Я оборвала мысль. Хватит. Никаких воспоминаний.

Что «никаких»? Никаких воспоминаний? Я уже признала сама себе, что действительно совершила прыжок во времени, а значит, это не были сцены из сна. Неужели я собираюсь навсегда запереть их в ящик? Спрятать на полку в надежде, что забуду, куда их положила?

— Я бы хотела подняться наверх, — сказала мама.

Я вынырнула из своих мыслей и поняла, что она остановилась. Я проследила за её взглядом: над нами возвышалось готическое великолепие Монумента Скотта.

— Пойдем, — мама достала из кармана кредитку. — Я куплю билеты.

Мои колени словно одеревенели. Я посмотрела вверх и вспомнила прошлую весну: мы с Греем поднимались по этим ступеням в сумерках, сразу после нашего первого визита к Королеве Мэб.

— Мэллори? — мама даже не обернулась, просто махнула рукой, будто мне снова двенадцать, и я опять плетусь позади. — Мы идем наверх.

Я с трудом переставляла ноги — сначала к кассе, потом по ступеням. Я слышала их лязг под подошвами, и вот я уже в 1869-м, теплой июньской ночью…

Нет. Хватит.

Я взяла себя в руки и продолжила подъем, сосредоточившись на всем, что вопило о двадцать первом веке. Гудки машин. Трамваи, дребезжащие посреди дороги. Туристические автобусы и толпы туристов. Столько туристов.

Оставайся в этом времени. Не давай мыслям блуждать. Не вспоминай. Не расклеивайся.

Когда мы добрались до смотровой площадки, я замерла у ступеней, но мама потянула меня к перилам. Затем, когда папа встал с другой стороны от меня, мама прошептала:

— Я знаю, где ты была.

Я резко повернулась к ней.

— Нэн нам всё рассказала. Она взяла с нас обещание не упоминать об этом, пока… — Её голос дрогнул, но она откашлялась. — Пока она не уйдет. Так было лучше. Я хотела сосредоточиться на ней, да и мне самой нужно было время, чтобы… переварить это. Этим я и занималась: обдумывала, сопоставляла факты и пыталась осознать случившееся.

— Тебе не нужно этого делать, — сказала я, возможно, слишком резко. — Всё кончено, и нам незачем об этом говорить.

— Нам незачем говорить о чем-то, что так сильно на тебя повлияло?

— Я бы предпочла не обсуждать это.

Она замолчала. Папа взял меня за руку, сжал её и не отпускал. Мы смотрели на город.

Через минуту мама произнесла:

— Каждый раз, когда мы проезжаем мимо этого монумента, ты смотришь на него, и твое лицо… У меня сердце разрывается.

Я напряглась.

— Нам правда не стоит обсуждать…

— Ты была здесь, тогда. Расскажи мне об этом.

Я промолчала, лишь сжала челюсти, игнорируя ком в горле, и продолжила смотреть вдаль.

— Мэллори? Просто… поговори со мной.

Я качнула головой.

— Можем мы не делать этого? Пожалуйста. Ты же не веришь, что я на самом деле путешествовала во времени. Не надо мне потакать. Прошу тебя.

Мама положила ладонь на мою руку, сжимающую перила.

— Но я верю. Я обязана верить.

Папа пробормотал:

— «Когда вы исключите невозможное, то, что останется, даже если оно невероятно, и будет правдой».

При этой цитате из Шерлока Холмса мои глаза наполнились слезами, но мне удалось ему улыбнуться.

— Пап, я почти уверена, что путешествия во времени — это само определение «невозможного».

— М-м, некоторые очень умные люди с этим бы не согласились. Люди куда умнее меня.

Я прислонилась к его плечу и, прежде чем успела себя остановить, выпалила:

— Я как-то раз назвала доктора Грея «консультирующим детективом», и теперь он вовсю пользуется этим титулом. Чувствую, что задолжала сэру Артуру Конан Дойлу огромные извинения.

Папа обнял меня за плечи и усмехнулся:

— Консультирующий детектив, значит?

Я напряглась, осознав, что ляпнула лишнего. Мне хотелось забрать слова назад, притвориться, что я пошутила или выставить всё как сон. Но я оставила всё как есть. Я прислушивалась к их дыханию, пытаясь понять: не скрывают ли они за этим спокойствием дикую тревогу от того, что их дочь, похоже, действительно верит в свои странствия по прошлому?

Будто прочитав мои мысли, папа наклонился и шепнул:

— Мы верим тебе, милая. — И слезы всё-таки брызнули из моих глаз, пока я прижималась к его плечу.

Мама крепче сжала мою руку.

— А теперь расскажи: что здесь произошло?

Когда я не ответила, она добавила мягкое: «Пожалуйста». А затем: «Мы правда хотим знать. Здесь ведь что-то случилось…»

— Ничего плохого, — ответила я наконец. — Ничего такого уж масштабного. Дункан… доктор Грей, это тот самый…

— Ученый, на которого ты работала, — мама едва заметно улыбнулась. — В качестве горничной.

