Эван вытер слезы и продолжил смотреть, ожидая, пока дым не выветрится, наконец, в открытые окна хижины – пока дух, или душа, или что там было, Элизы сгорал дотла и пламя в камине возвращало свой обычный цвет.

Когда дым рассеялся, существа довольно вздохнули и неторопливо заходили по хижине, словно только что пробудились от невероятно освежающего сна. Они степенно собирали предметы для следующей части ритуала. Сняли с одной полки коллекцию банок. С другой – деревянный ящик. Вытащили из шкафа инструменты – топорик, несколько примитивных плоскогубцев, целый набор ножей, несколько наборов зажимов и булавок – и разложили все это на окровавленном столе рядом с безжизненным телом Элизы.

«Не безжизненным, – подумал Эван. – Она все еще жива».

Время от времени ее тело жутко содрогалось, как бывает во сне. Вот только глаза у нее были почти открыты и взгляд упирался в крышу хижины. Изредка Элиза моргала.

Собрав все инструменты, двойники принялись за нее.

Сначала они сняли с Элизы одежду. Затем открыли банки и коробки. Один оттянул трепетавшие веки Элизы, а другой потянулся к ней изящно изогнутыми щипцами – потускневшим инструментом, название которого Эван не мог угадать, но который идеально подходил для того, чтобы захватывать скользкие предметы и разрывать тонкие соединения, что их удерживали…

«Стоп».

Эван старался не смотреть. Он заметил, что остальные делают то же самое, хотя никто из них не мог удержаться и не бросать время от времени мрачный взгляд на существ, которые собирали свой «урожай». Украдкой взглянув и на Конни, Эван обнаружил, что она смотрела прямо на тварей, совершенно без страха, с каким-то жаром в глазах. С презрением.

Если бы Эван не знал ее так хорошо, этот стойкий интерес, возможно, встревожил бы его.

Когда он снова оглянулся на стол, Элиза была еще более выставленной напоказ, чем прежде. Похожая на его мать Ева складывала на край стола толстые, бледные складки отделенной кожи. Другое существо склонилось над открытым ртом Элизы с парой блестящих, сверкающих…

Эван отвел взгляд. И закрыл глаза, чтобы не видеть эту сцену. Но по-прежнему слышал тихий стук зубов о дно стеклянной банки.

Что-то коснулось его. Это Конни протянула руку сквозь прутья. Эван с благодарностью взял ее ладонь в свою. Затем опять закрыл глаза и просидел так, ему казалось, очень долго. Он пытался отфильтровать звуки, сосредоточившись лишь на плаче своего брата, погружавшегося в тихое оцепенение.

Эван снова открыл глаза, лишь когда с другого конца хижины донесся какой-то шум. Мэл, теперь самый уродливый из существ, сердито зарычал, направляясь к одному из окон, за которым Эван мельком заметил спрятавшегося снаружи наблюдателя.

– Убирайся отсюда! – выплюнул Мэл, размахивая тесаком. Ребенок сидел там на корточках, пока Мэл не оказался у самого подоконника, угрожающе вскинув свое оружие. – Гадина, попрошайка!

Он замахнулся тесаком во тьму, но не ударил. Ребенок в мгновение ока исчез из виду.

– Ждет объедков, как бездомный пес… – пробормотал Мэл. Возвращаясь к столу, к телу Элизы, он лениво взглянул на клетки и заметил, что пленники наблюдали за происходившим, – А вы на что смотрите?

Каждый потупился, опустил глаза и голову. Конни изучала свою раненую руку, лежавшую на коленях, осторожно поглаживая большим пальцем покрытую гематомами ладонь. В соседней клетке мать Эвана что-то бормотала под нос. Ее глаза были широко раскрыты, она безучастно смотрела в пол, губы ее тихо шевелились. Судя по всему, она была не в себе. Внезапно Дженис зажмурилась и, покачав головой, скривила губы в злой гримасе.

– Зачем мы вообще приехали? – прошептала она так громко, что ее услышали все. – Нашим детям плевать на нас… на нашу годовщину… на все, что не касается их, их, их…

– Дженис, – произнес Джереми. – Все тебя слышат. Возьми себя в руки.

