, заставляли сжиматься сердце. Война еще не дошла до этих мест, но ее огонь опалил землю, сжег урожаи, разворотил дороги. Горели не только спелые хлеба, горели села, железнодорожные станции. Обескровленные в боях части Красной армии отступали, цепляясь, за каждый метр донской земли, лишь бы замедлить продвижение врага, лишь бы дать командованию лишний день для того, чтобы собрать резервы, подготовить оборонительные позиции. Серое от дыма и пыли небо у горизонта сливалось с плоской как стол землей, где единственными ориентирами были ковыльные холмы да редкие балки, поросшие чахлым кустарником. В этой безбрежной опаленной степи ползли уставшие военные колонны, редкие обозы местного населения, спасающегося от приближающегося фронта. Разбитые бомбежкой дороги пустели, и колонны искали объездной путь, пыля по проселкам, объезжая овраги.

Полуторка оперативной группы неслась, подскакивая на кочках, объезжая редкие байрачные леса и промоины. Чекмарев, вцепившись руками в рулевое колесо, хмуро смотрел вперед на ужасную дорогу и думал о том, как ему отвечать перед начальством за угробленную машину, доверенную командованием. И зампотех не станет слушать доводов, что, мол, война, что Чекмарев был прикомандирован к группе со специальным заданием Москвы. Ты отвечаешь за машину и только ты. По уставу ты и только ты отвечаешь за сохранность матчасти. Держись, сержант! Три дня они метались по степным проселкам, опрашивая отступающих одиночек, людей из разбитых обозов. Карта была испещрена крестами и вопросительными знаками. Отступление — это не строевой марш, это медленное, мучительное растворение армии в пространстве. И они ловили след штаба армии порой просто по обрывкам разговоров, по направлению движения санитарных повозок, по трупам изуродованной огнем брошенной техники. И тут Буторин сзади из кузова стал стучать кулаком по крыше кабины, выкрикивая какие-то слова. Шелестов сразу же приказал сержанту остановиться и высунул голову из кабины.

— Что случилось?

— Послушай! — нагнувшись к командиру из кузова, отозвался Виктор. — Слышишь, где-то неподалеку бой идет.

Это был стрелковый бой, и шел он где-то рядом. Там не били пулеметы, не стреляли орудия — просто была перестрелка. Стреляли автоматы, судя по звуку, лишь советские ППШ, и раздавались винтовочные выстрелы. Что это могло означать в тылу наших войск? Лишь столкновение какого-то советского подразделения с разведывательно-диверсионной группой врага. Шелестов стоял, прислушиваясь, поставив одну ногу на подножку машины. Он пытался определить направление боя. Звуки стрельбы, судя по всему, доносились с северо-востока. И тут раздались несколько взрывов, как будто заключительные аккорды боя, потому что после этого стрельба практически прекратилась.

— Оружие наготове! Гони, Чекмарев! — скомандовал Максим, и его голос, обычно ровный и холодный, дрогнул от напряжения. — Двигай вон туда, по грунтовке мимо балки!

Полуторка рванула с места, ее колеса разбрасывали мелкие камни и поднимали клубы пыли. Машина летела, подпрыгивая на ухабах. Шелестов положил на колени автомат и пытался левой рукой придерживаться, чтобы не слететь с сиденья на кочках. Он знал, что оперативники в кузове ведут наблюдение за местностью и успевают крутить головой на все 360 градусов. Они там готовы к бою, главное ему самому не проворонить опасность, которая может встретиться каждую секунду. Максим уже не сомневался в том, что красноармейцы в кузове того ЗИСа у колодца были диверсантами. И стрельба впереди ни о чем хорошем не говорила. А если еще учесть, что в том же направлении временно находится и штаб армии, то мысли в его голове были самыми мрачными.

