Качаю головой в знак протеста:

— И слушать не стану, я иду с тобой.

Он резко разворачивается, награждая меня взглядом, не терпящим возражений:

— Вокруг слишком много стражи. Если меня обнаружат, я без труда ускользну, уведу их за собой и вернусь в убежище. — Он делает короткую паузу. — Но если схватят тебя, ты не сумеешь защититься, и мне придется вырезать их всех до единого. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Приоткрываю рот. Ох. Он только что прямым текстом заявил, что пойдет на убийство ради меня. Эта мысль должна была повергнуть меня в ужас, но вместо этого в груди разливается странное облегчение, и тень слабой радости озаряет моё лицо. К счастью, он слишком занят осмотром окрестностей и не замечает моей реакции.

— Ладно, — бормочу я, прочищая горло. — Но если через двадцать минут тебя не будет, я сама отправлюсь на поиски.

Мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять: под маской он недовольно морщит нос.

— Я вернусь раньше, но ты не смеешь делать отсюда ни шагу. Ни с кем не разговаривай и уж тем более не вздумай привлекать к себе внимание. Сиди тише воды. — Он чеканит каждое слово так, словно от этого зависит его жизнь. Окинув взглядом тупик, он заходит справа и с грохотом подтаскивает ко мне огромный мусорный бак. — Если почуешь опасность, притворись, будто копаешься в отходах, прикинься нищей. К такой никто близко не подойдет.

— Я всё поняла, Артур.

Киваю, но он медлит. Какая-то тайная дума гложет его изнутри, но он не роняет ни слова. Лишь поправляет кепку на голове и стремительно уходит.

Провожаю его взглядом: он ловко растворяется в толпе, маневрируя между прохожими с поразительной грацией, пока полностью не исчезает из виду. Снова прижимаюсь спиной к каменной кладке и только сейчас замечаю приклеенную прямо напротив меня листовку, которую проглядела раньше: багровые буквы «Разыскивается» венчают черно-белый снимок Артура; чуть ниже указан номер телефона и напечатан свод строгих правил о том, как надлежит действовать при его обнаружении.

«Неужели он сам это видел?» Наверняка этот плакат не укрылся от его взора, но он не выказал ни малейшего удивления или досады. Народ, который он еще вчера оберегал ценой собственного дыхания, сегодня с улюлюканьем выставил его на позорный столб.

Резкий порыв ветра заставляет меня сильнее укутаться в толстовку Артура. Оседаю на корточки, обхватив колени руками; моё дыхание мгновенно тает в воздухе блеклыми облачками пара.

Мне до безумия хочется проникнуть в его разум, прочесть мысли, в щепки разнести ту ледяную стену, которой он отгородился от меня, и заставить его выплеснуть пожирающую внутренности муку. Хочется снова отыскать в нем того человечного парня, которого я узнала в самом начале. Но вместо этого он заперся в глухом панцире, и как бы я ни билась, мне не пробить эту броню.

— Говорят, он проявил нечеловеческую жестокость.

— Нечеловеческая жестокость — это еще мягко сказано.

До моих ушей доносится приглушенный пересуд двух женских голосов. Слегка высовываю голову из переулка и замечаю их: девицы застыли у самого края мостовой. Одна затягивается папиросой, вторая подпирает плечом невысокое ограждение. Ни одна из них меня не приметила, так что я замираю, моля Небеса остаться невидимой.

Первая крутит сигарету между пальцами:

— Какая тварь способна поднять руку на собственного отца и зарезать его? У него вместо сердца кусок льда.

Вторая тяжело вздыхает:

— Его обязаны поймать в кратчайшие сроки и вздернуть на плахе. Надо же, как ловко прикидывался святошей, вся его доброта была лишь дешевым фарсом… А ведь ходил среди нас, под самым солнцем.

Они рассуждают со стопроцентной уверенностью в собственной правоте, даже не догадываясь о том, как этот «монстр» два часа подряд бился в судорожных, детских рыданиях, когда к нему вернулась память о содеянном, не ведая о его абсолютном надломе.

Жестокий? Бездушный? Ловкий обманщик?

Нет. Ничего из этого не имеет отношения к Артуру. Пока их безжалостные языки продолжают мешать его с грязью, я завороженно созерцаю объявление перед собой. Протягиваю руку и с корнем срываю листок со стены, бережно сжимая его в ладонях; даже на этом позорном бланке я вижу лишь благородство и нежность его черт.

Внезапный шорох справа заставляет меня мгновенно подпрыгнуть на месте: на мусорном баке примостился серый кот, лениво вылизывающий лапу.

«Брысь, котик, сиди тихо», — отчаянно молю я его про себя. «Не вздумай шуметь, умоляю». Но животное одним махом спрыгивает на землю и принимается с громким мяуканьем тереться о мои ноги. Я судорожно глажу его, пытаясь заставить замолчать, но две тени уже нависают надо мной. Они меня нашли.

То, с каким липким подозрением они буравят меня взглядами, заставляет меня в секунду позабыть обо всех наставлениях Артура.