– А мне какое дело? – выпалила она. – И что с того, что они меня слышат? Мои дети меня даже не любят! Честно говоря, я бы не удивилась, узнав, что им безразлична смерть их отца…

– Моя жена умерла, – вмешался Майлз. – Моя жена…

– Ой, ради бога, Майлз, всем плевать на твою жену-авантюристку, – огрызнулась Дженис. – Она тебя даже не любила. По-настоящему. Ты единственный, кто этого не понимает…

– Господи Исусе, Дженис, – сказал Джереми.

– Ой, оставьте меня в покое! – Дженис закрыла лицо руками и разрыдалась.

– О чем ты там? – крикнула Ева с другого конца хижины. – Заткнись, черт возьми. Пока не разбудила…

Договорить она не успела – ее слова потонули в оглушительном, но отдаленном вое. Звук шел сквозь половицы, откуда-то снизу. А когда он затих и наступила жуткая тишина, Ева яростно ударила кулаками по столу и пронзила в пленников взглядом, будто кинжалом.

– Смотрите, что вы натворили! Полные идиоты.

Она вихрем пронеслась вокруг стола, и только сейчас Эван заметил на полу внушительный валун. Среди остального бардака и разбросанных по комнате вещей на него легко было не обратить внимания. Ева обеими руками оттащила валун с места, затем поддела пальцами плоскую ручку люка. С усталым кряхтением подняла его, не раздумывая, спустилась по потайным ступенькам и исчезла.

– Лучше бы вам самим решить, кто первым с ним встретится, – прохрипел Мэл из-за разделочного стола. – Теперь его уже не уложить спать. По крайней мере, пока он не выдохнется.

С пугающей решимостью – и подозрительно внезапным возвращением рассудка – мать Эвана уняла слезы, рванулась к соседней клетке и заявила:

– Это должна быть она, – кивнув в сторону Конни.

– Что? – спросил Эван. – Ты сейчас серьезно?

– Она единственная не член семьи, – пояснила Дженис. Затем, чтобы подчеркнуть свою мысль, повторила: – Не. Член. Семьи.

– И давно ты ценишь семью? – парировал Эван.

– Никогда не ценила, – резко ответил Майлз. Слепой и охваченный горем, он с явным презрением всматривался в их клетки. – Это правда…

Едва перестав рыдать, мать снова перешла на крик.

– Как вы можете быть так жестоки ко мне! – выла она. – В такое время! Мои собственные дети…

– Ты что, с ума сошла? – у Эвана кровь в жилах закипала. – Ты вообще себя слышишь?

– Неблагодарные, – продолжила она. – Все вы!

Райли, восстав из могилы, созданной ее волосами и коленями, усмехнулась:

– А за что же мы, собственно, должны быть благодарны?

– Никого из нас здесь бы не было, если бы не ты, – добавил Майлз.

– О, так теперь это все моя вина? – спросила Дженис. – Вы хоть представляете, сколько мы с отцом в вас вложили? Бесконечные терапевты, консультанты, реабилитационные центры. Как насчет твоего последнего пребывания в оздоровительном центре, Райли? А? Это место, знаешь ли, недешево обошлось. Все они недешевые. И у тебя хватает наглости спрашивать, за что ты должна быть благодарна?

Эван наблюдал, как лицо матери изменялось прямо на глазах: губы дрожали, веки покраснели и трепетали.

– Как ты смеешь? – продолжала она. – Как ты смеешь, Райли Диана Колдуэлл! И ты, Майлз. И ты, Эван! Мы только и делали, что давали нашим детям самое лучшее, и ради чего? Чтобы с нами так обращались?

– А почему всем вашим детям нужны были психотерапевты, консультанты и реабилитация? – спросил Эван. – Почему Райли провела большую часть своей жизни, переезжая из одного оздоровительного центра в другой? Почему Майлз столько раз попадал в рехаб, что я сбился со счета?

В глубине души Эван понимал, что его слова, возможно, не оценят по достоинству – что и Райли, и Майлз могли бы постоять за себя, если бы захотели, – но его кровь уже кипела от яда, горячо хлынувшего с кончика его вечно прикушенного языка.

