Глава 59

Сегодня в пансионате мамочка разговорилась с тётей Олей, мы пересекались с ней раньше здесь. Года два назад, по-моему.

— Рая, как всё изменилось, — в голосе тёти Оли слышны грустные нотки.

— Да, и не говори. Я сразу заметила, как только мы приехали.

— Пансионат уже не тот.

— Ты права. Хотя весь город изменился, весь Уцик, не только пансионат.

— Грязи столько стало, Раечка, кругом. Понаехали с сел, что они вытворяют! У нас сосед на третьем этаже квартиру продал, переехал в Самару. Ах, Раечка, что за человек был, что за семья — золото, а не человек! Сам такой ремонт сделал: паркетные полы, люстры, потолок с лепниной. Всё, всё своими руками делал, каждый сантиметр стен, полов. И что ты думаешь? Заселились новые жильцы, пожили месяц, другой, и тут Валька со второго этажа стала жаловаться: у неё в гостиной потолок влажный. Валька, она прямо под ними живёт. Пошли разбираться, что да как, и что ты думаешь? Этот придурок паркетный пол разобрал в гостиной, клеёнкой застелил, землю натаскал и помидоры выращивает в вёдрах! А всё равно, видимо, проливается вода, вот у Вальки и сырость, да и под клеёнкой, может, преет.

— С ума сойти! Они что, идиоты?

— Ха, Раечка, если бы идиоты! А в соседнем подъезде один пролёт лестничный загородили, сеткой загородили, теперь там кур разводят.

— Ужас! — мамочка в шоке.

— Представь, как говном провоняло всё. А участковому хоть бы хны! Сама же всё понимаешь?

— Понимаю, — сочувственно произносит мама. — Да что там говорить, вот я сама лично недавно в гости к Надьке ездила с детьми, подходим к её подъезду, а прямо перед нами мусор кто-то выкинул с балкона, ещё бы чуть-чуть — прямо мне на башку. Или детям. Свиньи.

— Свиньи. Скоро захлебнёмся в этом говне. Все уезжают потихоньку из города. Мы тоже думаем, прицениваемся. Соседка рассказывает, вроде у неё сестра в Краснодаре живёт, неплохо.

— Да, не знаешь, что и делать.

— Да, да, Раечка, да. И не у кого спросить всё как следует. Всю жизнь же живём здесь, и родители, и бабки с дедками отсюда. Не знаю, что и делать. Куда нам деваться? За детей страшно становится.

— А ещё, знаешь что? — мамочка говорит почти шёпотом, — У Надьки-то прямо стреляют без конца то и дело. По ночам особенно. В неделю стабильно кто-то слышит выстрелы.

— Господи, вот дожили-то! Господи, помилуй! Во что наш Уцик превратился?

— Даже думать страшно.

— Раечка, я то про что начала? В пансионате тоже вон за фасадом кучу мусора свалили. Раньше хоть и было грязновато, но не так. Сейчас прям ужас. И директор новая, злая, грубая.

— Новая? Я не заметила.

— Да! Новая. Стерва, но к тому же тупая как пробка.

— Мы тоже переезжать будем, это сто процентов. Только вот пока решаемся всё. Никак не решимся. Я то с детьми хоть завтра готова.

— Надо, Раечка, надо решаться. Я думаю, скоро вообще нам всем несладко придётся. Тоже вот чего ждём? А?

— Не знаю, не знаю. Дождёмся того, что сами не рады будем.

— Я тебе про то же. Ладно, Раечка, пора мне. Мои уже на море, наверное, пойду догонять. Ещё поговорим.

— Давай, беги.

Такие разговоры мне доводилось слышать и раньше, особенно много в школе. Конечно, от них сразу же сжималось сердце и становилось страшно. К нам в школу, перед самым концом учебного года, пришёл новый учитель — какой-то нервный и злой. Нам всем он очень не понравился, сразу же. Но потом другая учительница сказала, что на его глазах убили его родственника. Поэтому надо относиться к нему терпимее. Мы с Катькой потом разговаривали о нём.

— Линда, что ты думаешь по этому поводу?

— Не знаю. Жалко его, конечно, это правда страшно. Но он какой-то озверевший, орёт на всех, бьёт мальчиков.

— И я о том же. А если он сам прибьёт кого-то? Помнишь Бахтияра?

Да, я помнила про Бахтияра. Как-то раз на уроке этот учитель схватил его за ворот рубашки и свитер и стал трясти как тряпичную куклу, у Бахтияра даже очки слетели с носа. А Речкина он схватил сзади за шею и придавил его голову к парте. Да, много раз такое было.

