Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неё, из её глаз вовсю льются слезы. Она оседает на землю, выскальзывая из моих рук. Опускаюсь на её уровень, и когда она встречается со мной взглядом, из её груди вырывается надрывный, душераздирающий плач, равного которому я никогда не слышал.

Почему мне кажется, что она оплакивает меня?

Глава 27

Лавиния

Эдоардо уверенным, жестким шагом идет по Арене, пока толпа неистово скандирует его имя. Гнев щекочет ему руки, струится по венам и подчиняет себе каждую мысль. Лоб нахмурен, губы сжаты в прямую линию, а глаза сочатся темным вожделением. На его голове сияет золотая корона, приковывая взгляды всех граждан.

Гвардеец распахивает ворота, и тут же появляются двое солдат, которые волоком тащат Артура за руки на середину поля боя. Вид у него истощенный, одежда испачкана грязью и кровью, губа разбита, а лицо покрыто ссадинами. В этот миг над толпой взрывается хор яростных оскорблений.

— Смерть ему! Смерть! — ревут все вокруг.

Изломанного и обессиленного, его швыряют к ногам Эдоардо, который ни секунды не медлит и выхватывает из-за пояса острый меч.

Он заносит клинок и точным, резким движением пронзает грудь Артура насквозь. Кровь пачкает лезвие и капает с губ Артура; он рушится на землю с глухим стуком, эхом разнесшимся по всей округе.

Горожане ликуют, празднуя победу и славя своего героя.

Героя, который без единой эмоции взирает на бездыханное тело Артура.

Человека, который убил собственного брата, даже не моргнув глазом.

Артур мертв.

— Артур!

Я просыпаюсь вся в поту, грудь ходит ходуном от лихорадочного, непрерывного удушья, глаза расширены от ужаса, а сердце колотится как безумное.

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь прийти в себя. Белизна больничного барака немного успокаивает. Пальцы судорожно сжимают простыню, пока осколки памяти медленно складываются воедино. Я лежу на кушетке для пациентов; Рантал велел мне отдыхать и строго-настрого запретил любую работу.

Промакиваю лоб, пока меня накрывает волна сильнейшего головокружения. Нужно съесть хоть что-нибудь, иначе я просто рухну в обморок.

Спускаю ноги с постели. Я только что открыла глаза, но дикая усталость накатывает внезапно. Моё отражение ловится на стеклянной перегородке, отделяющей меня от соседней, пустующей кушетки. Осунувшееся лицо, отмеченное клеймом страха, и сухие, потрескавшиеся губы. С этими растрепанными волосами я могу напугать кого угодно. Пытаюсь собрать их в хвост, но даже это минимальное движение кажется невыносимо тяжелым, и я сдаюсь.

Только сейчас я замечаю марлевые повязки на ушах. Едва касаюсь их пальцами, как шорох отодвигаемой занавески заставляет меня замереть.

Взгляд резко испуганно стреляет вправо. Медсестра держит в руках лоток с перевязочными средствами; она подходит ближе и осторожно меняет повязки. Тот невыносимый, сверлящий ультразвук истерзал мои барабанные перепонки до крови. Меня снова передергивает от одного воспоминания.

— У тебя обезвоживание и очень низкое давление. Тебе нужен покой, скоро принесут обед. Лучше не вставай, — объясняет она с укоризненным видом. Я послушно ложусь обратно, заставляя её улыбнуться. — Это приказы Рантала.

— Я поняла, не шевелюсь, — шепчу я.

Она уходит, снова оставляя меня в одиночестве. Вздыхаю, забираясь под одеяло. Мне приносят еду, но я слишком отвлечена мыслями, которые заплетаются в тугой узел внутри моей головы. Короткие вспышки, леденящие кровь картины и раздирающие слух звуки мелькают перед глазами, безжалостно сжигая меня изнутри. Не могу забыть эту сцену, этот чудовищный кошмар. Всё было настолько реальным, настолько осязаемым…

Почему я увидела это?

— Вы не голодны?

Моргаю, вскидываю голову — и сердце застревает в горле. Папа пристально смотрит на меня, сидя в кресле рядом с кроватью беззубого мальчугана. Только теперь я осознаю, что моя кушетка расположена точь-в-точь напротив места, где лежит сын моего отца в этом измерении. И он смотрит на меня с такой глубокой тревогой, словно ему действительно есть до меня дело.

— Вам плохо? Хотите, я позову медсестру? — спрашивает он. Мальчик безмятежно спит, прижавшись щекой к подушке и приоткрыв рот.

Качаю головой.

— Не нужно, спасибо. И… давай на «ты». — Поднос с едой стоит на тумбочке; протягиваю руку, но не дотягиваюсь. Сделав глубокий вдох, я поднимаюсь, покачиваясь всем телом. Почему я чувствую такую слабость?

В глазах темнеет, я опираюсь рукой о стену и судорожно моргаю, но ситуация становится только хуже.

