— Письмо? А если тебя узнают, что нам тогда… — Я не успеваю закончить вопрос, Артур грубо обрывает меня:

— Тебя это не касается, — шипит он ледяным тоном, который ранит меня до глубины души.

Смотрю на него, ошеломленная, пока ярость и смятение борются в моем сердце. Почему он так со мной обращается? Он разворачивается к выходу.

— Я возьму твою одежду, шляпу и маску. И не вздумай меня останавливать, Элайджа. — Он проходит мимо меня, не добавив больше ни слова.

Смотрю на Элайджу, надеясь, что он воспротивится, что-то предпримет или намертво заблокирует выход, но нет. Он даже не шевелится.

— Ты собираешься просто позволить ему уйти?

Легкий кивок головы в ответ.

— Лучше это, чем то гробовое молчание, в котором он пребывал все последние дни. Его не поймают, к тому же увидеть всё своими глазами — лучший способ заставить его поскорее смириться с реальностью.

— Значит, тебя всё устраивает? — Я чуть не смеюсь от бешеного нервного напряжения. — Ты хочешь, чтобы он пошел туда и отправил письмо Эдоардо? Мы ведь даже не знаем, как тот отреагировал, и уж точно его первым порывом не будет броситься к нему в объятия. Дворец сейчас на осадном положении.

— Он хочет выйти и убедиться во всем лично? Пусть идет, это ускорит развязку.

Я в полнейшем шоке. Всё это кажется каким-то сюрреалистичным, спланированным самоубийством. И даже если предположить, что ему удастся пройти незамеченным, как он собирается передать это письмо? Направляю решительные шаги в сторону спальни, где он заперся.

С силой распахиваю дверь — нервы на пределе.

Он поднимает голову; одна его рука застыла на ремне джинсов, грудь полностью обнажена под искусственным светом лампы, а во взгляде сквозит та самая пустота, из-за которой я чувствую себя ничтожной.

— Вон.

Одно слово, один приказ — очередной хлесткий удар вдогонку к его ледяной неприязни.

— Нет. — Захлопываю дверь у себя за спиной. — Это чертовски идиотская затея.

Он опускает голову, уставившись в пол, пальцы по-прежнему неподвижно лежат на ремне.

— Мне теперь раздеться у тебя на глазах?

Пожимаю плечами.

— Валяй, для меня ты всё равно что пустое место. Тебе же от этого хуже не станет, так? — Мой тон звучит уверенно, но внутри я умираю от дикого страха — боюсь, что не смогу достучаться до него, не смогу до него дотянуться.

Он расстегивает пряжку и швыряет ремень на кровать, затем расстегивает джинсы и тянет вниз замок. Если он надеется, что это зрелище заставит меня позорно сбежать, то он крупно просчитался. Устремляю взор в потолок и жду. Слышу, как он медленно стаскивает джинсы.

Терпи, Лавиния. Жду пару минут, затем чуть опускаю взгляд и вижу, что он натягивает черные брюки Элайджи. Они сидят на нем идеально. В поясе слегка проглядывает край белого нижнего белья, кожа у бедер кажется бледнее и испещрена едва заметной сетью вен, уходящих вверх. При каждом движении его мышцы перекатываются со всей гармонией безупречной скульптуры, изваянной великим мастером.

Он хватает черную футболку и стремительно натягивает её. Ткань плотно облегает его грудь, обрисовывая её в совершенстве. Прячет кудри под кепкой, надевает серую толстовку и натягивает черную маску, которая закрывает половину лица, оставляя открытыми лишь глаза.

Он разворачивается, но я продолжаю стоять как вкопанная прямо перед дверью. Чтобы выйти, ему в любом случае придется оттолкнуть меня, а я не сдвинусь с места, пока не пойму, что творится в его голове. Его взгляд падает мне на грудь; опустив немного голову, я замечаю, что полотенце сползло. Слегка обнажившуюся линию груди я торопливо прикрываю рукой.

— У меня нет времени на пустые пререкания, потеснись.

— Ты снисходишь до разговора со мной только для того, чтобы раздавать приказы? — парирую я.

Его глаза блуждают по потолку, полу, переходят на его ботинки, но принципиально, точно боясь оступиться, избегают моего лица. И это лишь сильнее усугубляет моё тягостное смятение.

Он хранит молчание. Уверенно наступает на меня, глядя куда-то мне за спину; я раскидываю руки в стороны, и когда между нами остаются жалкие два сантиметра, я судорожно задерживаю дыхание.

Резким, неуловимым движением он пытается вильнуть влево, но я мгновенно перехватываю его, вцепившись в руку. Он отпрядывает от меня, словно с брезгливым отвращением.

— Не прикасайся ко мне, — цедит он сквозь зубы.

Пытаюсь скрыть, насколько глубоко эти слова ранят моё нутро, и упрямо стою на своем:

— А ты не смей меня игнорировать.

Он пробует прорваться справа, но я перегораживаю ему путь, прижимаясь предплечьем к его груди и буквально впрессовывая его в себя. На его лице я читаю глухую, яростную неприязнь.

