Сейчас МакКриди в ссоре со своей семьей, и это опять же не та тема, о которой я могу расспрашивать. Я знаю лишь то, что вижу: это очень симпатичный парень — несмотря на пышные, соответствующие эпохе бакенбарды, — умный, добродушный и порядочный во всех отношениях, что делает его идеальной парой для блестящей, волевой и добросердечной Айлы. Но хватит об этом. Пока что.

Как и всегда, МакКриди одет так, словно сошел с викторианской рекламной картинки. Грей тоже выглядит щегольски — в однобортном шелковом сюртуке до середины бедра с высоким накрахмаленным воротником и шейным платком, — но рядом с МакКриди кажется, будто он только что скатился с кровати и натянул первое, что попалось под руку. Не то чтобы МакКриди был одет как-то иначе. Набор вечерней мужской одежды здесь так же ограничен, как и в мое время. Просто наряды МакКриди каким-то образом всегда сидят чуть лучше, благодаря крою, посадке и ткани.

Менее всего модно одет тот человек, который может себе это позволить лучше всех. Эннис носит глубокий траур, и даже само её присутствие на подобном мероприятии может стать поводом для скандала. Она должна быть в черном с головы до пят, и это даже не может быть модное черное платье. Наряд должен быть максимально бесформенным, и на её пышной фигуре он смотрится как рубище из мешковины, будто её наказывают за то, что она пережила мужа.

Экипаж, естественно, остается в Новом городе. В Эдинбурге есть четкая «правильная сторона баррикад», и это Новый город. Карета везет нас от Роберт-стрит к более величественным домам и останавливается у одного, который я бы приняла за два таунхауса, соединенных вместе, если бы не единственный вход.

Или мне только кажется, что вход один. Трудно разобрать с нашего места, в самом конце очереди из экипажей.

Я стараюсь не прилипать носом к окну. На этой улице я еще не бывала. Таунхаус Грея величественен и прекрасно обставлен внутри, но его экстерьер лучше всего описать как аскетичный — под стать нынешнему владельцу. Эти же дома представляют собой более вычурную георгианскую архитектуру, дополненную декоративными встроенными колоннами и широкими парадными ступенями по центру.

— Там впереди какие-то проблемы? — ворчит Эннис. — Такими темпами мы пропустим всё вскрытие.

— Мы могли бы выйти и дойти пешком, — предлагает Грей. — Тут всего пара сотен футов.

— Сейчас ноябрь, Дункан. Ноябрь. Там… — Она кивает подбородком на тротуар и произносит слово «снег» с таким выражением лица, с каким говорят о куче лошадиного навоза.

— Это всего лишь легкая пороша, — говорю я. — Выглядит прелестно.

Я смотрю в окно. Из-за темноты снаружи и праздника внутри дом освещен так ярко, что кажется, будто он мерцает. В карете достаточно холодно, чтобы я видела собственное дыхание, и благодаря меховой муфте, согревающей руки, у меня возникает ощущение, будто я еду на рождественскую вечеринку.

Грей наклоняется ко мне и шепчет:

— Хотела бы ты пройтись?

Я бросаю взгляд на Эннис, ожидая какого-нибудь комментария, но она слишком занята тем, что стучит по крыше, требуя, чтобы кучер ехал быстрее.

Очередь продвигается на дюйм, и я снова выглядываю в окно. Я бы хотела выйти. Здесь одновременно и слишком холодно, и слишком жарко. Лицу холодно, а телу, укутанному в слои одежды, жарко. Обычно мы стараемся ходить пешком везде, где это возможно, но зимние званые вечера здесь похожи на вечеринки в моем времени: ты ожидаешь, что тебя высадят прямо у двери, чтобы не пришлось натягивать сто одежек поверх своего лучшего наряда.

Когда карета снова останавливается, я наклоняюсь и шепчу:

— Будет ли неприлично пройтись пешком?

— А разве это имеет значение? — отзывается Грей, и в его глазах пляшут искорки.

Я должна бы сказать, что нет. Именно этого он ждет и хочет — ту Мэллори, которая попирает условности и позволяет ему делать то же самое. Я знаю, как сильно и Грей, и Айла наслаждаются возможностью раздвинуть границы, с которыми боролись всю жизнь, и в этом плане я — ужасный пособник.

Грей и Айла живут в своего рода пузыре, где никто не ждет от них полного соответствия всем социальным нормам. Происхождение из заведомо эксцентричной семьи дает им определенную свободу, как и тот факт, что они всего лишь средний класс. Но пузыри — штука хрупкая, а им всё еще нужно жить и работать в этом мире.

Может показаться, что я слишком много об этом думаю. Подумаешь, пройти пару сотен футов до вечеринки. Но если прогулка привлечет к нам лишнее внимание, если она вызовет шепотки, насмешки и издевки, это может испортить вечер, которого Айла так ждет.

