— Он не злится на тебя.

Я перевожу взгляд на Рантала с горькой, вымученной улыбкой:

— О нет, он именно что в бешенстве. — Как я и опасалась, голос предательски дрожит.

— Видишь ли, прекрасная девица, — старик мягко опускает ладонь мне на плечо, — порой, когда мы любим кого-то до безумия, мы начинаем испытывать дикий страх и отталкивать этого человека. И вовсе не потому, что он внушает нам ужас, а оттого, что нас до смерти пугает тот смысл, который жизнь способна обрести рядом с ним.

Но слова Артура до сих пор сидят во мне острыми иглами.

— Он сказал совсем иное.

— Ну, наш мальчик явно не великий мастер изящной словесности, как я погляжу…

Это замечание вырывает у меня блеклое подобие улыбки. Рантал переносит ладонь, сжимая мои пальцы в своих, и его сухое тепло проникает в каждую клеточку моего тела. Глубокие морщины у глаз прорезают его лицо, когда он переводит взгляд на закрытую дверь:

— Любовь — это своего рода душевный недуг, который начисто лишает человека рассудка и трезвости суждений. И в твоем присутствии Артур попросту не в состоянии отличать черное от белого.

— Ты действительно всё это видишь?

— Да это даже слепец бы разглядел.

Мгновенное облегчение хоть немного ослабляет те тиски, что сжимали меня все эти дни. Я чувствую себя невесомой, точно сухой лист, сорвавшийся в свободный полет по небу.

Успокоившись, с влажными от слез и путающимися мыслями глазами, я крепче сжимаю пухлую ладонь Рантала в своей.

— Знаешь, мне бы так хотелось, чтобы ты появился в моей жизни гораздо раньше, — признаюсь я со всей искренностью.

Рантал отвечает на мой нажим:

— Существует предельно четкая причина, по которой наши дороги пересеклись именно в эту секунду. Ничего в этом мире не происходит наобум.

«И то верно».

— Мне крупно повезло, — соглашаюсь я. Когда-то я проклинала тот день, когда Артур обманом уволок меня в свое измерение, и всеми фибрами души мечтала вернуться в свою реальность. Жаждала забиться в стены того ветхого, полуразрушенного дома, ведь именно там был мой привычный мир.

Но теперь, без людей, которых я узнала в этой вселенной, тот дом кажется мне абсолютно пустым. Я и подумать не могла, что способна отыскать свое истинное место где-то на чужбине, пока воочию не соприкоснулась с этим теплом, так похожим на искреннюю заботу настоящей семьи.

— Рантал, даже если мое появление здесь — лишь нелепая случайность и ошибка курса, я бесконечно благодарна тебе за каждое твое наставление и за ту безусловную любовь, с которой ты всегда меня принимал.

Я знаю, что истинный смысл, сокрытый за этими речами, останется для него тайной.

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь, прекрасная девица, но я абсолютно уверен, что порция горячего шоколада в твоем желудке сейчас исправит дело. А ну-ка подъем, живее. — Он поднимается на ноги и мягко подталкивает меня к выходу.

То, с какой трогательной тяжестью он тащит за собой непослушную ногу, и вся неторопливость его движений вызывают во мне волну щемящей нежности.

Моя улыбка мгновенно гаснет, стоит мне наткнуться взглядом на затылок Артура. Его пальцы с силой сжимают ручку с черными чернилами; он досконально проверяет каждый сантиметр написанного, прежде чем аккуратно сложить лист и запечатать его в конверт.

Прощание с Ранталом и возвращение в эту ледяную стужу почти презрительного безмолвия заставляют меня вновь почувствовать себя пустым местом. Письмо осталось у старика; он лично убедится в том, чтобы передать его в руки Придворной дамы, а от неё весточка без труда дойдет до адресата.

Я покорно следую за стремительным шагом Артура, шагающего впереди; к счастью, проулок освещен фонарями, иначе я бы уже раз десять растянулась на камнях. Ливень омывает бетон, превращая асфальт в скользкое месиво. На секунду замедляю ход, озираясь по сторонам: никто не обращает на нас внимания, прохожие слишком поглощены своими шкурными заботами, чтобы смотреть на чужаков.

Ни одна живая душа вокруг и близко не подозревает, что самый опасный и разыскиваемый преступник всей нации спокойно и беспрепятственно разгуливает у них под носом.

Все стены до отказа забиты ориентировками с лицом Артура. Я уверена, что это зрелище причиняет ему колоссальную боль, но пока он не позволяет мне даже открыть рот, мне остается лишь безмолвно созерцать его со стороны.

Внезапно он резко разворачивается ко мне. Его глаза упорно избегают моих.

— Не останавливайся, — шепчет он едва слышно, не снисходя до дальнейших разъяснений. И снова устремляет взор на дорогу. Спустя пару минут до моего разума наконец доходит истинный смысл его приказа.

