Тяжелый набат колоколов разносится в воздухе, возвещая об окончании погребального шествия. Прильнув к окну, я провожаю глазами траурную процессию, возвращающуюся в цитадель замка. Ради такого случая съехалась вся королевская династия — даже те родственники, что жили в самых глухих, отдаленных провинциях, и вся самая видная знать королевства.

Тех, кто присутствовал на той кровавой бойне, видно сразу: иссушенные, пустые взгляды, багровые круги под глазами и застывший в чертах лица дикий террор.

Дверь кухни распахивается. Чеканный стук каблуков возвещает о прибытии Придворной дамы. На ней строгое черное платье, облегающее фигуру, волосы безупречно собраны, а во взгляде — ни тени сомнения. Выпрямляю спину и замираю в ожидании, разделяя это оцепенение с остальными девицами, застывшими в ожидании приказов. Теперь любое наше мимолетное, спонтанное движение встречается гвардией с подозрением. Ничего от прежнего мира не осталось.

— Король предан земле, — обрывает она тишину. — Мы перейдем к чаепитию, мне нужен отвар, способный усмирить расшатанные нервы. Мы подадим его всему Руководящему совету и знати, делитесь на три группы.

Она рассуждает о подаче чая с такой легкостью, словно весь этот ад её вообще не колышет. Как она это делает? Дама тяжело вздыхает:

— А ну-ка выше нос, девочки. Я же не на плаху вас отправляю, право слово… Прямая спина, плечи назад и изобразите на лицах благовидные улыбки.

Пытаюсь натянуть на лицо безмятежную маску.

— Вот, совсем другое дело, — одобряет она. — Я знаю, что Жрецы дышат вам прямо в затылок из-за исчезновения Лавинии, но я ни одной живой душе не позволю содрать с вас хоть волосок. Мы уяснили друг друга? А теперь — за работу, живее!

Её леденящая уверенность возвращает нам почву под ногами. Девушки мигом разбегаются по местам, не теряя ни секунды.

Те, кто знает Даму поверхностно, клеймят её черствой и помешанной на дисциплине бабой… что, в общем-то, чистая правда, но помимо этого она — наш единственный щит. Она всегда трепетно опекала каждую из нас. Видит нас насквозь, и если тучи сгущаются, она неизменно оказывается рядом, готовая подставить плечо.

Она сотрет тебя в порошок своими упреками, но расшибется в лепешку ради твоего спасения. Никогда не бросит.

К слову, жандармы и гвардейцы донимали её меньше всего: никто во дворце не посмел поставить под сомнение преданность Придворной дамы королевской семье. Она нянчила принцев с пеленок, знает их лучше, чем кто бы то ни было… быть может, оттого и бровью не повела.

Вдруг она изначально знала, чем всё кончится… Я свято уверена, что ей доподлинно известно, где укрывается Лавиния, но её уста запечатаны намертво.

— Вирджиния, ты идешь со мной, — командует она резко.

Испуганно моргаю:

— Я? — указываю пальцем на себя.

Она разворачивается, не удостаивая меня ответом; в её руках зажат поднос с чашкой и парой кубиков сахара. Следую за ней без лишних расспросов; мы преодолеваем лестничный пролет и сворачиваем влево, по направлению к её личному кабинету. Она толкает дверь, и я захожу внутрь — это единственная зона во всем замке, лишенная камер наблюдения и вооруженных постов.

Она опускает поднос на стол, я приближаюсь в полном смятении. Над чашкой вьется легкая струйка пара, но внутри, кажется, налита самая обычная горячая вода.

Дама наклоняется и выдвигает ящик стола.

— Ты обязана отнести это кое-кому и заставить выпить до капли. — Извлекает маленький желтый пакетик, надрывает край и опускает фильтр прямо в кипяток.

Всматриваюсь, лихорадочно пытаясь прочесть буквы на упаковке: «Ромашка, успокоительное… что это?» Она протягивает поднос мне:

— У тебя нет права вернуться назад, пока чашка не опустеет. Это приказ. — Тон звучит жестко, отрезая любые пути к отступлению.

Перехватываю ношу с бьющимся сердцем.

— Будет исполнено, но… кому мне надлежит доставить отвар, Дама?

Обойдя рабочий стол, она плавно опускается в кресло, смыкает пальцы под подбородком и вздергивает нос к потолку:

— Эдоардо.

Одно короткое слово, имя, семь букв, способных мертвой хваткой сжать моё сердце в груди. С трудом прочищаю пересохшее горло:

— Не думаю, что я — подходящая кандидатура для…

— Именно ты, — жестко обрывает она. — Он должен находиться в своих покоях, я уже предупредила охрану о твоем визите, так что дергать тебя не станут. Еще вопросы есть?

— Никак нет, Дама. — Роняю короткий, этикетный кивок головы.

— Вот и славно. — Она указывает мне на дверь.