Карета, к счастью, снова трогается с места. Когда она останавливается, МакКриди первым распахивает дверцу, чтобы выглянуть наружу. Он хмурится, будто что-то услышал, и когда я это замечаю, то готова дать себе пинка.

Может, в этом мире я и не коп, но для меня служба в органах была чем-то большим, чем просто способом оплачивать счета. Я выбрала полицию, потому что под слоем моего сарказма скрываются идеалист и гуманист. МакКриди такой же — государственный служащий, который понимает значение этого слова; человек, обязанный нести факел сквозь тени. Он услышал снаружи что-то тревожное, а я была слишком поглощена собственной маленькой драмой, чтобы это заметить.

Теперь и я различаю звуки разгневанных голосов, и когда МакКриди выходит из кареты, я начинаю подниматься. Естественно, Грей уже проскальзывает мимо меня. В его случае это не столько несение факела сквозь тьму, сколько любопытство — не скрывают ли эти тени чего-нибудь интересного.

Эннис ворчит, когда я направляюсь следом, но не останавливает меня, лишь бросает:

— Оставь муфту в карете, Мэллори. Слугам нельзя доверять, в чем ты, я уверена, убедилась на собственном опыте.

Я уже готова выпрыгнуть из кареты, когда вижу там МакКриди, он протягивает руку, чтобы помочь мне спуститься. Точно. Торжественное мероприятие.

— Позвольте мне помочь вам, мисс Мэллори, — произносит МакКриди достаточно громко, чтобы я поняла: эти слова — упрек его другу, который уже вовсю шагает по тротуару, забыв обо всем на свете ради зова приключений.

Этим самым «зовом» оказывается довольно резкий голос молодой женщины. Она следует за двумя гостями вверх по ступеням таунхауса, распекая их за что-то, чего я не могу разобрать.

Двое лакеев вырастают за спинами гостей, словно закрывающиеся двери. Молодая женщина свирепо смотрит на них и шагает назад, чтобы поджидать новых жертв. Подкатывает следующая карета, и она уже тут как тут, ждет, когда гости сойдут на землю. Когда те не выходят, вероятно, пытаясь сообразить, как ее избежать, она замечает нашу компанию, идущую по тротуару.

Оказавшись снаружи, я понимаю, почему Эннис и Айла остались внутри, помимо соображений приличия. На мне туфли на тонкой подошве, а идти приходится по ледяному, припорошенному снегом тротуару. К счастью, идти недалеко.

Грей замедлился ровно настолько, чтобы заметить меня и предложить локоть, хотя этот жест кажется скорее рефлекторным, чем искренним. Я всё равно принимаю его. Появляться на вечеринке, где ты чувствуешь себя лишней, и так неловко, и я честно признаю: лучше делать это под руку с импозантным джентльменом.

Говоря о джентльменах и импозантности: МакКриди проносится мимо нас, мешая Грею первым добраться до молодой женщины. Та оборачивается, и мне удается ее разглядеть. Ей лет двадцать пять, темные волосы зачесаны назад в намеренно строгом стиле, на носу очки. Одежда на ней невзрачная, ботинки стоптанные и…

Будет ли это звучать ужасно, если я скажу, что она выглядит как стереотипный «синий чулок»? Есть такой типаж. Он существовал всегда, возник еще до этой эпохи и продолжает жить в мемах вплоть до наших дней.

Видите эту феминистку? Видите, какая она зажатая и непривлекательная? Конечно, она борется за права женщин — ведь она не может найти мужика, который бы о ней позаботился.

Вот только эта девушка не кажется ни зажатой, ни дурнушкой. Похоже, она одевается так намеренно, и я не уверена, то ли это своего рода униформа, то ли просто способ отвлечь внимание от своей внешности.

Порой легче добиться, чтобы тебя принимали всерьез, если накинуть плащ сексуальной непривлекательности. К несчастью для меня, в наши дни провернуть такое куда сложнее, когда ты заперта в теле фигуристой двадцатилетней блондинки с лицом ангельской пастушки.

Молодая женщина исчезает из виду, когда МакКриди преграждает нам путь, но перед этим она успевает заметить нашу группу, и ее глаза вспыхивают, как у ястреба, завидевшего мышей.

— Вы, там! — говорит она, и стук каблуков подсказывает мне, что она решительно направляется к нам.

— Да, здравствуйте, — откликается МакКриди. — Я услышал шум и пришел узнать, не нужна ли вам помощь. — Он снимает шляпу, склонив голову. — Детектив Хью МакКриди из…

— Вы идете на эту вечеринку, детектив? — перебивает она.

— Таково мое намерение, вместе с…

— Тогда я требую арестовать сэра Аластера. Существуют законы против того, чтобы тревожить мертвых.

— А, полагаю, вы имеете в виду…

— Вы считаете, что это не в счет? Потому что покойный не шотландец?

— Возможно, — произносит Грей низким, предостерегающим голосом, — вы позволите детективу МакКриди закончить фразу, прежде чем решать, что он имеет в виду, а что нет?