Военный фургон, забитый вооруженными до зубов солдатами, несется по встречной полосе. Он проносится на бешеной скорости, и в ту секунду, когда машина равняется с нами, я судорожно задерживаю дыхание. Бойцы даже не смотрят в нашу сторону, словно вихрем мчатся на перехват кого-то другого.

Делаю глубокий выдох облегчения и продолжаю свой путь сквозь стужу.

Вирджиния

Наблюдаю за тем, как новый Король нашей нации размеренно поправляет галстук перед зеркалом, и та звенящая пустота, что залегла в его глазах, заживо сжирает любые крупицы света вокруг. Пальцы мертвой хваткой сжимают бархатную подушечку, на которой покоится золотой венец, пока я безмолвно ожидаю, когда он останется доволен своим отражением.

«Отныне ты будешь прислуживать Его Величеству Эдоардо, и я не потерплю никаких возражений, Вирджиния».

Я до сих пор не могу взять в толк, с какого перепугу Дама освободила меня от всех прежних обязанностей ради того, чтобы приставить к Его Высочеству. Я никогда в жизни не вожделела подобной участи. Меня целиком устраивала работа на кухне, подача чая, уборка покоев… да что угодно, только не это.

Любая работа, лишь бы она не рассматривал необходимость иметь дело с этим человеком.

Два резких удара в дверь, и гвардеец провозглашает вход нового Верховного жреца. Только этого палача нам не хватало. Если его предшественник действовал ради шкурных экономических и сословных интересов, то эта тварь — просто садист и приспособленец. Учитывая чрезвычайное положение, он соизволил не казнить Эдоардо и возложить на него венец, несмотря на проваленные тесты; но теперь принцу придется пустить кровь собственному брату, если он сам желает жить. Разумеется, остальные аристократические кланы единодушно поддержали решение не избирать новую правящую династию — ни одна живая душа не хочет рисковать шкурой и сходиться с Артуром в открытом бою.

— Пусть войдет, — дает добро Эдоардо.

Вот и он: мышастые седые волосы зализаны назад, на запястье поблескивают баснословно дорогие часы, а на плечи наброшена белоснежная сутана прежнего Верховного жреца. В пальцах он сжимает резной посох — символ своей абсолютной власти.

— Ваше Величество. — Он приветствует его коротким, этикетным поклоном.

Даже его голос вызывает физическое омерзение. — Мне бы хотелось, чтобы мы остались наедине. Я располагаю важнейшими сводками о присутствии предателей в стенах этого дворца — приспешников нашего заклятого врага.

Прекрасно понимаю, что моё присутствие здесь более не уместно. Собираюсь развернуться и покинуть покои вместе с остальной прислугой, но леденящий голос Эдоардо заставляет меня прирасти к полу:

— Вы можете говорить всё, что сочтете нужным, прямо сейчас. Я слушаю.

Возвращаюсь на исходную позицию: спина прижата к стене, взгляд устремлен в пол, а на лице — каменная, непроницаемая маска придворного этикета.

— Их двое, и мы предадим их публичной казни. Это станет доходчивым уроком для любого, кто вздумает укрывать беглеца, и не только… Это заставит его самого выйти из тени.

То, с каким упоением он рассуждает об убийстве двух живых людей, вызывает у меня тошноту. У этой твари извращенный, больной разум, и с первой секунды своего появления во дворце он только и делает, что двигает людей, словно бездушные пешки на шахматной доске.

— И кто же они?

— Придворная дама и её старик-отец. Последнего наши штурмовые отряды извлекли из его лачуги несколько часов назад. Будет здесь с минуты на минуту.

Мне требуется призвать на помощь всю свою волю, чтобы не выпустить из онемевших пальцев бархатную подушечку, которую я сжимаю в руках.

— Придворная… дама? — Даже Эдоардо застывает, застигнутый врасплох. Слегка приподнимаю голову, стреляя глазами в его сторону, и мертвой хваткой цепляюсь за мысль, что он ни за что на свете не поверит бредням безумного Жреца. Не поверит. Это просто невозможно.

— Улики, которыми мы располагаем, неопровержимы. Она лично способствовала их побегу, своими глазами видела, как её челядь вытаскивала его через оконный проем, и умышленно направила гвардейские отряды в противоположную сторону. Камеры наблюдения зафиксировали каждый её шаг. Вот как этот ублюдок ускользнул из цитадели, не будучи схваченным, вместе со своими соучастниками. Смею утверждать, что Дама знала обо всем с самого начала… Она обязана была растить его, доподлинно ведая о его истинной, проклятой сущности. До каких же пределов способно прорастать Зло! Уму непостижимо.

С трудом сглатываю вязкую, сухую слюну. Это абсолютный бред, всё это — голая ложь. Она никогда в жизни не знала, кем на самом деле является Артур, она нянчила его точно так же, как нянчила самого Эдоардо. Из какой бездны он выковыривает эти безумные обвинения?