— Вполне возможно. Когда он кричит, у него даже слюни летят изо рта.

И, по правде говоря, я до сих пор не разобралась насчет этого учителя. Да, безусловно, его очень жалко: человек пережил утрату, огромное горе, и все мы ему сочувствовали. Но он не провел нормально ни одного урока, все время только кричит на всех и обзывается. А в такие моменты, как бы ты ни относился к человеку, тебе становится страшно рядом с ним.

Да, вообще-то, и другие учителя не лучше. Орут, стучат указками, как ненормальные, обзываются, говорят, что все мы позорно закончим свои жизни. Ничего хорошего, в общем.

Еще я знаю, что и у мамы на работе тоже не все в порядке в этом смысле. Многие старые работники, те, кто давно работал, уезжают со своими семьями в другие города. На их место приходят новые, и эти новые работники начинают сеять раздоры. Происходят какие-то скандалы и выяснения отношений. Конечно, и до их прихода на работе у мамы тоже было не все ладно в этом смысле: были и сплетни, и шушуканья между собой, но теперь это стало очевиднее, что ли, громче, злее. К таким выводам я пришла, слыша теперь разговоры мамы и ее коллег.

Хорошо, что сейчас мы в пансионате, отдыхаем, рядом море. А когда жарко светит солнышко, на всех накатывает приятная леность, медлительность. Даже думается так, как будто мысли макнули в сахарный сироп. Жаль, но скоро закончатся каникулы, и опять надо будет идти в школу. Так всегда бывает: когда только каникулы начинаются, ты думаешь, что еще впереди полно времени и ты все успеешь. А потом проходит один месяц, и это еще ничего, подумаешь, впереди целых два месяца отдыха, шестьдесят дней. Но июль тоже заканчивается, остается август, и вот тут-то уже настроение портится. Ты ведь запланировал себе повторить все за лето, подтянуть себя, прочитать заданное, может быть, даже заранее что-то поузнавать, чтобы было легче. Но не тут-то было: начинаешь осознавать, что ты не сделал половины из запланированного, даже четверти. А времени остается мало. И то, что остается, уже не хочется тратить на повторение или неинтересные дела. В школе и у меня, и у Катьки нет даже любимого учителя, который бы нравился нам более-менее чем остальные. Да, честно говоря, ни у кого в нашем классе нет такого учителя. Все учителя скучные и занудные, и уроки ведут неинтересно. В классе биологии я как-то относила в подсобку плакат, так вот, когда зашла вовнутрь, стала чихать: там такая пыль! Все плакаты свалены в кучи, чтобы найти какой-то, нужно перевернуть все сверху, и плакаты все старые, некоторые порванные и заклеенные.

Я ещё тогда усмехнулась, глядя на эти плакаты, потому что мне представилось, что эти подсобки — наши учителя, такие же пыльные и захламлённые старьём. Им бы всем не помешала хорошая уборка! Всем, кроме Наиды Эдуардовны: она и так чересчур блестит и благоухает. Скорее бы закончить школу и забыть про неё напрочь.

Хотя, если мы всё же переедем в другой город, значит, я пойду в другую школу. Интересно, какая она будет? Знаний в моей голове не так уж и много, очевидно, в любом случае, мне придётся изрядно попотеть, чтобы доползти до выпускного. А может быть, там будут другие учителя, хорошие? И будут всё понятно объяснять детям? Хорошо бы так и было. Ведь я не против учиться и осваивать новые школьные горизонты. Даже имею на это большое желание. Кто не хотел бы получать пятёрки и вообще хорошие оценки? Все бы хотели. Это и так понятно. Но если учителя там такие же, как и в нашей школе, то даже не знаю. Наверное, освоюсь как-нибудь, опыт имеется, так сказать. Что ж, поживём — увидим.

Бабуля рассказала мамочке по телефону, что вроде бы Вагиф сделал Наде предложение, сказал, что всё должно быть по правилам, нужно пожениться, у него серьёзные намерения. А уже потом в нашем номере мама сказала об этом мне.

— Линда, она не согласится, — уверяла мамочка.

— Почему?

— Дура, потому что. Он не в её вкусе, он ей не нравится.

— Как же дядя Вагиф может не нравиться? Жалко, мам, он такой хороший.

— Вот такие хорошие, Линда, всю жизнь и страдают. А такие козлы, как Ляпишев, всегда счастливы. Потому что их все любят и умирают от любви к ним.