Он опускает ладонь к моей руке, и едва его пальцы задевают кожу, как по спине волной проносится ледяной мороз, а щеки вспыхивают живым огнем. Прикосновение Артура всегда оказывает на моё тело одно и то же сокрушительное действие. Кажется, будто он способен лепить меня по своему подобию, подчинять своей воле одной лишь мимолетной мыслью.

Он давит сильнее, пытаясь сдвинуть меня с дороги, поэтому я мертвой хваткой, до боли вонзаю ногти в ткань его футболки.

Так не пойдет. Чувствую, что пальцы соскальзывают, это вопрос нескольких секунд. Ему ничего не стоит подхватить меня как сухую щепку и отшвырнуть в сторону, поэтому, прежде чем он успевает это сделать, я иду на отчаянное безумство. Повинуясь слепому импульсу, я буквально вскидываюсь на него, намертво обвивая ногами его талию, а руками — шею. Сплетаю наши тела воедино, и наше дыхание смешивается в рваном ритме, пока он пытается сорвать меня с себя.

— Ты… из ума выжила? — выплевывает он со звенящим, измученным раздражением.

Он упорно отводит глаза в сторону, будто я внушаю ему глубокое омерзение.

— Почему ты даже не смотришь на меня?

Он пытается оторвать меня от своей груди, но я держусь намертво. Мои мокрые волосы касаются его щек, а полотенце задирается выше, полностью оголяя бедра.

— Я настолько противна тебе?

— Ты меня задерживаешь.

Вздыхаю.

— Значит, идем вместе в таком виде, для меня это вообще не проблема. Вперед, давай выйдем наружу и позволим пристрелить нас при первой же попытке.

Он измученно закрывает глаза, теряя остатки терпения, а я гипнотизирую его взглядом, сгорая от дикого желания пробиться сквозь хаос его спутанных мыслей. Он делает глубокий вдох, словно из последних сил пытается удержать самообладание.

Внезапно его ладони жестко опускаются на мои бедра; его подушечки пальцев проскальзывают под махровую ткань, мгновенно воспламеняя каждый сантиметр кожи, к которому прикасаются. Замираю, не в силах вздохнуть.

Что он творит? Он делает размашистый шаг вперед, моя спина с силой врезается в стену, и Артур намертво прижимает меня к бетонной перегородке, пока его пальцы продолжают вести на мне свою властную, интимную игру. Он перемещает ладони выше, и когда нажим становится невыносимо требовательным, мои пальцы сами собой разжимаются.

Ноги беспомощно скользят вниз, и как бы я ни пыталась сопротивляться, он оказывается в тысячу раз сильнее меня. Мои ступни касаются пола, и он холодным, неумолимым движением выскальзывает из моих объятий, уходя на дистанцию. Сразу же срезает угол, направляясь к выходу.

За всё это время он ни разу не взглянул на меня — даже вскользь.

Ни единого раза.

Пустота.

— Если ты выйдешь, я пойду за тобой следом! — кричу я ему вдогонку, срывая голос.

Он берется за дверную ручку, начисто игнорируя мою угрозу.

Сжимаю кулаки до побеления костяшек.

— Отлично! Я всегда мечтала прогуляться полуголой на глазах у толпы. Это будет незабываемо. — Вырастаю прямо у него под боком, полная леденящей уверенности в своих словах, без тени страха.

Посмотрим, как далеко ты зайдешь. Он каменеет. Пальцы судорожно стискивают металл ручки, костяшки побелели, а на лице отражается яростная, разрушительная внутренняя бойня. Это первый маркер живых чувств, который я вижу в нем после двух суток глухого безразличия. Он отпускает замок и сжимает кулаки по швам.

— Идем же, живее, — настаиваю я. Толкаю дверь и переступаю порог. Шагаю босиком по сырому коридору; кожей чувствую, как его обжигающий взгляд буквально выжигает мне спину, но он никак не реагирует.

Прохожу в гостиную, и Элайджа мгновенно подрывается со своего стула.

— Ты куда намылилась?! Там же выход! — орет он во всё горло.

— Я знаю, именно туда я и держу путь, — отчеканиваю я с дерзкой бравадой. Пол под ногами ледяной, пронизывающий холод стремительно ползет от ступней к лопаткам и обнаженным рукам.

— Лавиния! Это ни хрена не смешно! — продолжает надрываться Элайджа, свято уверенный, что я устроила глупый фарс.

Распахиваю дверь, ведущую в туннель, и стужа ударяет по телу с удвоенной силой. Если Артур решил сойти с ума, значит, сойдем с ума все вместе — устроим форменный дурдом. Быстро преодолеваю полутемный отрезок, ведущий к приставной лестнице, по которой мы спускались в это подземелье.

Заношу ногу на перекладину, но не успеваю даже коснуться поручня, как мне на голову обрушивается плотная тьма. Какая-то ткань, простыня или… нет, толстовка. Мир исчезает, и внезапно мои ноги теряют опору. Земля уходит из-под ног, сильные руки рывком взваливают меня на плечо.

