Айла расстроена и выбита из колеи обвинением мисс Кинг, и лучший человек, чтобы справиться с этим, — не брат, который будет сочувствовать, и не подруга, которая будет негодовать вместе с ней. Это МакКриди — парень, который, может, и не до конца понимает, почему она расстроена, но хочет это понять именно потому, что она расстроена. И иногда это и есть самый лучший друг на свете.

Как только мы оказываемся внутри, МакКриди бормочет что-то о том, что ему нужно выпить, и уводит Айлу. Затем Эннис замечает кого-то, с кем ей нужно поговорить. В итоге я остаюсь на своем первом викторианском приеме наедине с Греем, и это не самое плохое место, вовсе не самое плохое.

Мы бродим по парадным залам. Дом прелестен — декор для викторианской Британии прямо-таки изысканный. И всё же главная декорация сегодня — гости в праздничных нарядах. Я на викторианском званом вечере, и здесь… тесновато? Наверное, я представляла себе огромные бальные залы, но реальность совсем иная. Я замечаю вспышки ярких тканей, великолепные драгоценности и роскошные бакенбарды, но в основном мы лавируем в очень плотной толпе.

— Хотела бы ты взглянуть на артефакты? — спрашивает он, наклоняясь и шепча мне на ухо, пока мы идем по коридору.

— На…?

— На египетские древности сэра Аластера. Я слышал, он организовал здесь частный показ, прежде чем они отправятся в музей.

Осознаю ли я, что музеи в это время забиты награбленным у других народов добром? Да, осознаю, и это не мешает мне посещать их — так же, как эта проблема не останавливает меня в мое время. Я полностью поддерживаю все усилия по репатриации ценностей и, если бы меня попросили бойкотировать выставку, я бы это сделала, но я также знаю, как много музеи дали мне для понимания мира за пределами моих тесных границ.

Считайте эти отношения «сложными», но я в них состою и не стану отрицать искру азарта, вспыхнувшую при словах Грея.

— Да, с удовольствием, — отвечаю я с улыбкой.

Он картинно выдыхает.

— Превосходно. Я боялся, что ты предпочтешь светские беседы.

Я беру его под руку, пока он прокладывает путь сквозь толпу.

— Значит, вы совсем меня не знаете, доктор Грей.

— О, подозреваю, предложи я тебе знакомство с кем-то действительно интересным, история была бы совсем другой, но единственный интересный человек, которого я здесь знаю, — это сэр Аластер. И боюсь, это знакомство состоится не благодаря мне. На самом деле я скорее надеюсь, что мы с этим человеком не столкнемся, так как в последнюю нашу встречу он заявил, что мне лучше никогда больше не попадаться ему на глаза.

— Э-э…

— Да, возможно, мне следовало сказать об этом Эннис, но если бы я это сделал, она бы лишь тверже решила представить нас друг другу лично. Моя сестра обожает фейерверки.

Мы огибаем очередной угол, и я понимаю, что Грей движется по дому очень уверенно, словно знает планировку.

— Смею ли я спросить, что вы натворили? — интересуюсь я.

— Я? Почему ты сразу думаешь на меня, дорогая Мэллори?

— Так это были вы?

— Не совсем. Сэр Аластер возглавил тех, кто принял в штыки мое извлечение тела из земли.

— Ах, тот инцидент с раскопками могилы. Сэр Аластер был ответственным за то, что вас лишили лицензии? Тогда нам и впрямь лучше с ним не встречаться, иначе мне придется вызвать его на дуэль.

Грей бросает на меня взгляд с мимолетной улыбкой.

— Если бы я верил, что ты действительно это сделаешь, я бы, возможно, поддался искушение, просто чтобы посмотреть, как он будет негодующе пыхтеть. Да, он возглавил травлю, но поддержки у него хватало. В последний раз он сказал, что ему лучше никогда больше не видеть моего лица в университете.

— Но вы же бываете там постоянно.

Он пожимает плечами.

— Сэр Аластер часто путешествует. Он сказал, что ему лучше не видеть меня, а не что мне лучше туда не ходить.

— Дьявол кроется в деталях.

— Истинно так. Я вполне признаю, что сэр Аластер — личность незаурядная, но тебе придется довольствоваться его египетскими сокровищами.

— Наверное, оно и к лучшему.

Мы сворачиваем за очередной угол, и кто-то произносит:

— Мистер Авад?

Перед нами вырастает мужчина, глядя прямо на Грея.

— Мистер Авад. Я не слышал, что вы прибыли. — Увидев замешательство Грея, мужчина восклицает: — О! Прошу прощения! — и переходит на язык, который я не узнаю.

— Боюсь, вы приняли меня за кого-то другого, — говорит Грей.

Глаза мужчины округляются.

— О! Да. Судя по вашему акценту, я определенно ошибся. Примите мои искренние извинения.

Мужчина быстро отступает, продолжая извиняться, и исчезает прежде, чем мы успеваем что-либо вставить.

— Авад? — переспрашиваю я. — Звучит по-египетски. Как думаете, сэр Аластер привез кого-то с раскопок для выступления? Я бы хотела это послушать.

