— Я думала, что это я выбираю для вас горничную, — замечает Эннис.

— Нет, дорогая Эннис. — Айла аккуратно сворачивает перчатки. — Ты предложила это, и мы сказали «нет». Категорическое, безоговорочное «нет». У нас очень специфические требования…

— Которые я прекрасно понимаю, ведь я выросла в этом доме. И что это? Четвертая девчонка, которую вы нанимаете на место Мэллори?

— Третья.

— Разве в сентябре не было еще одной, которая не продержалась и полдня, прежде чем…

— Ладно. Четвертая.

— За четыре-то месяца. — Эннис пристально изучает девушку и выносит вердикт: — Нет, эта не подойдет.

— Эннис… — предостерегающе произносит Грей.

— Ты хочешь ее рассмотреть? Я категорически против, но если ты настаиваешь, беседу проведу я.

— Эннис, — с раздражением говорит Айла, — мы уже наняли…

— Тогда вы можете ее уволить, выплатив подобающую компенсацию. — Она поворачивается к бедной Лорне. — Первый вопрос. Ты собираешь рубашки моего брата и понимаешь, что красные пятна на них — это кровь. Твои действия?

— Эннис… — снова пытается вмешаться Айла, но Грей взглядом просит ее не мешать.

— Я замочу их в холодной воде, мэм, — едва слышно отвечает Лорна. — А затем отнесу в прачечную. Я понимаю, что доктор Грей — хирург, и даже если он не практикует, он помогает полиции осматривать мертвых.

— Как мы и объясняли, — вставляет Грей.

Эннис его игнорирует.

— Следующий вопрос. Ты убираешься в похоронном кабинете внизу и обнаруживаешь, что мой брат оставил на столе банку с заспиртованной человеческой головой.

— У меня нет банок с головами, Эннис, — замечает Грей. — Это было бы верхом неуважения. У меня есть части тел, да, но только если они представляют ценность как образцы для изучения судебной медицины.

Эннис снова поворачивается к Лорне:

— Итак, перед тобой плавает человеческая голова, глаза открыты и смотрят прямо на тебя. Что ты делаешь?

— Я… — Лорна вздрагивает, но затем выпрямляется. — Мне хотелось бы сказать, что я продолжу уборку, но признаю, я этого не сделаю. Я закрою дверь и почтительно попрошу конюха унести банку, чтобы я могла закончить работу.

— Тебе не нужно впутывать Саймона, — говорит Айла. — Любой в этом доме уберет её для тебя, хотя лично я бы предпочла этого не делать.

— Кстати, о конюхе, — подхватывает Эннис. — Какого ты о них мнения?

— О… конюхах?

— Одной из твоих предшественниц указали на дверь за то, что она положила глаз на Саймона и отказывалась понимать слово «нет». Смотри не повтори её ошибку. Это бессмысленно. Ты — девушка. Он не заинтересован.

— Эннис! — восклицает Айла, но Лорна, кажется, не понимает намека и только кивает.

— Я бы никогда так не поступила, — говорит Лорна, и голос ее теперь звучит чуть тверже, словно она обретает уверенность в ходе этого самого странного в мире собеседования на должность горничной. — Проявлять романтический интерес не зазорно, но преследовать человека после отказа — неправильно.

— Хороший ответ, — вставляю я.

Эннис фыркает и продолжает:

— Вопрос четвертый. Ты идешь через внутренний двор и видишь, что кто-то оставил открытой дверь в ядовитый сад. Твои действия?

— Я-ядовитый…?

— Сад, полный смертоносных растений.

— Они не все смертоносны, — замечаю я, тут же понимая, что это вряд ли поможет делу.

Когда бедная Лорна запинается, Эннис наносит решающий удар:

— Раньше это был мой сад. Ты знала, что мой муж умер прошлой весной от яда? Случайности, конечно, не связаны. Я не заходила в сад десятки лет. Теперь он принадлежит Айле. Впрочем, я бы не слишком беспокоилась о здешних ядах. Тебе стоит опасаться лаборатории моей сестры. Она…

— Эннис, — обрывает ее Айла. Она поворачивается к девушке: — Да, у нас есть сад с ядовитыми растениями, исключительно для изучения, и он всегда заперт. Также от тебя никогда не потребуется убираться в моей лаборатории. На самом деле она тоже всегда закрыта на замок, и персоналу вход туда запрещен.

Судя по лицу Лорны, это звучит вовсе не так успокаивающе, как рассчитывала Айла.

— Я… — Лорна расправляет свои узкие плечи. — Я знаю, что вы химик, мэм, и понимаю, что в доме могут находиться ядовитые вещества.

Эннис пристально смотрит на нее. Затем произносит:

— Последний вопрос. Кто ты такая?

— Кто… я такая?

— Воровка, карманница, мошенница, проститу…

— Эннис! — вскрикивает Айла. — Довольно. Она горничная, и ничего больше.