Машина выскочила из перелеска на открытое пространство, где пересекались две грунтовые дороги, на время ставшие главными транспортными магистралями в этой местности, и Чекмарев сразу же нажал на педаль тормоза. Машина со скрипом остановилась, окутавшись клубами пыли, а Шелестов уже выскочил из кабины и бросился к кустарнику. Покосившаяся табличка на врытом в землю столбе указывала налево, и на ней красовалась запыленная надпись: «Сталинград».

И у этого покосившегося столба лежали два тела в шинелях. Рядом валялся жезл регулировщика, изломанный, истоптанный сапогами. Один из красноармейцев замер в неестественной позе, раскинув руки, будто и после смерти пытаясь остановить невидимый поток. Второй лежал чуть в стороне, с окровавленной грудью. Лицо серое, глаза застыли в удивлении.

— Смотри, батарея! — крикнул Буторин, выпрыгивая из машины.

Среди высокого кустарника и редких деревьев совсем недавно была оборудована позиция двух 25-миллиметровых автоматических зенитных пушек. Теперь аккуратно окопанные и замаскированные стволами молодых осинок артиллерийские «дворики» были разрушены. Тела зенитчиков, застигнутых врасплох атакой со стороны дороги, лежали на краю бруствера, свисали с сиденья наводчика. Одна пушка валялась на боку, и прямо поперек стола лежал убитый артиллерист с карабином в руках. В воздухе еще стоял запах сгоревшего пороха и рыхлой, развороченной разрывами гранат земли. Оперативники обошли перекресток и разбитые позиции. Вокруг только характерные следы боя: застывшие в разных позах тела, россыпь гильз. Регулировщики были убиты в упор, судя по гильзам, из автоматического оружия — автоматов ППШ. Артиллеристы перебиты с близкого расстояния. Они не ожидали нападения, но успели открыть ответный огонь. Все могло закончиться совсем по-другому, если бы они развернули свои пушки против диверсантов.

— Их тут застали врасплох, — раздался голос Сосновского.

Шелестов молча кивнул. Он уже готов был отдать приказ садиться в машину и спешить в расположение штаба, чтобы сообщить о диверсантах, но тут его взгляд выхватил из общей мрачной картины странную деталь. У колеса ближайшей зенитки лежали двое. Не в выгоревшей форме, как зенитчики, и не в шинелях, как регулировщики. Эти двое были одеты в новенькие, еще не успевшие вылинять гимнастерки и шаровары. Кирзовые сапоги не обмяты на щиколотках, поясных ремней на них не было. «Как только что со склада, — мысленно отметил Шелестов. — Только что с эшелона». Коган подошел к трупам, перевернул один. Пулевые ранения у одного в грудь — смертельные. Второй получил пулю в бедро и в живот. И одна в затылок.

— Добивали! — коротко сказал Борис и снял пилотку с головы первого трупа в новеньком обмундировании. — Аккуратная стрижка. Это не наша армейская стрижка.

Сосновский уже присел рядом и, расстегнув карманы гимнастерок, искал документы убитых. Ни у одного при себе не оказалось красноармейских книжек, в отличие от убитых регулировщиков и зенитчиков.

— Нет документов, — сказал Сосновский. — Расческа, махорка в кисете. Форма новенькая, а кисет в таком состоянии, как будто год болтался в карманах бойца на передовой.

— На лица посмотрите, — предложил Коган. — Слишком упитанные для солдат лета 42-го. И главное — оружия при них нет. Ни винтовок, ни вещевых мешков, ни даже саперных лопат.

— Не наши, — отчеканил Сосновский. — Регулировочный пункт и зенитчиков перебили, чтобы расчистить путь. Или от них документы потребовали, или не выполнили приказ свернуть налево на Сталинград, а эти пытались проскочить направо. А направо — это в Софьино, и туда пропускать транспорт, кроме тех, что имеют особые пропуска, не велено. А эти, — он пнул тело в новехонькой форме, — это те, кто это сделал. Переодетые. Диверсанты. «Бранденбург–800» или нечто похожее.