Одна из них замечает сорванный плакат в моих руках.

— Пожалуй, нам лучше убираться отсюда. — Она толкает подругу локтем в бок, увлекая за собой. Они стремительно ретируются, словно я поражена какой-то заразной проказой.

Дурное предчувствие ледяной хваткой сжимает внутренности. Поднимаюсь на ноги, выглядываю из переулка и едва замечаю, как они подлетают к ближайшему посту солдат, сердце испуганной птицей взлетает к самому горлу. Одна из девиц вскидывает руку, указывая пальцем прямо на меня.

С трудом сглатываю вязкую слюну, дикая паника затапливает разум, лишая способности соображать. Бежать нельзя — это лишь укрепит их подозрения, и за мной мигом устроят погоню. Моего лица жандармы знать не должны… по крайней мере, я на это уповаю. Не знаю, удосужился ли дворец растиражировать мои снимки в списках разыскиваемых соучастников.

Один из солдат, крепко сжимая в руках винтовку, направляется прямиком к моему убежищу.

Что мне делать? Я не могу пошевелить ни суставом, не в силах сообразить, как спасти свою шкуру.

Думай, Лавиния, думай! — Барышня.

Кровь стынет в моих венах. Солдат уже вырос передо мной, сократив дистанцию до минимума и буравя меня допрашивающим взглядом. Чувствую, что земля уходит из-под ног.

— Вот ты где, я едва закончил собирать медикаменты! Идем скорее, иначе мы опоздаем. — Хриплый, до боли знакомый бас ломает эту гробовую тишину.

Стражник полностью загораживает мне обзор, поэтому я вытягиваю шею и сталкиваюсь взглядом с Ранталом.

Он крепко держит в руках два забитых пластиковых пакета, а сам укутан в тяжелое пальто. Вокруг его шеи плотно намотан черный шарф. Волна безумного облегчения накрывает меня, заставляя губы растянуться в слабой улыбке.

Он протягивает одну из сумок в мою сторону:

— Ну и чего ты застыла? Живее, на улице лютая стужа.

Он обращается ко мне? Его глаза красноречивее любых слов призывают меня подыграть. Он спасает меня… Согласно киваю. Спешно обхожу гвардейца и забираю у старика тяжелую ношу.

Рантал награждает солдата ледяным, колючим взором:

— Желаете устроить нам обыск? У нас куча дел.

— Эта девица с вами? — чеканит тот в ответ.

— А это теперь считается преступлением? — ворчит старик.

Я застываю в изумлении от того, с какой абсолютной непринужденностью он ставит на место вооруженного бойца. После короткой словесной перепалки жандарм всё же отступает, позволяя нам уйти, но его тяжелый взгляд продолжает буравить мою спину с такой настойчивостью, что мне становится не по себе. Сомневаюсь, что он купился на байку Рантала.

Подтягиваю ноги к груди, глубоко утопая в подушках мягкого кресла. Рантал своей привычной прихрамывающей походкой приближается к столу, удерживая в руках поднос. Он опускает его на деревянную поверхность прямо передо мной и устраивается в кресле напротив. Он принес чашку дымящегося горячего шоколада и сухое печенье.

— Я не хотела обременять тебя своим присутствием, — признаюсь я робким шепотом. — Скажи… Придворная дама в порядке? — Нервно покусываю губу.

— Как насчет того, чтобы для начала согреться? — Он привычным движением поправляет линзу у правого глаза. — Она будет в полном порядке, если ты сбережешь свою шкуру. Живее, пей шоколад.

— Я не могу задерживаться. Я дала обещание… — Прикусываю щеку изнутри.

— Артуру?

В его голосе нет ни капли осуждения или упрека. Ему, разумеется, доподлинно известна вся изнанка этой истории, но на его лице не проступает ни страха, ни тени подозрения. В конце концов, он никогда в жизни не стал бы ввязываться в драку с патрулем и вырывать меня из рук гвардейца, не будь он на нашей стороне.

— Давай, поешь хоть немного. Каждую нашу встречу ты кажешься мне всё более истощенной, — ворчит старик. Наклонившись к столу, он поддвигает поднос ближе ко мне. — Тебе в любом случае заказан путь назад в тот переулок. Это слишком подозрительно, и тот стражник, что преградил нам дорогу, наверняка взял тебя на карандаш.

Он прав. Я в своей панике совершенно упустила это из виду. Но ведь Артур будет покорно ждать меня в том тупике, и когда обнаружит пустоту, случится катастрофа. Запускаю пальцы в волосы. «У меня нет ни единого способа подать ему знак, что мне делать?» Поднимаюсь на ноги:

— Я обязана вернуться, обещаю быть предельно осторожной. Не стану подходить близко, затаюсь на расстоянии.

Он недовольно качает головой, собираясь жестко осадить мой порыв, но два резких, тяжелых удара в дверь заставляют нас обоих испуганно вздрогнуть. Мне нельзя попадаться на глаза ни одной живой душе, меня вообще не должно быть в этом секторе. Я мгновенно вжимаюсь в потайной угол за массивным стеллажом, пока Рантал поднимается с кресла и направляется к дверям.