— Худшей горничной в мире. Ну, на самом деле я была не так уж плоха — спасибо родителям, которые заставили меня в свое время подрабатывать уборкой домов у пенсионеров.

— Разве я не говорила, что ты когда-нибудь скажешь мне за это спасибо?

Я закатила глаза.

— Так ты была здесь с доктором Греем…? — подтолкнула она меня к продолжению.

— Мы проходили мимо, и я сказала, что всегда хотела подняться сюда ночью. И он меня привел. Было поздно, тихо и…

Я посмотрела на город и пожала плечами, не находя слов. Нет, это была ложь. Слова нашлись бы. Особенный. Волшебный. Чарующий. Но я такими словами обычно не разбрасываюсь.

— Было здорово, — сказала я наконец. — Мы говорили о том, как этот вид изменится в моем времени, а потом о… — Горло перехватило. — О том, что я хочу вернуться домой. Ему было тяжело это слышать, знать, что я уйду при первой же возможности. Он только-только привык к тому, что я его ассистентка, и всё же понимал: если у меня будет шанс вернуться, я за него вцеплюсь. Я сказала, что это не значит, будто мне там плохо. Просто… у меня была жизнь здесь, и, возможно, всё было бы проще, если бы…

Я глубоко вздохнула.

— Проще, если бы у меня не было такой потрясающей семьи, к которой я хотела вернуться.

Папа крепче прижал меня к себе.

Я продолжала:

— Дункан сказал, что никогда бы не пожелал мне жизни похуже.

— И что потом? — спросил папа.

— Ну, а потом внизу кто-то заорал: «Убийство!», что вкрай испортило весь момент.

Папа притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

— В этом я даже не сомневаюсь.

Мы стояли там: рука мамы на моей, голова на плече у папы. Я мельком глянула на маму — она наблюдала за мной. Но она ничего не сказала, и мы просто стояли в мирной тишине. Вместе.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Похороны прошли идеально, разумеется, ведь за дело взялась мама. Это означало не только проработку каждой мелочи, но и то, что она в точности исполнила волю Нэн. В итоге получились шотландские похороны, больше похожие на ирландские поминки: с морем смеха, реками виски и бесконечной вереницей людей, твердивших мне, какой чудесной женщиной была моя бабушка.

На следующий день я сидела в арендованной квартире, пытаясь разгрести рабочую почту, но мысли то и дело возвращались к «делу о мумии». Я твердила себе: это больше не моя забота. Дело давно раскрыто (технически — в прошлом), и я обещала Нэн ничего не искать о том времени.

Я старалась не накручивать себя. Нашла ли она в своих изысканиях что-то такое, чего мне не следовало видеть? Если да, то могу ли я это изменить? Стоит ли мне вообще туда соваться?

Нет, чутье подсказывало: не надо ничего вынюхивать ни о людях, ни о событиях той эпохи. Хотя бы ради того, чтобы не узнать лишнего — будь то хорошее или плохое. К тому же я помнила последние слова Нэн:

«Я видела, что ты там совершишь, какую жизнь проживешь, и я несказанно за тебя рада».

Это ведь добрый знак, верно? Хотя, конечно, мне безумно интересно, что именно она увидела…

— Мэллори! — позвала мама из гостиной. — Чай?

Я вышла и обнаружила накрытый стол. Мы уселись в крошечной обеденной зоне — я и родители — и принялись за сконы с густыми сливками и джемом. Классический британский «пятичасовой чай», хотя он и близко не стоял к тому, что подавала миссис Уоллес на Роберт-стрит.

Я хотела было это озвучить, но мы не обсуждали мой «круиз» с того самого дня у монумента, и я решила, что это неспроста. Родители дали понять, что верят мне, и мы двинулись дальше; им явно было некомфортно снова поднимать эту тему.

— Я всё думаю о твоей бабушке, — начала мама. — То есть, это и так понятно, но я об одном конкретном моменте. О том, как я сказала ей, что остаюсь в Канаде. Я так долго мучилась этим решением. Я…

Она взглянула на отца, потом снова на меня.

— Я чуть было не порвала с твоим папой, потому что не могла заставить себя сказать матери, что её единственный ребенок уезжает за океан навсегда.

Она взяла папу за руку.

— Это стало бы величайшей ошибкой в моей жизни, но это показывает, как сильно я переживала. Твоя Нэн была разочарована, это очевидно. Она надеялась, что мы вместе переедем в Шотландию. Но корни твоего отца были в Канаде, мои новые корни тоже, там были возможности, там я хотела быть. И именно это имело для неё значение — то, что я нашла свое место. Были телефоны, были самолеты, мы знали, что всё будет в порядке.

Мама поерзала на стуле.