Вздрагиваю, когда чья-то рука обхватывает мою талию, удерживая от падения. Руки папы провожают меня обратно к постели и помогают лечь. Я не в силах выдержать его взгляд — знаю, что сломаюсь и разрыдаюсь как маленькая девочка.

— Не вставай, я помогу.

Он укрывает меня одеялом, берет поднос с едой и садится на край кушетки. Под его весом матрас заметно проседает.

Он берет нож и вилку, начинает резать мясо на маленькие кусочки, и в моей душе лавиной оживают воспоминания. Накалывает кусочек и протягивает его мне.

Мне хочется сказать, что я справлюсь сама; хочется умолять его отойти, вернуться к своему сыну, не смотреть на меня так и не тратить свою заботу. Хочется оттолкнуть его. Хочется закричать и спросить, почему он так и не вернулся домой. Спросить, начал ли он уже забывать вещи или в этой параллельной жизни Альцгеймер его не коснулся.

Мне хочется спросить, искал ли он меня вообще, ведь я… я всегда его ждала.

Приоткрываю рот и покорно жую, не протестуя. Я слишком устала бежать, устала отталкивать от себя людей. Или, возможно, я просто до безумия хочу почувствовать его тепло. И пока он продолжает резать мне еду, я не отрываясь смотрю на него, буквально пожирая глазами каждую черту. Заново запечатлеваю в памяти малейшие детали, рисуя их светлым оттенком его радужек и теми мягкими тенями, что ложатся на его лицо, когда он сосредотачивается.

Он прикусывает изнутри щеку — он всегда так делал, когда о чем-то напряженно думал. Уголок моих губ ползет вверх в слабой улыбке: даже здесь у него осталась эта привычка. Он резко поднимает глаза и ловит меня с поличным; я тут же испуганно опускаю голову. Моё глупое, растерянное выражение лица сейчас абсолютно неуместно — это то, что я не могу ему ни показать, ни объяснить.

Как мне заставить его понять, что я ждала его всю свою жизнь?

Его голос разрезает тишину:

— У тебя нет родителей?

Судорожно сжимаю простыню в пальцах.

— Я спрашиваю, потому что на тебе лица нет. В такие моменты рядом должен быть кто-то близкий. — Черты его лица смягчаются.

— У меня их нет, — шепчу я едва слышным морганием бессилия.

Встречаюсь с его взглядом — в нем сквозит искреннее сострадание.

— Мне жаль, — говорит он с простотой.

— Я уже привыкла, не беспокойтесь.

Он хмурится:

— Ты привыкла быть одна?

Киваю. Звук его голоса — словно ласковый зов из прошлого, напоминающий о временах, когда он был рядом. О временах, когда наш деревянный дом еще хранил его запах и не был заброшенным прибежищем для девчонки, ставшей пленницей собственного одиночества.

— Если позволишь… а где они?

Он имеет в виду моих родителей?

— Они… — С трудом сглатываю вязкую слюну. — …моя мама умерла, даруя мне жизнь. А отец, он… в общем… он исчез. — Моя нижняя губа дрожит на этих словах, а сердце лихорадочно колотится.

Вижу, как его лицо омрачается; он опускает вилку на поднос и снова прикусывает щеку, охваченный бурей прозрачно читаемых эмоций. Или, быть может, это я вижу их с такой пугающей легкостью.

— Как давно он исчез?

Прочищаю горло:

— Много лет назад.

— Его так и не нашли?

Качаю головой, не добавляя больше ни слова.

— И ты жила одна всё это время?

— Я его ждала, — признаюсь я. Слезы подступают к глазам, но я сдерживаю их изо всех сил.

Он проводит ладонью по волосам, затем оборачивается к сыну, который безмятежно спит на соседней кушетке. Когда его взгляд снова возвращается ко мне, я замечаю, что его глаза повлажнели, а к щекам прилил румянец.

— Я бы сгорел со стыда и вины, если бы мне когда-нибудь пришлось оставить своего сына Майка одного против целого мира, — его голос заметно дрожит. — Где бы ни был твой отец, я уверен — нет, я просто убежден, — что он гордился бы тем, какой женщиной ты стала, Лавиния.

Цепь, которой я сковывала каждую свою эмоцию, с треском разлетается в прах.

Этого достаточно, чтобы высвободить плач, который я так долго подавляла, — надрывный, судорожный стон, рвущийся наружу вопреки моей воле, прямо под взглядом отца, который так и не узнал брошенную им дочь.

Артур опускается передо мной на колено, поднимает взгляд и достает из кармана брюк золотое кольцо. Его медовые радужки отражают солнечный свет, а лицо озаряет мягкая улыбка.

— Ты выйдешь за меня? — его голос слегка подрагивает, пока он преданно смотрит на женщину перед собой.

Он смотрит на неё так, словно она — самое прекрасное создание, что ему доводилось видеть; так, будто в целом мире существует только она и больше никого. Смотрит с таким неистовым обожанием, что она чувствует себя единственной женщиной на всей Земле.