Шелестов свистнул сквозь зубы. Картина складывалась в единое страшное целое. Немцы не просто прорывались вперед. Они работали в тылу, отсекая управление, уничтожая узлы связи и ПВО. И штаб армии, который они искали, был где-то там, совсем недалеко, судя по карте.

— Ребята, в машину. Осторожно. Теперь мы знаем, что впереди враг. Торопиться надо!

Донская степь, раскаленная, как сковорода, дышала зноем, и марево колыхалось над бескрайними просторами, где небо сливалось с землей в дрожащем серебре горизонта. Воздух был густым, пропитанным запахом полыни, пыли и далекой гари. И снова запыленная полуторка полетела по степи, огибая холмы, овражки и перелески, оставляя за собой шлейф удушливого серого облака пыли. Сосновский и Коган устроились по обе стороны от кабины, стоя на одном колене и придерживаясь за передний борт кузова. Буторин стоял в полный рост и крутил головой во все стороны. Что-то было не так. Опытный человек, проработавший несколько лет в разведотделе, Виктор привык анализировать обстановку сразу с нескольких позиций, с нескольких точек зрения. Вот и сейчас получалось, что они гнались за группой диверсантов, но ощущения, что перед ними какая-то машина торопится преодолеть расстояние до Софьино, у Буторина не возникало. Самое главное — он не видел впереди пыльного следа от машины.

Шелестов то и дело высовывал голову в окно, разглядывая местность, сверялся с картой. Пару раз он советовал Чекмареву свернуть с дороги и проехать степной участок напрямик, чтобы не рисковать проездом через овраг, а то и просто срезать приличный угол. Пыльное облако, которое появилось сзади и следовало за машиной оперативной группы, тоже как будто выбирало самый короткий путь. Буторин почувствовал неладное. Он наклонился к кабине, свесившись из кузова, и крикнул Шелестову:

— Диверсанты! Они едут по нашему следу!

— Какого черта! — нахмурился Шелестов, повернув голову назад и посмотрев на пыльное облако позади. — Если их цель Софьино, то они должны были не терять времени даром и быть уже там. А они катаются по степи?

— А если они поняли, что мы разобрались в ситуации, и хотят нас уничтожить? Не дать нам первыми добраться до штаба, не дать нам передать информацию командирам других частей или организовать ловлю диверсионной группы.

— Витя, ты знаешь, что я очень не люблю, когда ты оказываешься прав, — крикнул Шелестов. — Постараемся подъехать поближе к Софьино, а там задержим их, как сможем. Если повезет, то встретим какое-нибудь подразделение.

Они гнали машину вперед, уже зная, что охотники стали добычей. И тут в голове у Шелестова промелькнула простая мысль. А если диверсионная группа не одна? Или одна, но в ней больше двадцати человек и у них есть радиосвязь? Тогда ненужных свидетелей их прорыва к Софьино они точно решат уничтожить и загонят машину четырех майоров в ловушку. Сама по себе группа из четырех старших офицеров в одной полуторке может показаться врагу любопытной, и они постараются взять майоров живыми. Максим решил не рисковать больше. До Софьино осталось менее двадцати километров, а местность по-прежнему вокруг была пустынной. Здесь армейские колонны и беженцы двигались снова по шоссе, а оно лежало в стороне. Свернуть туда? Нет, не успеть. Диверсанты догонят машину раньше. А скорее всего, просто не станут догонять, а ринутся в Софьино, чтобы уничтожить штаб армии. Для врага сейчас главное — фактор времени.

— Видишь впереди бугор? — Шелестов указал рукой вперед, и сержант молча кивнул. — Машину поперек дороги, чтобы им не проехать.

