Эван следил за уходом Конни с застрявшим в горле сердцем, раскаленными углями перед глазами и комком расплавленного железа вместо кончика пальца, рана на котором продолжала пульсировать.

Конни бросила на него единственный взгляд, прежде чем начала спускаться, – последний взгляд перед исчезновением. И перед тем, как зрение Эвана затуманилось. Голова была слишком тяжелой, чтобы держать ее. Эван нарочно схватился за раненую руку и стиснул зубы от боли.

– Не могу поверить, что привез ее сюда, – произнес он вслух. – Не могу поверить, что хотел познакомить ее с этой чертовой семейкой…

– Да прекрати ты уже, – рявкнула мать. – Даже если бы ты не приехал, Эван, у вас бы все равно ничего не получилось бы. Ты же понимаешь, что она совсем не такая, как мы, правда? Она совсем не такая, как ты. Бедняжка, даже представить себе не могу, где ты ее нашел…

Эван сморгнул слезы, и они потекли по щекам. Сердце застыло под ребрами, словно кусок гранита. Эван повернулся к матери и увидел ее сквозь прутья всех этих клеток – потную, убогую, с воспаленными глазами, со спутанными волосами, прилипшими к голове, жалкую как никогда в жизни.

– Ты умрешь здесь, – сказал он ей. – И все еще считаешь, что социальное положение этой семьи имеет хоть какое-то значение.

От его слов у матери отвисла челюсть. Наверное, из-за «ты умрешь здесь», решил Эван. Она сама твердила это с самого начала, но, конечно, больно было услышать, как кто-то соглашается. Однако, к ее чести, эту тему она оставила. На этот раз.

Никто не произнес ни слова, пока не вернулись доппельгангеры. Без Конни. Тот, что носил лицо матери, закрыл люк и поставил тяжелый камень на место. Застыл на мгновение, тяжело дыша и поглядывая на них краем глаза. Эван точно так же смотрел в ответ. Маскировка существа разрушалась. Оно больше не походило на его мать. И все же кое-что еще осталось…

Почувствовав, как учащается пульс, как кожа пылает от гнева, жара и беспокойства, Эван переключил внимание на Райли в соседней клетке. Пальцы сестры запутались в волосах и сжимали голову, словно она пыталась удержать свой разум от бегства. Райли, казалось, намеренно держалась спиной к Джереми, чтобы даже случайно они не посмотрели друг другу в лицо.

– Что это было недавно? – спросил Эван дядю. – О чем они говорили? Что-то о тебе и Райли? Или о тебе и…

Эван остановился. У него едва ли была возможность сопоставить все факты, но стоило задать вопрос вслух, как они, будто сами собой, соединились. И неожиданно вопрос показался слишком опасным, чтобы его озвучивать.

– Я бы не воспринимал все, что говорят эти твари, всерьез, – ответил Джереми. – В конце концов, они собираются нас пытать. Ты же знаешь.

И все же Эван продолжал смотреть на Джереми. Битва взглядов. Джереми ее проиграл, смущенно отвернувшись. Тогда Эван снова посмотрел на сестру. Им всем было больно, и все же она казалась самой отстраненной, едва заметной, призраком среди живых.

– Рай? – спросил он.

– Это мне следовало пойти. – Ее голос был низким и хриплым. – Это должна была быть я. Но я ничего не сказала. Я ничего не сказала…

Эван начал отвечать, но его прервала Ева, объявив с другого конца хижины:

– Я выйду ненадолго.

Разлагавшаяся женщина пронеслась по хижине, подхватив по пути коричневое одеяние и поспешно сунув руки в рукава. Затем она сорвала со стены что-то, висевшее высоко между полками, – Эван только сейчас заметил там еще несколько таких же предметов. Охотничьих луков. Судя по всему, самодельных, аккуратно вырезанных из суков, со шнурами, натянутыми вместо тетивы. На стене их, похоже, висело четыре – по одному на каждого обитателя хижины. Затем Ева вытащила откуда-то снизу – Эвану не было видно откуда – полный колчан и аккуратно перекинула его через плечо.