— Да, Артур, — шепчет она. — Конечно, я выйду за тебя. — Слезы омывают её щеки, он улыбается, видя её нежность, и прижимает к своей груди, заключая в объятия, у которых нет границ.

В мгновение ока сцена резко меняется, и лицо этой женщины теперь отражается на начищенном серебряном лезвии меча Эдоардо. Он заносит клинок над ней, пока двое мужчин мертвой хваткой удерживают её за руки. Она отчаянно бьется, но они слишком сильны. Они её поймали.

Без малейшего колебания Эдоардо вонзает меч ей прямо в грудь. Женщина рушится на землю с мучительной гримасой боли, кровь капает с её губ. Она остается лежать неподвижно в течение бесконечных минут, воздух со свистом покидает её легкие, а кожа бледнеет, становясь мертвенно-белой.

Эта женщина — я.

Лавиния.

— НЕТ! — кричу я.

Я снова просыпаюсь как от толчка. Меня колотит как осенний лист под ошарашенными взглядами медсестер барака. Оглядываюсь по сторонам, прижимая ладонь к груди в отчаянной попытке унять бешено колотящееся сердце.

Чертовы видения.

Что бы ни сотворил со мной тот человек, эти картины не перестают терзать меня, едва я закрываю глаза. Запускаю пальцы в волосы и глубоко вдыхаю. Это был всего лишь кошмар, мне нужно успокоиться. Ничего не произошло на самом деле. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

Просто кошмар. В нем нет никакого смысла, нельзя позволять ему пугать меня.

Прямо передо мной беззубый мальчуган удивленно сверлит меня глазками. Он сидит один на кушетке и играет с желтыми строительными кубиками. Папа, должно быть, отлучился на минуту. Неужели ребенок видел, как я только что сходила с ума? Выдавливаю слабую улыбку, но он тут же опускает голову.

Отлично, я напугала ребенка.

— Тебе приснился плохой сон? — спрашивает он тонким, ангельским голоском, способным сокрушить любую мою защиту.

— Да, прости меня. Я не хотела тебя напугать.

Он поднимает на меня свои лазурные глаза:

— Папа говорит, что когда снится плохой сон, нужно себя ущипнуть. Чтобы вспомнить, что всё это неправда.

Его пухлое круглое личико резко контрастирует с моим — осунувшимся и угловатым. Этот мальчик настолько чист и невинен, что мне становится легче от одного взгляда на него.

Прижимаю пальцы к руке, захватываю кожу и сильно сдавливаю.

— Ты прав. Это действительно помогает, Майк.

— А что ты видела такого страшного?

— Одного человека… — бормочу я.

В мыслях снова всплывает образ Артура с кольцом в руке. В его взгляде не было ни тени, ни намека на страдание или муку. Он был самим воплощением счастья, чем-то настолько прекрасным, что это казалось сюрреалистичным.

— И какой он был? Страшный?

Качаю головой.

— Нет, он… у него золотые волосы и глаза цвета меда. Он был невероятно красив, — признаюсь я.

Не знаю, стоит ли говорить об этом с больным ребенком из параллельного измерения. Но слова льются сами собой, этот разговор освобождает мою грудь от тяжести, которой я ни с кем не могу поделиться. И, возможно, дело в том, что в этом мире он сын моего отца, но я чувствую между нами некую связь.

Он начинает выстраивать кубики в башню:

— И что он делал в твоем сне?

Мои губы растягиваются в улыбке, почти ностальгической:

— Он просил меня выйти за него наперекор всему. — Поглаживаю большим пальцем безымянный палец левой руки, и меня пронзает странное ощущение — будто это кольцо действительно когда-то принадлежало мне. Я физически чувствую его отсутствие, и это оставляет во мне жуткую, сосущую пустоту.

— А у него был меч?

Поднимаю взгляд и вижу, что мальчик смотрит куда-то вправо от нас. Прослеживаю траекторию его глаз, и у меня едва не перехватывает дыхание. Артур идет уверенным, размашистым шагом, минуя одну кушетку за другой, под пристальными взглядами всех присутствующих. Его ни капли не волнует, что он находится посреди барака, забитого тяжелобольными людьми; он даже не замечает, что приковал к себе всё внимание своей царственной осанкой, мечом и элегантной одеждой. Впрочем, ему не привыкать.

На нем белая рубашка, подчеркивающая мускулистое тело, черные джинсы на высокой талии с коричневым ремнем и мокасины. Меч покоится в серых кожаных ножнах.

Он останавливается перед моей кушеткой, золотистые кудри слегка щекочут ему лоб, пока он подтягивает стул поближе к моей постели. Садится и совершенно буднично опускает меч на колени.

Его взгляд проникает мне до самых костей.

— Уходи.

На нас смотрят абсолютно все. Гвардейцы, медсестры и пациенты продолжают коситься в нашу сторону. Никто из них не знает, что перед ними принц Артур, никто, кроме личной охраны, ожидающей у дверей.