Когда Чекмарев лихо завернул и резко нажал педаль тормоза, оперативники в кузове поняли, что командир принял решение встретить диверсантов здесь. Они сразу выпрыгнули из кузова, держа в руках автоматы и свои вещмешки. У каждого в них имелись еще по два полных диска для ППШ. Не очень много для организации полноценной обороны. Тем более боя с многочисленным противником. Но сейчас иного выхода не было. Всегда оставался крайний случай — табельные пистолеты с четырьмя обоймами у каждого. И ни одной гранаты. А у врага двадцать стволов ППШ и наверняка есть гранаты. И патронов, скорее всего, достаточно для полноценного боя.

Шелестову не пришлось много объяснять — каждый из оперативников хорошо понимал сложившуюся ситуацию, каждый имел немалый боевой опыт. Стоило только Максиму бросить взгляд на пригорок, возле которого остановилась машина, как Буторин и Коган понимающе кивнули и побежали вверх, лавируя среди сухих кустов и выпирающих, выбеленных солнцем камней. Чекмареву Шелестов велел занять позицию между машиной и бугорком, а сам вместе с Сосновским отошел влево. Здесь, среди молодых осинок на краю овражка, они могли выиграть время, неожиданно атаковав врага с фланга. Вчетвером удержать взвод автоматчиков — дело безнадежное, но если правильно распределить силы и устроить оборону с сильно пересекающимися секторами обстрела, то кое-что может получиться. Единственная надежда была на то, что диверсанты не захотят принимать долгий стрелковый бой. На звук стрельбы может прибыть любая проходящая мимо воинская часть, а это для немцев гибель. Где-то в глубине души мелькнула надежда, что следом пылит колонна советского подразделения и все обойдется.

Не обошлось! Мощный ЗИС вывернул из-за поворота, и диверсанты сразу увидели стоявшую поперек дороги пустую полуторку. Может быть, командир диверсионной группы сразу узнал ту самую машину, на которой ему встретились у колодца советские майоры, а может, он сразу оценил, как стоит машина, перекрывая ему дорогу, и соотнес это с шумом, который он устроил на посту регулировки возле зенитной батареи. Немцы не стали долго размышлять, и ЗИС, взревев мотором, понесся вперед, явно намереваясь обогнуть пустой грузовик по сухому кустарнику. Одновременно несколько автоматчиком из кузова открыли огонь по полуторке.

Шелестов, лежа среди сухой высокой травы между осинками, повел стволом. В голове мелькнула и тут же исчезла грустная мысль, что, кажется, сейчас группа осталась без машины. Для посторонних мыслей не осталось ни времени, ни места в голове. Шелестов нажал на спусковой крючок и не столько услышал, сколько почувствовал, как пули его автомата прошивают металл кабины ЗИСа, как разлетается на осколки лобовое стекло. Главное было убить водителя.

Сосновский лежал в кустарнике в восьми метрах левее Шелестова и ждал первых выстрелов командира. Он видел, как несколько диверсантов, выставив автоматы над кабиной ЗИСа, стреляли по их пустой полуторке, явно намереваясь проскочить опасный участок пути. Он увидел, как пули Шелестова изрешетили кабину, как с залитым кровью лицом откинулся на спинку сиденья шофер ЗИСа. И тогда Михаил тоже стал стрелять короткими очередями по кузову, стараясь поразить прежде всего диверсантов в задней части кузова. Главное было создать первое впечатление, что огонь по машине диверсантов ведется со всех сторон одновременно. Пусть поймут, что это засада, и пусть запаникуют, растеряются. Главное, остановить их здесь и сейчас!

Машина диверсантов резко остановилась, поднимая колесами пыль. Из кабины, выкрикивая команды, буквально вывалился тот самый военинженер 3-го ранга, который хотел подойти к Шелестову у колодца. Диверсанты прыгали через борта кузова и умело откатывались в сторону от машины, занимая позиции. Но хороших укрытий на проселочной дороге и возле нее не было. После первых же выстрелов в кабине остался убитый водитель диверсантов и в кузове трое солдат. Шелестов и Сосновский успели убить или тяжело ранить еще троих, прежде чем опустел кузов ЗИСа и на их позиции обрушился ответный шквальный автоматный огонь. Оперативникам пришлось отползать, перекатываться за кустарником, чтобы не позволить врагу стрелять прицельно.