– Такое ваше поколение, – возразила Дженис. Она захлебнулась внезапным рыданием, но тут же взяла себя в руки. – К тому же, вы уже взрослые. В-в-вы не можете продолжать винить нас во всем, понимаете? Вечно, до конца ваших жизней…

– Это не значит, что ты можешь просто умыть руки, – ответил Эван.

– Разве сейчас подходящее время и место для этого обсуждения? – вклинился Джереми.

– И что же ужасного мы с вашим отцом сделали, чтобы так сильно вас испортить, Эван? Вы никогда в жизни ни в чем не нуждались. Скорее, были избалованными, каждый из…

Не закончив мысль, Дженис закричала. Она всплеснула руками, глаза ее вылезли из орбит при виде существа, бегавшего по ее коленям. Дженис хлопнула по нему, тряхнула, с силой сбросила с ноги. Серая мышь свалилась на пол клетки. Метнулась прочь от брыкавшейся Дженис, обежала Майлза, который ничего не заметил, и перепрыгнула сквозь прутья на грубый деревянный пол, где тут же оказалась под ногой стоявшей там фигуры.

Мэл присел, осторожно схватил мышь за хвост и поднял ее на уровень глаз; бедное существо беспомощно извивалось и визжало. Лицо Мэла выглядело замысловатым лабиринтом сморщенной кожи с черными, как деготь, глазами, безгубым ртом и торчавшими из обнаженных десен кривыми острыми зубами. Он улыбнулся мыши, и это выражение заставило Эвана содрогнуться от отвращения.

Затем Мэл запрокинул лысую голову назад, засунул мышь в открытую пасть и разгрыз визжащее существо надвое. Пленники застонали в отчаянии.

Хрустя своим скромным перекусом, Мэл хрипловато произнес:

– Для такой блестящей семьи вы, конечно, слишком любите портить все своими ссорами. Но не обращайте на меня внимания. Мне очень интересно вас слушать…

Он снова улыбнулся. Бросил оставшуюся половину грызуна обратно в клетку, на колени Дженис. Она взвизгнула и снова стряхнула зверька с себя, на этот раз он пролетел между прутьями и приземлился в клетке Конни. Которая не осмелилась к нему прикоснуться. Мэл рассмеялся – хриплым, нутряным смехом.

В этот момент из люка в полу появилась Ева. Мэл выжидающе обернулся, изо рта у него капала мышиная кровь.

– Ну?

– Вам повезло, – сказала Ева. – Отец все еще занят своим прошлым товарищем по играм. Но приходите завтра, ему понадобится новый, можете быть в этом уверены. Советую до тех пор вести себя хорошо.

Мэл с усталым стоном поднялся с корточек.

– Ночь была долгой. Через несколько часов наступит утро.

Ева пинком закрыла люк, затем задвинула обратно валун. Потянувшись и зевнув, она сказала:

– Немного сна – это чудесно, согласна…

Позади них Лин и Та заканчивали разбирать останки Элизы. Теперь ее невозможно было узнать. Не человек, а объедки. Мясо. У Эвана скрутило живот, когда он увидел, как существа складывали кусочки мяса в большую миску, которую затем отнесли к черному котлу на очаге. Они высыпали содержимое в котел, где уже булькал бульон, и закрыли черной крышкой.

– К полудню будет идеально, – сказала Лин. – Как раз проснемся, отдохнувшие.

Существа еще несколько минут суетились, убирая за собой, за Элизой, расставляя по местам наполненные банки и коробки. Видимо, когда их все устроило, они прошаркали по темному проходу в задней части хижины, который Эван заметил только сейчас. Последний в веренице остановился и оглянулся на клетки, словно опасаясь оставлять людей без присмотра.

– Спокойной ночи, – сказал он, улыбнувшись особенно обворожительной улыбкой. Эван внезапно вспомнил, что человек, чей облик украл Та, уже мертв. И совсем скоро все они тоже умрут.

Та вошел в коридор и исчез вместе с остальными. Факелы по периметру хижины одновременно погасли, выпустив клубы серого дыма, и лишь слабый огонь очага согревал темноту.