— Будем на это надеяться. Если он пригласил местного археолога или историка, это представит всё мероприятие в чуть менее предосудительном свете.

Грей указывает на дверной проем. Он ведет в одну из комнат в задней части дома; за окнами угадывается сад, закрытый на зиму. Каким бы ни было назначение этой комнаты в обычное время, сейчас из нее вынесли всё, вплоть до картин со стен, оставив лишь призрачные контуры на обоях — будто искусство могло отвлечь внимание от выставленных древностей.

Я поворачиваюсь к первому столу… и ахаю. Меньше чем в пяти футах от меня стоят канопы, и нет ни стеклянных витрин, ни ограждений — вообще ничего между мной и сосудами.

— Полагаю, ты знаешь, что это такое, — спрашивает Грей, когда мы входим в комнату.

— Канопы, — отвечаю я. — Перед мумификацией бальзамировщик извлекал органы через разрез в боку трупа. А мозг вынимал через нос. — Я смотрю на него. — Вы смогли бы так?

— Вопрос, как мне кажется, должен звучать так: «Захотел бы я это сделать?» И еще: «Зачем?». — Он подходит и встает рядом. — Хотя концепция интригующая. Честно говоря, я не совсем понимаю, как именно им это удавалось.

— И вы еще спрашиваете, захотели бы вы и зачем? — Я усмехаюсь. — Да потому что это загадка. Проблема лишь в поиске добровольца. Желательно мертвого.

— Желательно, да.

— Вам бы понадобилась веская причина, полагаю. Помимо удовлетворения научного любопытства. Хотя… зачем? Получилась бы отличная научная статья. Вам стоит это сделать. Нужно только тело.

Бросив на него взгляд, я вижу, как в его голове закрутились шестеренки. Затем он отмахивается от этой мысли.

— Ты плохо на меня влияешь, Мэллори.

— Я влияю на вас лучше всех, и вы это знаете.

Здесь четыре сосуда, всё — голубая глазурованная керамика. Каждая крышка выполнена в форме головы бога. К счастью, есть этикетки, иначе я бы никогда не поняла, кто есть кто, не говоря уж о том, чтобы назвать имена богов. На том, где лежат кишки, изображен сокологоловый Кебехсенуф; павианоголовый Хапи охраняет легкие, шакалоголовый Дуамутеф отвечает за желудок, а человекоголовый Имсети бережет печень.

— Видите это? — я указываю на полосу иероглифов на каждом сосуде. — Это заклинание, называющее имя покойного и призывающее нужного бога.

Я провожу у каноп несколько минут. Затем осознаю, что так ими увлеклась, что даже не посмотрела, что еще есть в комнате. Теперь я поднимаю взгляд, снова ахаю и делаю стремительный шаг вперед, прежде чем вспоминаю, что на мне не джинсы с кроссовками… и что мне не восемь лет и я не вхожу в Британский музей впервые в жизни.

Грей издает тихий смешок за моей спиной, а когда догоняет меня, его улыбка выражает чистейшее снисхождение, которому каким-то образом удается не казаться высокомерным.

— Я пыталась строить из себя невозмутимую особу, — говорю я. — Помнить о культурном достоянии и всё такое, но когда родители ездили в Лондон, они высаживали меня у музея, и я часами пропадала в египетском зале. История в целом — не мой конек, но эти штуки я обожала.

— Потому что это в высшей степени макабрично.

— Я так предсказуема. — Я оглядываюсь. — Мы что, правда здесь одни? Это же… — я подбираю слова, осматривая комнату. — Это же буквально сокровища, прямо здесь — смотри, нюхай, трогай. Да, я знаю, что трогать нельзя, и не буду, но могла бы. Где все?

Он делает неопределенный взмах рукой.

— Общаются с людьми, с которыми не разговаривали с прошлого приема пару недель назад.

— Уф. Смею ли я надеяться, что они хотя бы во время вскрытия будут внимательны?

— Глупая девчонка, конечно, нет. Им нужно лишь иметь возможность сказать, что они здесь были. Нам придется встать поближе к экспозиции, если мы надеемся услышать что-то, кроме догадок о том, что леди Макдональд подаст на своем зимнем балу.

— Что ж, не могу жаловаться на то, что вся эта комната в нашем распоряжении. Погодите, это что, погребальная маска?

Я практически бегу к золотой маске, которая должна была лежать на лице мумии.

— Очень надеюсь, что они не нашли её на настоящем теле и не сняли, — говорю я. — За такое полагается проклятие.

— За что?

— Проклятие мумии.

Видя его пустой взгляд, я уже собираюсь подразнить его тем, что пора бы оторваться от медицинских журналов. Затем я вспоминаю, почему он в таком замешательстве.

— Ах да, — говорю я. — Проклятия не были в ходу до царя Тутанхамона.

— Царя кого?

Я быстро оглядываюсь, проверяя, одни ли мы.