Диверсанты довольно быстро поняли, что перед ними всего два стрелка, и решительно атаковали оперативников, пытаясь охватить русских с трех сторон. Шелестов и Сосновский, отчаянно отстреливаясь, крутились как ужи на сковородке, не давая диверсантам автоматным огнем подойти к себе на расстояние броска гранаты. Им удавалось сдерживать перебегающих и переползающих врагов, свалив еще пару человек, когда Коган и Буторин сверху с бугра ударили им в спину. И тут командир диверсантов вскинул руки и рухнул на траву. Его бойцы заметались, оставшись без руководства, а потом сделали единственное, что еще можно было предпринять в их положении. Они бросились вперед, прямо по дороге, туда, где стояла русская полуторка, надеясь вырваться из огневой ловушки по дороге.

Чекмарев не сплоховал. Он с самого начала боя послушно отлеживался на обочине за камнем, а когда несколько диверсантов сломя голову побежали в его сторону, открыл огонь из трофейного «шмайсера», добытого им в недавнем бою. Его стрельба была не столько точной, сколько обескураживающей. Но расстояние было слишком мало, и в воздух полетели две гранаты. Шелестов выругался и, вскочив, бросился к полуторке, стреляя на ходу. Следом побежал Сосновский, по пути выбив ногой оружие из руки раненого фашиста. Диверсанты снова залегли и открыли огонь. Шелестову и Сосновскому пришлось тоже упасть в траву. Максим, прижимаясь к земле и пытаясь отстреливаться, опустошил второй автоматный диск, но он так и не смог увидеть, что там с Чекмаревым, жив сержант или нет. Ситуация опасная, критическая. Если сейчас пролетят гранаты, то остатки диверсионной группы вырвутся из кольца, потому что стоит им укрыться за полуторкой, и Коган с Буториным с бугра их уже не достанут — враг окажется в мертвой зоне.

И только теперь оперативники различили новый звук в степи, помимо сумасшедшей автоматной стрельбы. Сначала это был нарастающий гул моторов, а потом из-за холма, оставляя за собой тучи пыли, вылетели мотоциклы с колясками, а за ними два бронеавтомобиля. Шелестов сразу узнал группу старшего лейтенанта из штаба армии. Но и Куликов, кажется, уже разобрался в ситуации, а может, и видел результаты нападения диверсантов на пост и батарею. По дороге хлестнули пулеметные очереди. Диверсанты заметались на дороге и начали бросать оружие, поднимая руки вверх.

Когда стихли последние выстрелы, а в ушах еще стоял оглушительный грохот, Шелестов бросился к Чекмареву, лежавшему без движения в сухой траве и бессильно опустив голову. Пыль и трава окрасились кровью, и сердце Максима сжалось. Эх, сержант, лихая твоя голова! Он попытался перевернуть шофера на спину и, к своей радости, услышал, как Чекмарев застонал.

— Живой, живой, — шептал Шелестов, осматривая раненого.

Кожа на лбу рассечена осколком, но рана неглубокая, просто сильно кровоточит, а вот рука выше локтя пострадала сильнее: в нее попал осколок гранаты. Сержанта просто оглушило взрывом, это контузия, решил Шелестов и подозвал одного из мотоциклистов, чтобы тот оказал помощь. Оперативники уже осматривали тела убитых диверсантов, Куликов командовал своими автоматчиками, которые отвели в сторону и усадили на землю трех оставшихся в живых диверсантов. Один ранен в ногу, но двое, кажется, были целы.

— Живы, товарищ майор? — кивнул Куликов подходившему Шелестову. — Рисковые вы ребята. Если бы мы не подоспели, я не знаю, что бы здесь было.