Сдергиваю ткань с лица — путь на свободу стремительно удаляется. Понимаю, что вишу на плече Артура, который молча тащит меня обратно вглубь норы.

— С вами двоими каши не сваришь, вы просто неуправляемые! — Элайджа со вздохом падает обратно в свое кресло перед экранами и утирает покрытый потом лоб.

Артур опускает меня на пол только тогда, когда мы оказываемся в периметре спальни. Он тяжело, прерывисто дышит, а его глаза… его глаза буквально пожирают меня с ног до головы.

Он смотрит на меня. Наконец-то. Тень мимолетной улыбки касается моих губ, но это лишь сильнее взвинчивает его ярость.

— Оденься, блядь, — рявкает он; его челюсть сведена судорогой, а взгляд намертво прикован к моему телу.

— Тебя это задевает?

Его радужки, еще недавно блуждавшие по углам, теперь прошивают меня насквозь, не оставляя путей к отступлению.

— Это сводит меня с ума, — шипит он сквозь стиснутые зубы.

Согласно киваю.

— По крайней мере, ты перестал делать вид, что меня не существует.

— Живо оденься, — повторяет он с глухим раздражением.

— Я иду с тобой.

Он отрицательно мотает командой, вены на его шее натянулись так, словно готовы лопнуть в любую секунду, его терпение иссякло.

— Ладно. Черти с тобой. Но сначала оденься, в таком виде ты на улицу не выйдешь…

Кажется, он больше не планирует бросать меня или обводить вокруг пальца, поэтому я перевожу взгляд на его кровать. Там разбросаны его прежние вещи; подхожу ближе и собираю их в охапку.

Я могу натянуть его футболку, брюки и толстовку… но моё нижнее белье осталось в ванной.

Крепче прижимаю полотенце к груди.

— Моё белье в душевой, — шепчу я едва слышно. — Я быстро заберу.

Делаю шаг к дверям.

— Я сам принесу, — останавливает он меня. Его голос звучит куда спокойнее, чем прежде. Он распахивает дверь и выходит в коридор. У меня нет стопроцентной уверенности, что он не сбежит прямо сейчас, но, думаю, он прекрасно осознал: я рвану за ним следом даже нагишом, не задумываясь ни на миг.

Артур возвращается и протягивает мне вещи, которые я приготовила до этого. Перехватываю узелок из его рук, и без лишних напоминаний он молча разворачивается спиной, подпирая плечом дверной косяк.

Торопливо одеваюсь. Густой, пьянящий парфюм Артура бьет в ноздри, едва я натягиваю его футболку и плотную толстовку. Я могла бы облачиться в чистую дворцовую форму, но в таком наряде я мигом привлеку к себе ненужное внимание — служанкам не место на осадных улицах. Поэтому я туже затягиваю ремень на брюках и застегиваю молнию толстовки. Натягиваю носки и принимаюсь со всей дури затягивать шнурки на ботинках, которые велики мне на несколько размеров, — пытаюсь зафиксировать их так, чтобы не растянуться на первом же повороте. Объемы Элайджи и Артура примерно совпадают, но у меня из обуви при себе были только дворцовые туфли на каблуках, а мои ступни кажутся крошечными по сравнению с их обувью.

— Я готова, — выдыхаю я.

Он оборачивается, награждая меня долгим, испытующим взглядом.

— У тебя волосы мокрые, — замечает он.

— Я только из душа, высохнут по дороге.

Мой беспечный ответ его не устраивает. Он делает шаг ко мне, и моё сердце совершает кульбит при каждом его приближении.

— Ты подхватишь простуду. — В его словах проскальзывает та самая мягкая, трепетная забота, которая всегда была отличительной чертой прежнего Артура. Он бережно подхватывает капюшон толстовки, набрасывает мне на голову и плотно стягивает шнурки под самым подбородком.

— Спасибо, — шепчу я одними губами.

Быть может, тот прежний Артур не стерт безвозвратно, и, быть может, этот новый Артур не питает ко мне лютой ненависти. В ответ я получаю лишь долгий, тяжелый взгляд, истинную глубину которого мне не дано разгадать. И мы в гробовом безмолвии направляемся к выходу.

Вирджиния

Хаос, бушующий снаружи, — лишь жалкая треть того удушья, которым дышат стены этого дворца. Меры безопасности ужесточили вдвое: видеокамеры натыканы на каждом шагу, а досмотры устраивают на каждом этаже, парализуя даже самые простые, обыденные дела.

Напряжение стало почти осязаемым; этот вечный страх и неразбериха медленно выжигают рассудок любого, кто здесь трудится. Нам не дают ни минуты покоя, без конца таская на изнурительные допросы. Я уже, верно, сотню раз повторила одни и те же дежурные фразы: «В тот час находилась на посту в тронном зале, присутствовала на коронации»; «Я понятия не имею, куда они бежали»; «К их побегу я непричастна».