— Царя Тутанхамона. Он взошел на трон мальчиком и умер, не дожив до двадцати. В начале следующего века археолог найдет его гробницу. И тогда люди начнут умирать, проклятые за то, что потревожили сон юного царя.

— Это настоящая история? — раздается голос, заставляя меня подпрыгнуть. — Или выдуманная?

Из теней появляются две маленькие фигурки. Дети, лет десяти или одиннадцати. Девочка одета в уменьшенную копию дамского вечернего платья, только покороче, с нижними юбками вместо кринолиновой клетки. Она высокая, со светло-коричневыми кудрями и кожей, которая выглядит так, будто провела на солнце больше времени, чем положено викторианке из высшего общества. За ней стоит мальчик с темными волосами и глазами, его кожа того же оттенка, что и у Грея.

— Я её выдумала, — быстро говорю я. — Простите.

— Всё равно это очень хорошая история, — заявляет девочка. — Продолжайте.

Мальчик закатывает глаза.

— Ты не можешь приказывать гостье продолжать рассказ, Фиби.

Её брови взлетают.

— А какой тогда толк в том, чтобы быть дочерью хозяина? Если я должна терпеть все эти улыбки и реверансы перед гостями, то я должна иметь право приказывать им закончить истории, которые они начали. — Она переводит взгляд на меня. — Вы говорили о проклятии в гробнице фараона. Там кто-нибудь умирает? Очень на это надеюсь.

— Фиби, — с измождением произносит мальчик.

— Что? Это было бы паршивое проклятие, если бы никто не умер, и я считаю, что кое-кто должен. — Девочка оборачивается на звук поспешных шагов в коридоре. — Ты со мной согласна, Мими?

— Согласна с чем, Фиби? — Появляется женщина и поправляет девочке волосы. — Смею ли я спросить, чем вы двое докучаете нашим бедным гостям на этот раз?

— «Вы двое»? — возмущенно вскрикивает мальчик. — Это был не я, мама.

Вошедшая женщина примерно нашего возраста. Она похожа на мальчика, кожа чуть темнее. На ней платье еще изысканнее моего, а на шее, должно быть, настоящий египетский артефакт: широкое ожерелье из множества нитей, на каждой из которых нанизаны десятки крошечных амулетов.

Прежде чем дети успевают ответить, женщина замечает нас. Её взгляд останавливается на Грее, и она моргает. Затем она издает легкий смешок и касается губ — жест несмелый, словно она хочет скрыть этот смех.

— Прошу прощения, сэр. На мгновение я почти приняла вас за… кое-кого другого.

— Меня уже принимали за некоего мистера Авада, — говорит он.

— За дядю Селима? — спрашивает Фиби.

— Он мой дядя, а не твой, — вставляет мальчик.

— Раз наши родители теперь женаты, Майкл, это делает его и моим дядей тоже. Если не хочешь им делиться, я заберу его себе, а ты можешь забрать моего дядю Томаса, который тот еще старый зануда.

Женщина глубоко вздыхает.

— Я должна извиниться за детей. Они провели слишком много времени в Каире и совсем позабыли, как должны вести себя приличные шотландские мальчики и девочки.

— Потому что мы не шотландцы, — заявляет Фиби. — Я родилась в Каире, как и Майкл. Мы египтяне. — Она поворачивается к нам. — В Египте лучше, там слишком жарко, чтобы носить всё это. — Она дергает свое платье. — И это отличный повод его не надевать.

Я поворачиваюсь к Грею.

— Можем ли мы поехать в Египет, доктор Грей? Пожалуйста.

Девочка смеется, но женщина резко вдыхает.

— Грей? — переспрашивает она. — Доктор Дункан Грей?

Грей напрягается, почти незаметно, и я тоже, боясь того, что она могла о нем слышать.

— О! Где мои манеры? — спохватывается она. — Я должна быть хозяйкой вечера, как бы мало я себя ею ни чувствовала. Я Мириам Кристи. Мой муж — сэр Аластер. Это наши дети: мой сын Майкл от первого мужа и дочь моего мужа Фиби от его первой жены.

Любой другой, взглянув на Грея в этот момент, увидел бы лишь вежливый кивок, предшествующий любезному приветствию. Но я знаю его достаточно хорошо, чтобы заметить этот проблеск замешательства, и подозреваю: он не знал, что первая леди Кристи мертва… или что сэр Аластер женился снова.

— Вы доктор Дункан Грей? — спрашивает Фиби.

— Э-э, да. — Его тон выдает, что он с содроганием ждет, какие истории она может связывать с этим именем. — А это моя ассистентка, мисс Мэллори Мит…

— Митчелл? — Фиби округляет глаза. Она толкает сводного брата локтем и шепчет: — Это мисс Митчелл.

— Да, — сухо отвечает Майкл. — Именно это и сказал доктор Грей. У тебя отличный слух, Фиби, когда ты соизволишь слушать.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что они явно приняли меня за другую мисс Митчелл, когда леди Кристи расплывается в улыбке и говорит:

— Мы с огромным интересом следим за вашими делами, доктор Грей и мисс Митчелл.