— Простите мою дерзость, Дама, но я все же смею настаивать, что я не та, кто должен идти… Принц ясно дал понять, что не потерпит в своем крыле ни одной придворной девицы, это его строжайшее распоряжение.

Их отстранили даже от уборки покоев и доставки провизии. С того проклятого дня никому не позволено приближаться к его дверям.

Она мерно кивает:

— Мне это прекрасно известно, оттого я и посылаю именно тебя. Капли этого седативного средства пойдут ему на пользу, он не смыкает глаз даже по ночам, и личный лекарь прописал ему принудительный покой. Эдоардо упрямо лепит из себя самого бездушного из тиранов, ему нравится, когда толпа верит в эту маску, но он никогда не был черствым.

Так вот что таилось в том желтом пакетике — сильное успокоительное. Пользуясь моим немым оцепенением, Дама вновь с головой уходит в канцелярскую работу: перехватив ручку, принимается заверять придворный реестр. С тяжелой судорогой, скручивающей внутренности, я направляюсь к выходу.

— От тебя он его не отвергнет, — доносится её едва различимый шепот, намекающий на тайну, скрытую от моего понимания. Я уже миновала дверной проем; пытаюсь обернуться, но тяжелые створки безжалостно смыкаются прямо перед моим носом.

«От меня он его не отвергнет?» Шагаю по коридорам, преодолевая винтовые лестницы, ведущие в верхнее крыло, и, к моему изумлению, ни один гвардеец на постах не преграждает мне путь. Она действительно сняла перед мной заслоны.

Когда Придворная дама что-то вбивает в свою голову, её не сдвинуть и локомотивом. Каждое её действие — всегда элемент колоссального, скрытого от глаз чертежа, где в финале любая щепка встанет на свое законное место. Но прямо сейчас я не способна отыскать смысл в её речах.

Застываю перед дверями покоев принца Эдоардо. По бокам от входа замерли двое вооруженных гвардейцев; один из них делает шаг навстречу, бесцеремонно осматривая содержимое моего подноса. Чем дольше тянутся секунды, тем отчаяннее мне хочется бежать прочь без оглядки. Боец молча кивает и распахивает передо мной створки; с трудом сглатываю вязкую слюну, силой заставляя губы растянуться в подобии улыбки.

Задерживаю дыхание, переступая порог. В комнате царит могильный полумрак, оконные ставни плотно притворены, а тяжелые портьеры намертво отсекают любые крупицы дневного света. Справа от меня обнаруживается небольшая полка; опускаю на неё поднос и судорожно вглядываюсь в темноту, пытаясь заставить зрение приспособиться к полумраку.

Мелкими, шаткими шагами подкрадываюсь к окну и слегка раздвигаю ткань — ровно настолько, чтобы узкий сноп солнечных лучей прорезал темноту. Теперь я способна различить изнанку этого хаоса… например, силуэт принца, погребенный под ворохом одеял. Он распластался на постели, намертво зажав голову подушкой, пока весь пол завален обломками его ярости: разбросанная в полнейшем беспорядке одежда, опрокинутые навзничь стулья и выпотрошенные книги.

— Ваше Высочество, — шепчу я едва слышно.

Я абсолютно уверена, что он не спит — он всегда почивает исключительно на спине. Я уже научилась считывать любые его мимолетные движения без лишних слов. Нас годами муштровали угадывать капризы королевской знати еще до того, как они изволят открыть рот, и с Эдоардо я освоила эту науку слишком безупречно.

Быть может, именно эту деталь и имела в виду Дама.

— Ваше Высочество, я доставила вам успокаивающий отвар, — пробую снова.

В ответ — гробовое безмолвие.

— Ваше Высок…

— Я услышал. — Этот низкий, рокочущий бас прошивает меня до самых костей, заставляя покрыться мурашками.

Он высвобождает голову, рывком сбрасывает с себя простыни и опускает ноги на край матраса. Позволяю себе лишь секундный взгляд на него: черные как смоль волосы в полнейшем беспорядке упали на лоб, обнаженная грудь и штаны из темно-синего шелка, плотно облегающие бедра. Он проводит ладонью по лбу и тяжело вздыхает, заставляя меня заледенеть от ужаса.

Ему скучно. Торопливо утыкаюсь глазами в пол, сплетя пальцы перед собой и опустив голову в знак глубокого подобострастия. Слышу глухой шорох его шагов — он поднимается с постели и принимается размеренно, вальяжно циркулировать вокруг меня.

— Я не стану пить эти помои, — бросает он резко, и у меня не находится сил для ответа.

Он отступает назад, и я ловлю отчетливый скрип пружин — кровать прогибается под его весом. Мне запрещено покидать эти стены, пока чашка не опустеет. Собираю в кулак остатки мужества.

— Эти помои — строгое предписание вашего лекаря, — бормочу я, чувствуя, как сердце бьется у самого горла. — Ваше Высочество.