– И куда это ты? – спросил Та, с любопытством подкравшись к ней сзади.

– Раздобыть себе кроликов, – ответила Ева.

– Кроликов?

– Не для еды, – ответила Ева. – Новый мех для моей постели. Мои уже изнашиваются. – Она остановилась у двери и, устало вздохнув, оглядела хижину в ее нынешнем виде, прежде чем уставилась на клетки и сказала пленникам: – А вы ведите себя хорошо с моими сестрами.

«Сестрами», – с любопытством подумал Эван, глядя на красавчика охотника, которого, казалось, это замечание не смутило. Конечно, этот облик был всего лишь маскировкой, но она заставила Эвана задуматься о том, кого звали Мэл, таком андрогинном в своей отвратительной чудовищности.

Ева ушла. Та подошел к окну и смотрел, как его сестра – ее сестра? – удалялась.

Вскоре после проснулись и явились остальные. Маскировка Лина по-прежнему держалась, продолжая оставаться точной копией дородного дядюшки Джереми. Как же странно, наверное, размышлял Эван, снова и снова сталкиваться с самим собой в таком уродливом виде. Другой, Мэл, был таким же отвратительным и неприятным на вид, как и прежде – гуманоид, но невероятно далекий от человека. Похожий на грызуна, с розовым, сморщенным телом, черными глазами-бусинами и торчащими острыми зубами. Не говоря уже о хриплом, скрипучем голосе…

«Сестра?» – снова подумал Эван, его измученный недостатком сна разум бесцельно блуждал среди собственных мыслей.

Взгляд Эвана опять притянуло к люку, к тяжелому камню на крышке, к невидимым ступеням внизу, которые вели вниз, вниз, вниз, в какое-то неизвестное место…

– Мы все здесь умрем, – неожиданно произнес Майлз, словно впав в транс. – Сначала папа. Потом Элиза. Теперь девушка Эвана. Один за другим… один за другим…

«Конни не умерла», – подумал Эван.

– Конни не умерла, – сказал он, вынужденный произнести это вслух, чтобы не сойти с ума от одной мысли. – Мы не знаем, что там…

– Продолжай убеждать себя в этом, малыш, – отозвался Джереми. – Мы можем не знать, что там внизу, но мы знаем, что там внизу, верно?

– Отвали, Джереми.

– Неужели ты ко всем настроен так враждебно? – отругала его мать.

– Вообще, отвалите-ка оба, – сказал Эван.

Майлз хихикнул. От этого звука у Эвана по коже побежали мурашки. Майлз хихикал все громче и громче, пока не разразился резким, истеричным смехом. От этого звука, от его внезапности, по затылку Эвана пробежал холодок. Его ослепший брат медленно покачивался, держась за прутья клетки, его согнутые колени ходили из стороны в сторону, голова запрокинулась, пустые впадины глаз были бессмысленными и кровавыми, с морщинками от хохота в уголках.

– Что ты там ржешь? – рявкнул Та.

Плечи Майлза затряслись от необъяснимого веселья. Мэл, сверля его взглядом, подошел ближе. Существо облизывалось, с огромным интересом наблюдая и слушая Майлза, зияющая пасть слегка ухмылялась.

– Возможно, он что-то понял? – сказал Мэл.

Это лишь рассмешило Майлза еще сильнее. Так сильно, что смех захлебнулся в его груди, беззвучно сотрясая тело и превращаясь в хрипы. Предыдущие приступы горя оставили на его щеках кровавые полосы, отчего безумие приобретало еще более жуткий вид.

– Что с тобой не так, Майлз? – спросила мать. Она вскинула голову, словно поведение ребенка оскорбляло ее. – Прекрати!

– Что со мной не так? – Майлз, задыхаясь, пытался говорить сквозь приступ неудержимого веселья. – Со мной?