— А какой у нас был выход? — вскинул брови Максим. — Пропустить их к штабу армии? Сколько там охраны, если ты здесь со своими бойцами? Четыре писаря и двое ездовых-посыльных с поварами? Отправь моего водителя в санбат, и пусть они доложат в штабе о происшествии. Нужны люди для оцепления места боя, машина, чтобы вывезти тела и оружие. А мы пока с этими разберемся.

Пока Шелестов распоряжался, Буторин с Сосновским осматривали убитых диверсантов и особенно тщательно обыскивали тело «военинженера 3-го ранга». Коган подошел к пленным и остановил взгляд на парне с ободранной щекой. Диверсант не выглядел трусом или просто перепуганным, угнетенным своим положением человеком. В нем была какая-то изюминка, которая ускользала и снова привлекала внимание опытного следователя. А ведь он планы строит, а не думает о том, что мы их сейчас тут расстреляем. Хитрый паренек, и не трус. Труса бы сюда не послали. Этот из любого положения выкрутится.

— Куликов! — позвал Коган старшего лейтенанта. — Разведи пленных, чтобы не разговаривали друг с другом.

Борису сейчас важно было для плодотворного допроса, чтобы пленники не просто перестали общаться и не смогли бы сговориться. Он не хотел, чтобы двое других видели, что он допрашивает этого парня. А допрашивать нужно сейчас, пока пленные после боя не остыли, пока еще смерть смотрит им в глаза. Когда пленные попадут в контрразведку и будут сидеть по камерам, они уже поймут, свыкнутся с мыслью, что их без суда и следствия никто не расстреляет. А сейчас они пока еще после горячки боя логично соображать не могут. И натура этого прохиндея пока еще вылезет наружу сама, без особых усилий.

— Как зовут? — сухо спросил Коган, когда они оказались с пленным вдвоем.

— Леней, Леонидом, гражданин майор, — с готовностью ответил парень.

— Гражданин майор? — удивленно посмотрел на пленного Борис. — Сидел, что ли?

— Все мы не без греха! — криво усмехнулся диверсант.

«Да уж, — подумал Коган, разглядывая парня и вспоминая, что не так давно все участники их группы сидели в подвалах Лубянки, находясь под следствием, и обвиняли их не меньше чем в измене Родине. — А теперь вот мы — Особая оперативная группа Главного управления НКВД. И приказы получаем нередко от самого Берии. Грехов у каждого хватает, только вот этот сидел, судя по всему, за дело, а нас подставили, по ложному обвинению чуть не расстреляли».

— Ну вот что, дружок. — Коган холодно посмотрел в глаза диверсанта. — Мне кажется, что на дурачка ты не очень похож и должен понимать, что здесь тебя с распростертыми объятиями и бутербродами с маслом никто не ждет. Ты с врагом пришел в то время, когда страна кровью обливается, но жить и тебе хочется, как и любой животине на свете. Поэтому соображалку включай и отвечай на мои вопросы быстро и не раздумывая. Не торгуйся, тут не базар. Тут я цену назначаю, а ты или соглашаешься ее платить, или идешь дальше. Только дальше, Леня, торговых рядов на этом рынке нет. Мой последний. Дальше только край ямы, в которой тебя закопают без надписи на памятнике. Да и памятника не будет. В лучшем случае — столбик с номерком, о котором никто и не вспомнит. Все понял? Разговор получится?

— А чего ж не поговорить, гражданин начальник. — Диверсант снова криво усмехнулся. — Цена самая подходящая, чего ж мне торговаться. Считайте, что я ваш с потрохами, коль жизнь гарантируете. Может, и дурак, что поверю, да только выхода у меня сейчас нет никакого.

— Молодец, держишь хвост пистолетом. Продолжай в том же духе, Леня. — Коган посмотрел на пленного так, что у того все внутри похолодело.