Эннис смотрит на Лорну:

— Я знаю правила найма моей сестры. Нет ничего постыдного в том, чтобы признаться, что ты чистила чужие карманы или задирала юбки, при условии, что не собираешься продолжать это здесь. Ну, хотя, если ты задираешь юбки бесплатно, это никого не касается, кроме тебя самой. Если только ты не решишь задрать их для моего брата. Он этого не оценит по достоинству. Как и я. Ты слишком молода для любого из нас.

— Достаточно, Эннис, — говорит Грей, пока Айла только глотает воздух, не в силах вымолвить ни слова. — Ты уже вволю поиздевалась над бедным ребенком, и тот факт, что она всё еще стоит на ногах, достаточное доказательство того, что у нее есть та закалка, которая нам нужна. — Он поворачивается к Лорне: — Моя сестра права в том, что мы обычно нанимаем тех, кто был не в ладах с законом, иногда по делу, а иногда и без. Их истории — это их личное дело, и я верю, Лорна, что ты отнесешься к этому с уважением.

— Да, сэр.

Он поворачивается к Эннис:

— У Лорны нет подобного прошлого. В свете наших недавних трудностей с наймом горничной, мы решили сделать более традиционный выбор.

— Вы наняли обычную девушку?

— Да.

— Тогда нет. Она не подойдет. — Эннис смотрит на Лорну: — Я найду тебе работу в собственном доме и компенсирую неудобства. Всё. Вопрос решен.

— Ты не украдешь нашу горничную, Эннис, — заявляет Айла.

— Я ее не краду. Я заменяю ее кем-то, кто подходит вашим нуждам, и этого человека выберу я. Эта — не годится. Она не вписывается. — Эннис машет рукой в сторону Лорны: — Даже не трудись распаковывать саквояж, дитя. Ты здесь не останешься.

— Я провожу тебя в твою комнату, Лорна, — говорит Айла. — Потому что ты остаешься. И первый урок, который тебе предстоит усвоить, таков: моя сестра здесь не живет, а потому тебе не нужно делать… — она свирепо смотрит на Эннис, — …ничего из того, о чем она тебя просит.

— О, дорогая Айла, я не прошу. Я приказываю.

— Только не в этом доме. Понятия не имею, какой чести мы обязаны твоим присутствием, Эннис…

— Я пришла пригласить вас на вскрытие мумии.

Айла осекается. Она во все глаза смотрит на сестру. Я жду, когда она спросит, какого дьявола та несет. Вместо этого она произносит:

— На прием у сэра Аластера?

На лице Эннис расплывается удовлетворение.

— Если намечается другой, я о нем не слышала. Но важен только этот. Научное событие сезона. Я пришла пригласить тебя, Дункана, вашего друга-полицейского и Мэллори. Полагаю, вы захотите пойти?

— Я… Да, — отвечает Айла. — Я очень хочу… То есть, я подумаю об этом, конечно, если позволит мой график.

— Совершенно уверена, что ты найдешь место в своем графике. Что касается этой девчонки…

— Девушка остается, — отрезает Айла. — Лорна, идем, я покажу тебе твою комнату. А затем проведу экскурсию по дому.

— Я могу это сделать, — предлагаю я.

— Ты нужна Дункану, — бросает Айла.

— Не сомневаюсь, что нужна, — бормочет Эннис так тихо, что ее слышу только я. Я воздерживаюсь от попытки испепелить её взглядом.

— Именно так, — говорит Грей. — Я кое-что принес тебе, Мэллори. — Его губы кривятся в слабой улыбке. — Подарок, не предназначенный для посторонних ушей. Спускайся в похоронный кабинет, я покажу его тебе с глазу на глаз.

Эннис начинает было что-то говорить, но под моим взглядом ограничивается лишь очень неженственным смешком. Я вежливо прощаюсь с Айлой и Лорной и следую за Греем по коридору в похоронный кабинет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Похоронное бюро девятнадцатого века имеет мало общего с тем, что мы привыкли видеть в современную эпоху. Хотя Грея называют гробовщиком, его работа больше соответствует современному званию распорядителя похорон.

Это место не предназначено для проведения обрядов или прощания с покойными. Единственные тела, которые когда-либо попадают в похоронный кабинет Грея, — это те, что направляются на вскрытие в его лабораторию. Он имеет ученые степени в области хирургии и медицины, но никогда не занимался практикой. Отчасти потому, что его отец умер, и Грей, несмотря на то что был младшим ребенком — и, технически, незаконнорожденным, — унаследовал семейное дело. Кроме того, ему запрещено практиковать из-за пустякового инцидента с расхищением могил. В свое оправдание он говорит, что лишь пытался доказать факт убийства, когда его никто не желал слушать. И всё же этого правонарушения хватило, чтобы он лишился права заниматься медициной или хирургией.

Так что он гробовщик, и в этом качестве он не взаимодействует с реальными трупами. Его работа — руководить организацией похорон. «Похоронный кабинет», расположенный на первом этаже семейного таунхауса, служит именно для этих договоренностей. Там есть очень уютная приемная для встреч с убитыми горем семьями и обсуждения деталей. Затем идет кабинет Грея и, наконец, комната, в которую никогда не войдет ни один скорбящий: лаборатория.