Кожей чувствую, как его обжигающий взгляд буквально выжигает мне макушку, но мне запрещено вскидывать на него глаза. Застываю как мраморное изваяние.

— С какого перепугу я обязан подчиняться лекарю? Я творю лишь то, что пожелаю. Я — единственный уцелевший преемник этой короны, поскольку второй превратился в тварь, которую мне суждено прикончить, чтобы просто выжить. — В его интонациях не проскальзывает ни единой живой ноты, лишь тонкая, ядовитая ирония, которой он бравирует с пугающей легкостью. — Так с какой стати?

— Потому что вы ранены изнутри.

Его сухой, язвительный смех громом разносится посреди хаоса этой разгромленной спальни:

— Ты имеешь в виду кончину моего отца или тот занимательный факт, что его зарезал мой собственный брат?

Я храню гордое молчание. Физически осязаю ту лавину концентрированной ярости, которую он неизменно выплескивает на любого, кто подвернется под руку, без разбора лиц. Точь-в-точь как в тот самый первый день, когда я только переступила порог этого дворца. Я тогда делала свои первые робкие шаги, умирая от страха совершить оплошность, — в мои обязанности входило лишь наблюдать и наводить лоск на тренировочные залы. Мне было запрещено прислуживать принцам или совать нос в тронный зал.

Простая, плебейская работа, если бы не тот факт, что Эдоардо в ту минуту в пух и прах рассорился с отцом. И я оказалась первой живой душой, на которую он наткнулся, когда я отмывала паркет в спортзале после его тренировки с луком. Он хладнокровно использовал меня в качестве мишени — на моем правом предплечье до сих пор белеет аккуратный шрам от стрелы, пущенной им вскользь.

— Почему ты молчишь? — Он снова поднимается на ноги и сокращает дистанцию, вырастая вплотную ко мне. — До смерти боишься, что я могу сотворить с тобой что-то дурное?

Слегка приподнимаю лицо; его радужки, затопленные глухой тенью, буравят меня, лишенные малейшего выражения.

— Никак нет, Ваше Высочество. Вы страдаете оттого, что исходите злобой на самого себя.

Тишина. Глухая, звенящая.

Он таков со дня нашего знакомства — не подпускает к себе ни одну живую душу… но даже моей скудной плебейской логики хватает, чтобы осознать: он бесконечно, экзистенциально одинок.

Единственным человеком, который никогда не покупался на его напускное зверство, был Артур. Лишь брат умел высечь на его губах искреннюю, чистую улыбку.

В памяти снова всплывают слова Придворной дамы: «Эдоардо упрямо лепит из себя самого бездушного из тиранов, ему нравится, когда толпа верит в эту маску, но он никогда не был черствым». Моё нутро знает, что это истина, ведь я намертво запомнила то, как его глаза безмолвно молили меня о прощении в ту секунду, когда его стрела пустила мне кровь.

— Взгляни на меня, — шепчет он едва слышно.

Вскидываю голову, встречаясь с ним лицом к лицу. Тот самый взгляд из нашего первого дня.

Он медленно подносит чашку к губам и делает короткий, аккуратный глоток. Его веки слегка увлажнились, но он ни за что на свете не позволит слезам пролиться. От его глухой, затаенной скорби у меня в груди разливается свинцовая тяжесть.

Ощущение такое, будто он задыхается от вины за то, что вообще остался коптить это небо.

Внезапный, резкий стук в дверь заставляет его лицо мгновенно вернуть привычную каменную маску. Офицер королевской гвардии переступает порог, сжимая в руках свиток с гербовой печатью Руководящего совета.

— Ваше Высочество, всё готово к обряду престолонаследия.

Глава 38

Лавиния

Я и забыла, как мне не хватало прогулок на свежем воздухе.

Заточение под землей, пусть и продлившееся всего несколько дней, заставило меня почувствовать себя задыхающейся в капкане. Приподнимаю голову ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений у патрулей. Небо затянуто тучами… верный предвестник близкого ливня. На улице стужа, но, несмотря на это, мостовые кишат людьми, тащащими на себе мешки, доверху набитые провизией, словно в военное время. На их лицах отпечатался дикий, отчаянный ужас.

В нескольких метрах впереди замечаю отряд солдат: они прочесывают местность и бдительно следят за передвижением каждого прохожего. Я каменею, но Артур властно опускает ладонь мне на плечо, будто пытаясь вернуть почву под ногами. До этого момента благодаря Элайдже нам крупно везло: он отметил на карте глухие проселочные тропы, не занятые королевской гвардией. Однако многие проходы оказались намертво заблокированы, и теперь мы вынуждены пробираться через бурлящую людьми площадь.

Артур рывком увлекает меня в узкий, глухой тупик, подальше от навязчивых глаз толпы. Моя спина врезается в стену; он закрывает меня собой от внешнего мира, осторожно контролируя главную улицу.

— Стоишь здесь и не двигаешься. Вдвоем нам гораздо труднее остаться незамеченными.