— А чего ж мне остается, только держать хвост пистолетом, — промямлил он.

— Правильно, — согласился Коган. — Потому что ты жив до тех пор, пока ты мне нужен. Поэтому хвост можешь пистолетом держать, можешь между ног зажать. Это как тебе нравится. Мне от тебя другое нужно. Поэтому ближе к делу: цель вашей группы? Диверсии на линиях связи, охота на старших офицеров Красной армии, штабы?

— Да, стандартный набор, — кивнул диверсант. — Таких групп несколько, но, когда и в какие районы их забрасывают, нам неизвестно. Боятся, что информация утечет к вам. Секретность у фрицев полная.

— Зачем двигались в направлении Софьино?

— Штаб одной вашей армии там без защиты. Временная дислокация. Велено было уничтожить, а потом выполнять основное задание.

— Какое? Вы же все там полегли бы при атаке на штаб армии, — недоверчиво покачал Коган головой. — Хоть и маленькая охрана, но стволов все равно больше, чем у вас!

— А нас и не жалели никогда. Сколько ни поляжет, а основное задание могут выполнить и двое-трое, может даже один наш командир, если жив останется. Только вот не остался.

— Основное? — насторожился Борис и внимательно посмотрел на пленного. — Какое основное задание у вас было?

— А черт его знает, — сплюнул себе под ноги диверсант. — Он нам никогда наперед про задания не рассказывал. Перед самым выполнением только задачу ставил. Знаю только, что объект называется «Плутон», вот и все. Это кодовое название такое. Это было известно еще до прорыва в ваш тыл. Больше ничего не знаю, хоть на куски режьте.

— Место расположения объекта?

— Тоже не знаю. Где-то в направлении Сталинграда вроде. Слышал просто про направление, что вроде как совпадает. А что за объект, что с ним сделать надо — я без понятия. Может, взорвать, может, выкрасть чего, может, наоборот — утопить.

Допрос остальных пленников ничего не дал. Раненый все время норовил потерять сознание, а третий пленник оказался закоренелым врагом-антисоветчиком, и ничего, кроме ненависти и угроз, от него добиться не удалось. Коган подошел к своим товарищам, которые уже поняли, чем занят Борис, и ждали его возле полуторки. Рассказал о результатах допроса он лаконично, без эмоций — выдав лишь голую информацию и свои аргументированные выводы. Оперативники переглянулись.

— Вообще-то это правдоподобно, что суть главного задания знает только командир, — согласился Буторин. — Но с другой стороны, если ты в тылу противника и рискуешь каждую минуту погибнуть, то надо иметь и помощника или заместителя, который смог бы в случае твоей гибели вести группу дальше и обеспечить выполнение задания. Иначе это все пустая трата ресурсов.

— Не совсем уж и нелепость, — пожал Сосновский плечами. — Большая часть бойцов в «Бранденбурге» — люди, хорошо знающие русский язык и вообще нашу страну. Там немцев почти нет, за исключением прибалтийских, которые опять же знают язык и страну. Черпают они ресурсы на оккупированной территории и в Европе в среде антисоветской эмиграции. А это все особой ценности для рейха не представляет — изначально расходный материал. Это вообще особенность работы абвера в Советском Союзе. Они берут не качеством, а количеством. Видать, сработал стереотип войны со страной, имеющей огромную территорию и многочисленное население.

Штаб 24-й армии снова готовился покидать место дислокации. Линия фронта меняла конфигурацию буквально каждый час. Дивизии и корпуса сражались, но немцы то на одном, то на другом участке прорывались, и частям Красной армии снова приходилось отходить, чтобы не попасть в окружение. ВЧ-связисты со своей аппаратурой были еще на месте и по приказу заместителя начальника штаба Шелестова связали с Москвой по уцелевшей линии связи. Платов ответил почти сразу.