Грей не коронер. Он не может им быть, потому что, опять же, ему запрещено заниматься медициной. В викторианском Эдинбурге роль коронера во всех случаях подозрительных смертей и убийств исполняет одно выборное лицо. Это полицейский хирург — должность, которую в данный момент занимает некомпетентный осел по фамилии Аддингтон.

Будучи привилегированным выскочкой, получившим место благодаря семейным связям, Аддингтон на самом деле не горит желанием возиться с мертвецами. Фу, гадость. Кроме того, он не хочет проводить вскрытия в полицейских моргах. Опять же — гадость. Грей великодушно позволяет Аддингтону работать в своей лаборатории, а Аддингтон великодушно разрешает Грею осматривать тела, когда сам закончит.

Истинная страсть Грея — криминалистика. Он пионер в этой области. Такое соглашение с Аддингтоном выгодно всем, особенно жителям Эдинбурга, которые получают квалифицированного медика, проверяющего — и исправляющего — работу их полицейского хирурга.

— Вы сказали, что принесли мне подарок? — спрашиваю я, когда мы входим в похоронный кабинет.

Он закрывает за нами дверь в коридор.

— Именно так.

— Найм новой горничной — это подарок.

— Только если она справится, — бормочет он.

— Вы думаете, не справится.

— Я сохраняю оптимизм. Но я принес настоящий подарок.

— Пони? Скажите мне, что это пони. — Я прохожу в его кабинет и опускаюсь в кресло. — В детстве я каждый год просила пони, и каждый год меня ждало горькое разочарование.

Он хмурится.

— Ваши родители не купили вам пони? Они ведь были вполне обеспеченными людьми, не так ли?

— Мы жили в городе. На участке меньше вашего. И без конюшни.

— Это не оправдание. Если девочка хочет пони, а ее родители могут себе это позволить, она должна его получить. Это единственно верно.

Я качаю головой. Не могу понять, шутит ли он.

Когда я только прибыла сюда, очнувшись в теле Катрионы, Дункан Грей показался мне угрюмым, чопорным и пугающим. Прошло много времени, прежде чем я заподозрила, что он способен улыбаться, и даже тогда я не была в этом уверена. Теперь я видела его улыбку и слышала его смех, а также научилась истолковывать малейшее движение его губ и блеск в темных глазах. Сейчас, однако, он был расслаблен и в прекрасном настроении, а значит, невозможно понять, подтрунивает он надо мной или нет.

Возможно, и нет. Грей вырос в мире, где дети из высшего среднего класса действительно получают пони. Я могу рассказывать ему истории о двадцать первом веке, включая отсутствие лошадей, но он не может до конца это представить. Точно так же и я: я пришла сюда, многократно видев викторианскую эпоху на экране, но всё равно чувствую себя так, словно попала в альтернативную реальность, где почти ничего не соответствует моим ожиданиям.

Грей поднимает сверток и кладет его на письменный стол.

— Боюсь, не пони.

— Часть пони?

Его губы кривятся.

— Это было бы неправильно. Не следует дарить части чего бы то ни было. По крайней мере, мне так говорили. — Теперь в его глазах точно пляшут искры.

Я смотрю на сверток. Он завернут в коричневую бумагу, как и почти всё в мире без пластика и прочих упаковок. Я завидую умению Грея упаковывать вещи. Знаю, звучит странно, но когда мы оказываемся на местах преступлений, я вечно в растерянности ищу, во что бы упаковать улику, а он к тому моменту уже заворачивает её в водонепроницаемую бумагу так аккуратно, что окровавленный нож выглядит как рождественский подарок.

Конечно, если на ноже нет крови, он и МакКриди вполне могут просто засунуть его в карман. Цепочка сохранности улик здесь никого не волнует, раз суды еще не принимают дактилоскопическую экспертизу.

— Это слишком красиво, чтобы открывать, — говорю я, видя его явное нетерпение. — Думаю, я просто поставлю это рядом с кроватью. — Я беру сверток. — Да, отличная идея. Буду любоваться этой прекрасной упаковкой у себя в спальне и никогда её не разверну.

— Я понимаю, что ты надо мной издеваешься, но я умру от шока, если тебе удастся оставить его там, не заглянув внутрь, дольше чем на день. Кроме того, я бы не советовал хранить это у кровати, учитывая… природу содержимого.

Я смотрю на него и выгибаю бровь.

— Интересно. Значит, это скоропортящийся продукт? Это можно съесть?

Движение губ становится отчетливее.

— Полагаю, против подобных вещей существуют законы.

Я присматриваюсь к свертку.

— Всё странее и странее.

Он тянется, чтобы забрать его.

— Если ты не хочешь…

Я выхватываю сверток из его рук. Затем беру со стола нож и перерезаю бечёвку. Это не просто коричневая бумага. Это вощёная бумага, а значит, содержимое и впрямь может испортиться.