— О, вы хотите, чтобы я была вежливой, так? Вежливость ни к чему нас не приведет. Единственный язык, который понимает ваш брат…

Поймав взгляд Грея, она осекается. Челюсти ее шевелятся. Наконец, она обретает дар речи.

— И вы здесь, доктор Грей? Я надеялась на лучшее, хотя, полагаю, это было глупо с моей стороны. Вы не известны как борец с несправедливостью. Лучше прятаться за фамильным именем и делать вид, что у вас нет ничего общего с беднягой, чей труп они собираются осквернить.

— Осквернение требует того, чтобы плоть резали, — говорит Грей, и голос его становится мягким теперь, когда грубость направлена лично на него. — Я делаю это постоянно с мужчинами — и женщинами — любого толка. Я — макабрический делец с равными возможностями для всех.

Его улыбка — сплошной оскал без тени юмора, и девушка снова заминается. Впрочем, она быстро берет себя в руки.

— Это не одно и то же, и вы это знаете. Это надругательство над человеком, вырванным из чужой земли и привезенным сюда ради забавы скучающих богатеев.

— Я бы согласился, — говорит Грей.

Пауза. Еще пауза. Ее глаза мечутся, она пытается перегруппироваться. Затем она вскидывает подбородок:

— Вы согласны, и всё же ничего не предпринимаете.

— Предпринимаю. Я иду туда, чтобы проследить, чтобы всё прошло максимально уважительно.

— Послушайте, — говорю я. — Я понимаю, что вас это возмущает, но я не уверена, кого именно вы пытаетесь здесь убедить.

Я киваю на хорошо одетую пару, которая проскальзывает на вечеринку за ее спиной, воспользовавшись тем, что она отвлеклась.

— Их? — спрашиваю я. — Или тех, что остались там? — Я указываю на очередь карет, из которых как раз выходят Эннис и Айла. — Им плевать. Если вы хотите добиться результата в подобных делах, вам нужна огласка. Поднимайте прессу. Поднимите шум там, где его услышат.

— Да, — шепчет Айла, подходя к нам. — Я знаю, что вы расстроены, мисс Кинг, но эта сцена не принесет того результата, на который вы рассчитываете.

Девушка резко смотрит на Айлу.

— Мы знакомы?

— Я самым пристальным образом слежу за новостями об «Эдинбургской семерке», — говорит Айла. — Я поддерживала вашу борьбу за право учиться на медицинском факультете, и я в восторге от того, что вы победили. Я слышала выступление мисс Джекс-Блейк, и я восхищена тем, чего она, чего вы все, добились.

— Вы поддерживали нашу победу? Странно, что я не видела вас раньше. Ах, вы поддерживали нас «тихо», да? Из безопасности своей гостиной?

Айла вздрагивает. Я знаю, почему она не поддерживает «Семерку» активнее. Высунуть голову над бруствером, значит подставиться под удар. Она женщина в мужской профессии, и она крутится как может, лишь бы оставаться незамеченной.

— Вы одна из «Семерки»? — спрашивает Эннис, выступая вперед. — Тогда передайте мои слова признательности прославленной мисс Джекс-Блейк. Я не понимаю, зачем кому-то может захотеться заниматься медициной, но я поддерживаю её право на это. Однако я бы посоветовала ей держать вас… — хищная улыбка, — …на поводке покороче. А теперь идемте, дети, нам пора на вскрытие трупа.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я слышала об Эдинбургской семерке еще до того, как переместилась в это время. Обнаружить, что я прибыла именно в тот год, когда они творили историю? Это совсем круто, даже при том, что я лишь смутно представляла, что именно они сделали.

Теперь я знаю всю историю целиком.

В марте 1869 года, за два месяца до моего появления, София Джекс-Блейк подала документы на изучение медицины. Академический совет принял её, но университетский совет ответил отказом под предлогом того, что они не могут создавать условия ради одной-единственной студентки. Тогда она нашла еще шестерых. Они стали Эдинбургской семеркой. Они запросили и получили разрешение на сдачу вступительных экзаменов. Эти экзамены сдавали более ста пятидесяти человек, включая пятерых из «Семерки». Четыре женщины оказались в первой семерке лучших по общему баллу.

Несколько недель назад они подписали матрикуляционный список, и Эдинбургский университет стал первым британским университетом, принявшим женщин.

Одна часть истории, которую я помню, относится к их будущему: когда во время финальных экзаменов студенты-мужчины сделают всё, что в их силах, чтобы помочь и поддержать их. Нет, это версия моей душонки, любящей хэппи-энды, где юноши восстают против своих зашоренных стариков, чтобы помочь товарищам по учебе. Всё будет совсем не так.

Эти однокурсники попытаются помешать женщинам сдать экзамены, подняв снаружи невообразимый шум и вбросив овцу, да, живую овцу, прямо в аудиторию. Это не остановит Эдинбургскую семерку, так что финал всё равно счастливый, но я бы предпочла версию, где студенты не входят в историю как кучка придурков из студенческого братства.