— Максим Андреевич! Наконец-то, — прозвучал в трубке голос Платова. — Мне сообщили, что штаб 24-й армии сейчас уже юго-восточнее Миллерово? Как вы там? Все живы?

— Все живы! — подтвердил Шелестов. — Не мог раньше выйти на связь — немцы постоянно атакуют, много прорывов в наш тыл бронированных колонн, постоянные атаки колонн на дорогах и позиций армии с воздуха. Обстановка очень сложная.

— Понял вас, Максим Андреевич. — Голос Платова не обнадеживал. — Вам придется задержаться на этом участке фронта. Есть непонятные сведения от контрразведки об интересах немцев к какому-то объекту в наших тылах. Предположительно в районе Сталинграда.

— Уж не о «Плутоне» ли речь идет, товарищ старший майор государственной безопасности? — не удержался от вопроса Шелестов, понимая, что разговор не получится слишком длинным и связь может в любой момент оборваться.

Реакция Платова была мгновенной. Ни удивления, ни возгласов: «Ах, а вы откуда знаете? Какое совпадение!» Просто секундная заминка и холодный приказ: «Докладывайте, что вам известно о „Плутоне“». Шелестов так же коротко, опуская ненужные подробности, изложил ситуацию, в результате которой он получил эти сведения.

— Группа на правобережье Дона, — прокомментировал Платов. — Я поделюсь с вами своей информацией потому, что вашей группе, видимо, придется задержаться там и заняться этим объектом. По нашим сведениям, абвер готовит какую-то операцию в наших тылах с использованием сил небезызвестного вам подразделения «Бранденбург–800» и специальной группы «Бергманн».

— Что это за группа? — спросил Шелестов. — О группе «Бергманн» мы еще не слышали.

— Пора вам заняться немецким языком посерьезнее, Максим Андреевич, — посоветовал Платов. — У вас и Сосновский под рукой с его знанием языка практически в совершенстве. А бергманн — это по-немецки горец. Особый отряд «Горец». Его формирование производилось в период с ноября сорок первого года по март сорок второго в Нойхаммере вторым отделом абвера, отвечавшим за диверсии и саботаж. Командиром группы был назначен кадровый офицер абвера Оберлендер, который в абвере считается специалистом по «восточным вопросам». Его заместитель фон Кученбах вырос в России и хорошо говорит по-русски и по-азербайджански. В группе есть подразделения, сформированные из этнических грузин, армян и азербайджанцев. По нашим сведениям, общая численность всего батальона около тысячи двести человек, в том числе девятьсот уроженцев или бывших жителей Закавказья и триста немцев. После прохождения горнострелковой подготовки в Баварии какая-то группа в конце августа будет отправлена на Восточный фронт с преимущественно легким вооружением: ручные пулеметы, ротные минометы, противотанковые ружья и карабины германского производства. Любопытная деталь — личному составу группы в целях сохранения тайны было приказано выдавать себя за испанских басков или боснийских мусульман[1].

— Значит, их цель — Закавказье? Диверсии? — предположил Шелестов. — И «Плутон» как-то с этим связан? Может быть, это какой-то нефтяной район?

— «Плутон» — часть операции «Шамиль»? Нет, Максим Андреевич, — возразил Платов, — видимо, эту группу, которую вы там перехватили, срочным порядком перенацелили на другой объект, если она раньше и имела отношение к «Шамилю». Дело в том, что о «Плутоне» мы узнали случайно из радиоперехвата.

— Расшифровка радиоперехвата есть? — оживился Шелестов.

— Кое-что есть. Радисты перехватили обрывок радиосообщения, не похожего на обычные немецкие шифровки. В нем упоминается кодовое название «Плутон» и координаты, ведущие в тыл советских войск, к старой астрономической обсерватории на холмах между Доном и Волгой. Так что слушайте приказ, Максим Андреевич: перебирайтесь срочно в Сталинград и разберитесь с этим объектом, которым интересуются немцы. Записывайте координаты обсерватории…