— Но это навело меня на мысли о том, каково было семьям в прошлом. Когда прадедушка и прабабушка твоего отца эмигрировали в Канаду, это было навсегда. Ни телефонов, ни самолетов, ни денег на месячный вояж на пароходе. Люди уезжали и больше никогда не видели своих родных. Вся связь — только письмами. Я не представляла, каково это для родителей. Но теперь, когда у меня есть собственная дочь, я, кажется, понимаю. Мы хотим для тебя того же, чего моя мать хотела для меня: чтобы наш ребенок был счастлив и волен искать свою радость. Мы больше не растим детей для того, чтобы они присматривали за нами в старости. Мы растим их, чтобы они летали сами. Чтобы парили, если смогут.

Её глаза встретились с моими; в них блестели слезы, которые она быстро смахнула.

— Что бы держало тебя здесь, Мэллори? Что бы помешало тебе вернуться в 1869-й?

— Я не могу вернуться…

Она подняла руку, прерывая меня.

— Представь, что могла бы. Считай это мысленным экспериментом. Осталась бы ты здесь ради работы?

Я качнула головой.

— Ради друзей? Я знаю, их у тебя много, но я также знаю, что с по-настоящему близкими подругами детства ты почти не общаешься. Осталась бы ради них?

Снова «нет».

— Тогда представь, что ты можешь выйти в ту дверь, — она указала на вход, — и оказаться в 1869 году. Ты бы это сделала?

— Нет.

— Из-за нас.

Я отстранилась.

— Нет, просто… там много факторов. Это не мой мир и…

— А если бы ты могла выйти в ту дверь, но время от времени возвращалась бы сюда, и мы были бы здесь? Ты бы ушла тогда? — Её взгляд впился в мой. — Ответь честно, Мэллори. Ты бы ушла?

Горло перехватило, но я кивнула.

— Значит, мы — единственное, что тебя держит, — произнесла она с такой решительностью, будто подводила итог в финальной речи перед присяжными. Когда я попыталась возразить, она продолжила: — Твой доктор Грей не стал бы тебя держать, верно? Если бы он сидел здесь, а та дверь вела бы в двадцать первый век, он бы сказал тебе идти, потому что ты этого хочешь.

Я не ответила.

— Ты можешь сказать, что он просто не хотел терять ценную ассистентку, но дело не в этом. Совсем не в этом. И всё же, если бы путь открылся, он бы велел тебе уходить. Зная, что никогда больше тебя не увидит, он бы этого пожелал, потому что не стал бы тебя связывать. Твое счастье для него важнее, чем любая радость, которую ты могла бы ему принести.

Её взгляд снова скрестился с моим.

— С нами то же самое, Мэллори. Мы растили тебя для полета. И мы хотим видеть, как ты паришь… даже если это значит, что ты оставишь нас позади.

Я люблю своих родителей за эти слова. Потом было много слез. Всё это лишь гипотезы, никакой «двери» для меня не существует, но мне было важно знать, что они отпускают меня, даже понимая, что я могу никогда не вернуться.

Когда слезы высохли, а чай закончился, я сказала:

— Мне пора позвонить сержанту. Нужно обсудить мое возвращение на службу.

— Не торопись, — папа начал собирать чашки. — Сначала нам нужно попробовать вернуть тебя в 1869-й.

Я уставилась на него, уверенная, что он шутит. Хотя внутри всё сжалось от мысли, что это была бы очень жестокая шутка, а папа никогда не бывает жестоким.

Мама поморщилась и вздохнула.

— Не давай ей ложных надежд, Глен. — Она повернулась ко мне: — Твоей бабушке перед смертью снились сны о тебе и о том, как ты совершила переход. Она оставила для тебя видео. Посмотришь его.

— С инструкцией по телепортации, которая явилась ей во сне? — скептически уточнила я.

— Ну да, — мама закатила глаза. — Вообще-то я просто хочу, чтобы ты знала: если это когда-нибудь случится, по любой причине, и ты окажешься в девятнадцатом веке… — Она замолчала и глубоко вздохнула. — Я хочу, чтобы этот разговор у нас уже состоялся. Если ты исчезнешь или снова впадешь в кому, мы будем знать, где ты, и даем тебе свое благословение остаться там. И еще… — Она встала. — Я хочу, чтобы у нас был способ связи.

— Э-э…

— Ты будешь давать частные объявления в газетах.

Папа добавил:

— Судя по викторианским романам, «личные колонки» были самым распространенным способом тайной переписки.

— И мне нужно знать твое имя в том мире, — сказала мама, — а также любую информацию, которую ты можешь предоставить.

— Ну, кто-то вовсю строчит хроники наших дел, — вспомнила я. — Можете просто их почитать… если не боитесь увидеть свою дочь в образе смазливой и пустоголовой ассистентки фокусника.

Мама вскинула брови.

Я вздохнула:

— Мы как раз собирались прикрыть эту лавочку. Уверена, в наши дни от них и следа не осталось. Это были просто грошовые серийные рассказы. «Таинственные приключения…»

— «Серого Доктора»? — подхватил папа.

Теперь уже мои брови взлетели до небес.