Мэл сделал еще один шаг к ним, и его сморщенное лицо исказилось в неприятной гримасе.

– Успокойся, – велел он, устав от веселья. – Если не хочешь, чтобы мы заставили тебя замолчать.

Майлз не успокоился. Не до конца.

– А какое мне дело? – сказал он, все еще улыбаясь. – Вам больше нечего у меня забрать. Я уже мертв, так ведь? Так?

– Мы можем еще многое у тебя забрать, – предупредил Мэл. – С твоих глаз мы только начали. Может, потом отнимем язык.

– Давайте. – Майлз пожал плечами. – Мучайте меня сколько хотите. Мне все равно. Мне правда все равно.

Мэл наклонился ближе.

– Может, тогда начнем с мамочки, а? Заставим тебя это послушать. Как тебе?

К растущему неудовольствию Мэла, это предложение лишь подстегнуло истерику Майлза. Он сгорбился от смеха. Уткнулся покрасневшим лицом в руки, словно пытаясь задушить веселье. Смех стал слабее, но продолжал сотрясать Майлза.

– Вы выбрали неподходящую семью для таких угроз, – удалось процедить ему. – В этой семье даже смысл этого слова не знают, поверь мне…

– Возьми уже себя в руки, – сказал ему Джереми.

– Взять себя в руки? – Смех резко оборвался, Майлз выпрямился, выражение его лица посуровело. – Кажется, я впервые в жизни ясно соображаю. Думаю, мы это заслужили. Может, мы все это заслужили…

Тихо подбежав к ним, Та пнул дверцу клетки Майлза, затряс ее, надеясь, что слепой тоже затрясется. Майлз вздрогнул, но лишь слегка.

– Тихо, – приказал Та, обнажив свои человеческие зубы, гораздо менее выразительные, чем у его родича, – если только не хочешь, чтобы тебя насильно накормили твоей благоверной. Ты этого хочешь? Тебе это нравится? Ты голоден, слепой?

Перейдя от безумного смеха к неприкрытому страху, Майлз мгновенно замер, обеспокоенно повернувшись к Та, который стоял, пыхтя и сопя, совсем рядом.

– Вот и я так думаю.

Вместе с Мэлом – Лин равнодушно наблюдал на заднем плане – они вернулись к своим прежним занятиям и слонялись по хижине, пока Майлз снова погружался в тихое уныние.

– Я просто хочу умереть, – произнес он.

Еще некоторое время Эван смотрел на люк в полу и ни на что больше. И полагал, что ему стоит считать себя счастливчиком. Что бы ни случилось, что бы ни случилось с ней, не придется на это смотреть. Осознавать. Так было лучше? Или хуже? Он не знал. И пытался сосредоточиться на чем-то другом, на чем угодно, но выбор был довольно ограниченным…

Он сосредоточился на Райли и вспомнил о привезенном ею пистолете, который теперь отняли похитители. Затем подумал о ее ненависти к дяде. Поразмышлял над комментариями этих существ по поводу обоих. Комментариями, подкрепленными их способностью вычерпывать воспоминания из памяти, словно грязь из пруда.

«Отцу нравятся молодые и бойкие. Всегда нравились. Ты тоже кое-что об этом знаешь, толстяк?»

Все было каким-то странным. Не только очевидные вещи. Не только то, что происходило сейчас, а… что-то гораздо большее. С их семьи сняли верхний слой, открыв нечто невысказанное, но все время существовавшее под носом у всех, даже у Эвана, словно хорошо известный секрет, о котором он, однако, не подозревал.

Теперь же Эван смотрел на них с опаской, переводя взгляд с одного на другого – с Майлза на Райли, с матери на дядю, – боясь, что они заметят его взгляд, боясь увидеть тот самый только что снятый слой, который посмотрит на него в ответ.

Еще никогда в жизни эти люди не казались ему настолько чужими.