Скрежет поворачивающегося замка, а затем — резкая волна холода, которая буквально леденит мне лодыжки. «А что, если это тот самый стражник?» Он мог выследить нас, мог не поверить в байку старика. То, с каким липким подозрением он буравил меня взглядом, явно намекало: гвардеец так просто это не оставит и теперь вернулся с подкреплением.

Напрягаю слух, лихорадочно пытаясь уловить хоть каплю разговора, но не слышу ни единого звука. Дверь захлопывается, и я окончательно теряюсь в догадках. «Кого он впустил в дом в гробовом молчании?» — Выходи, прекрасная девица. — Рантал вырастает передо мной с абсолютно невозмутимым лицом. — Твой рыцарь явился, чтобы лично забрать тебя.

Артур стоит прямо за его спиной. Из груди вырывается рваный вздох облегчения, но он тут же застревает в горле, едва я замечаю, насколько мрачное лицо Артура. Он мертвой хваткой сжимает кулаки по швам, рывком сдергивает маску, и каждая клеточка его лица буквально кричит от ярости.

— Я же велел тебе не вязнуть в неприятностях, — чеканит он каждое слово так, словно его язык горит живым огнем.

— Я не… — вздыхаю я. — Я уже собиралась повернуть назад, но там оказался солдат, который…

— Мне вообще не следовало поддаваться на твои уговоры, — жестко обрывает он меня на полуслове, прахом развеивая любые мои попытки оправдаться. — Рантал, прошу прощения, я не желал подставлять тебя под удар. Мне жизненно необходимо доставить одно письмо Эдоардо, во дворец. — Он опускается на диван и извлекает из кармана чистый сложенный лист.

Я застываю в углу, затаив дыхание.

Рантал своей прихрамывающей походкой бредет к верстаку:

— Я принесу тебе ручку и королевскую печать, которую Анджелина оставила мне для весточек, что я шлю ей во дворец. Ты пиши, а обо всем остальном я позабочусь сам.

Скорбь, в которой я тону, застилает мне разум туманом. Он сидит там, сжимая в пальцах свое письмо, — так близко, но одновременно бесконечно далеко от меня, на расстоянии световых лет.

— Я ничего не понимаю, — повышаю я голос, не в силах сдерживаться. — Я всего лишь пытаюсь тебе помочь, но ты делаешь всё, чтобы я чувствовала себя лишней. Словно… словно…

Он упорно гипнотизирует взглядом свое письмо и с пугающей легкостью роняет слова, которые раскаленным лезвием прошивают мне сердце:

— Лавиния, то, что я притащил тебя сюда, было моей самой роковой ошибкой.

Оглушительная, парализующая тишина затягивает меня в свой омут. И я, и он прекрасно сознаем, что под этим «сюда» подразумевается вовсе не вылазка из бункера и не дом Рантала, а нечто куда более глобальное. Он вернулся к самому истоку — к той секунде, когда наши судьбы завязались в один смертоносный узел.

— Я проклинаю этот миг каждую минуту, — добавляет он твердым, леденящим голосом, который резко контрастирует с неукротимой дрожью, бьющей всё моё существо.

«Как он может говорить такое?» Зрение плывет от слез, которые я принципиально не желаю проливать на его глазах; до крови вонзаю ногти в ладони и в гробовом безмолвии ухожу вглубь коридора, скрываясь в помещении лечебницы. Гордость не позволяет мне показать, насколько глубоко я ранена.

Стоит мне переступить порог и запереться изнутри, как воспоминания, въевшиеся в каждый здешний предмет, мертвой хваткой берут меня в заложники.

«Именно здесь Артур поцеловал меня в самый первый раз». Одинокая слеза катится по щеке к подбородку, и я бессильно опускаюсь на край постели.

Я знаю, что на деле он так не думает. По крайней мере, мне жизненно необходимо в это верить. Он проживает свой личный ад, именно в этом кроется причина его жестокости. «Он не ненавидит тебя, он не способен на это. Всё хорошо».

Тихо постучав, Рантал приоткрывает дверь и заглядывает внутрь:

— Ты плачешь, прекрасная девица? — спрашивает он негромко.

Отрицательно качаю головой, не разжимая губ. Боюсь, что стоит мне открыть рот, и сорвавшийся голос выдаст меня с потрохами. Старик подходит ближе и опускается на матрас рядом со мной.

Он тяжело вздыхает, ладонью массируя свое правое колено:

— Каждую вашу вылазку сюда вы встречаете в штыки, но после неизменно уходите в полном мире. Так бывает всегда.

Когда по тем или иным причинам я отдалялась от него или уходила в глухую оборону, Артур всегда безошибочно находил ключ, способный разнести любые барьеры, и брал меня за руку. Я на такое не способна. Он отталкивает меня, и я просто опускаю руки, бессильная оставаться рядом.