— И это еще не всё. Сегодня отца Придворной дамы застукали в компании подозрительной девицы. Он притащил её в свой дом и… представьте себе: бойцы патруля предоставили описание, точь-в-точь совпадающее с приметами той беглой служанки, которую мы ищем по всем секторам. Это окончательное подтверждение того, что девка — соучастница Зла, и никто не принуждал её к содействию. Они все в одном синдикате с ним.

Эдоардо судорожно хватает рот воздухом, словно в комнате резко выкачали весь кислород. Жрец приближается к нему вплотную и по-хозяйски опускает ладонь на его плечо:

— Вы потрясены, я вижу. Что ж, я могу понять сентиментальную привязанность… В конце концов, Дама — ключевая фигура в этих стенах, но именно поэтому законы государства должны карать еще жестче и непреклоннее. Вы ведь не желаете получить новый нож в спину?

Скрежещу зубами от бессилия. Эта тварь безошибочно бьет по самым оголенным, кровоточащим ранам, вертит чужой болью как ему вздумается и подливает бензин в этот адский пожар. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, насколько Эдоардо сейчас эмоционально изломан и нестабилен; Жрец прекрасно это видит и хладнокровно оборачивает эту слабость в свою пользу.

— Мы предпримем всё, что необходимо. — Эдоардо резким движением сбрасывает ладонь Жреца со своего плеча, и его голос звучит без малейшего намека на колебание. — Мы докопаемся до истины и защитим нашу нацию.

На лице Жреца расплывается сытая, довольная ухмылка:

— Золотые слова! Завтра утром мы вынесем вопрос о казни на голосование перед остальными членами Совета. С вашего дозволения. — Он спешно откланивается, и я остаюсь один на один с Эдоардо.

Воздух в покоях буквально наэлектризован от дикого напряжения. Вскидываю глаза и натыкаюсь на тяжелый взгляд Эдоардо, устремленный на меня и сочащийся яростью. Я с трудом сдерживаю себя, хотя изнутри меня всю выжигает дикое желание взбунтоваться.

— У тебя такой вид, словно ты сейчас взорвешься, — комментирует он сухо. — Валяй, говори.

— Вы действительно верите этому палачу? Позволите предать их казни?

Он безразлично пожимает плечами:

— Если события действительно разворачивались так, как он малюет, у меня просто нет иного выхода.

— Придворная дама вырастила вас! Как у вас вообще поворачивается язык рассуждать о том, чтобы запереть её в казематах и позволить Совету вздернуть её за измену?!

— Таковы законы нашей державы.

Испуганно моргаю, потрясенная до глубины души.

— Придворная дама, — повышаю я голос, даже не отдавая себе в этом отчета, — всегда оберегала вас как собственного сына! Она бы в жизни не содрала с вас ни единого волоска!

На его губах проступает горькая, изломанная улыбка:

— Ну конечно. Артур тоже когда-то божился, что будет защищать меня до последнего вздоха.

Чем дольше я всматриваюсь в его черты, тем отчетливее вижу, как он буквально рассыпается в прах на моих глазах. Он разворачивается к зеркалу, механическим движением поправляет узел галстука и снова уходит в свое безмолвие, густо населенное темными тенями. Ощущение такое, будто после ухода Артура абсолютно всё в этом мире потеряло для него малейший смысл.

Словно… — Корону, — чеканит он ледяной приказ.

Приближаюсь к нему, разбитая в пух и прах.

…каждый человек… Он бесстрастно гипнотизирует меня взглядом, ожидая, когда я, подчиняясь регламенту, поднесу ему венец.

…способен… С глухим отвращением опускаю подушечку на тумбочку, перехватываю золото пальцами, пока бриллианты ловят крупицы света, взрываясь яркими искрами.

…предать его… Его абсолютное одиночество просто обезоруживает.

…и убить. Вытягиваюсь на цыпочках и бережно опускаю золотой венец на его голову — безмолвная свидетельница Короля, который заживо хоронит собственные чувства и муки, низвергая их в бездонный омут вечного забвения.

Глава 39

Лавиния

Стоит нам переступить порог подземного убежища, как мы натыкаемся на Элайджу: он поджидает нас с факелом в руке, а тяжелая тень на его лице не сулит ничего хорошего.

— Я уже собирался идти на ваши поиски. Ситуация снаружи обострилась, — серьезно сообщает он.

Артур рывком сдергивает маску:

— Что стряслось?

Элайджа намертво блокирует бронированную дверь, после чего делает нам знак следовать за ним в гостиную. Я не могу взять в толк, что способно вызвать такую дикую панику в Элайдже: он не был настолько взвинчен даже тогда, когда его приговорили к смертной казни и заперли в казематах без капли воды и корки хлеба.