— Но он же не женился на Наде, — имею в виду Ляпишева.

— Хм, конечно, и никогда не женится. Такие кобели на самом деле бздуны ещё те, только воздух портят своим присутствием. А на деле ничего из себя не представляют.

— Но, мам, если Надя не захочет, то он тогда её бросит?

— Не знаю, но вообще-то Надька не дура. Она своего не упустит, только притворяется идиоткой, мол, порядочная и вся такая воспитанная. А на самом деле и в грязи покопаться не прочь ради выгоды.

Моя мамочка снова оказалась права, как это выяснилось потом, в следующем телефонном разговоре с бабулей. Надя не дала определённого ответа дяде Вагифу, а сказала, мол, надо подождать, это всё слишком быстро, она не хочет спешить. Пусть и Вагиф подумает как следует.

Да, Надя не любит дядю Вагифа, я теперь это тоже понимаю. Ведь любая женщина выйдет замуж за мужчину, которого она любит или хотя бы он нравится ей. Это нормально и правильно. А если не хочет, значит, не любит. Мамочка говорит, что если бы на месте дяди Вагифа был бы Ляпишев, Надька побежала бы за ним, сверкая пятками. Только вот он никуда её не зовёт. Дуреху.

Даже тётя Тоня не прочь пофлиртовать с другими мужчинами, я сама видела. Хотя эта лосиха действует не столь очевидно, всё же можно это понять, если приглядеться. Например, проходя по коридору мимо сидящих в холле мужчин, она сразу вся втягивается в себя, как прищепка на верёвке, и пытается делать беззаботный вид, а ещё сразу начинает будто что-то рассказывать или оживлённо отвечать на вопросы, которые ей были заданы давно до этого момента.

— Линдочка, девочка ты моя хорошая, ты спрашивала про медуз, да, их много сейчас в море. Но их не надо бояться, они безобидные.

Нет, вы только послушайте её трели, это когда же я боялась медуз? Никогда! Я запросто плаваю с ними в море и беру их на руки. И спасаю их, когда они оказываются на песке, выброшенные на него волнами. И вовсе я не спрашивала тётю Тоню про медуз, а просто заметила вскользь, что на море их стало значительно больше.

А еще на пляже тетя Тоня любит полулежать или сидеть в красивой, грациозной позе, особенно если рядом находятся какие-нибудь мужчины. У нее и шляпа подходящая для такого случая: соломенная, широкополая, слегка прикрывающая верхнюю часть лица. Я думаю, это для того, чтобы тетя Тоня могла незаметно наблюдать за окружающими и понимать, какое впечатление она на них производит. Я не сразу заподозрила ее во всех этих дамских ухищрениях. Меня смущал тот факт, что для чего ей грациозно бродить по пляжу, заходить в воду, загорать, если вроде бы поблизости никого нет. Вернее, нет никого, стоящего внимания тети Тони? Но потом я все поняла, когда заметила, что тетя Тоня временами поглядывает в сторону нашего пансионата, а именно балконов, расположенных так, что с них хорошо обозревался клочок моря и берег, на котором мы и находились в данный момент. Вдруг на одном из этих балконов притаился какой-нибудь принц на белом коне, который тотчас влюбится в тетю Тоню и увезет ее в свой роскошный замок? Вот тут-то тете Тоне надо быть готовой к такому повороту событий, чтобы очаровать принца своей грацией и женственностью. И еще большой соломенной шляпой. Что ж, это дело тети Тони. Ей в этом можно только пожелать успеха и еще посоветовать не смеяться при принце сразу, если вдруг он все-таки появится. Пусть он сначала влюбится в нее как следует.

Не хочу встречаться с папой, не хочу его видеть. Без него все так хорошо, а с ним сразу все становится плохо. Даже здесь, в пансионате, как только он появляется, у меня портится настроение.

Сегодня мы с мамой, братиком и тетей Тоней, конечно, как обычно, проводили время на пляже после завтрака. Поплавали, поиграли с братиком, сидим все вместе, кушаем черешню. И тут я замечаю какого-то мужчину вдалеке, он движется в нашу сторону. Смутно знакомый. Спустя мгновение понимаю, что это папа. Я его не сразу узнала из-за его необычного вида: закатанные брюки по колено, как у рыбака, расстегнутая рубашка, походка неестественно бодрая и энергичная. Подходит, улыбается. И тут до меня доходит, что он сильно-сильно пьян.

— А, вот вы где! Я сразу понял, что вы на пляже, — обращается к нам папа, а потом к тёте Тоне: — Моё почтение прекрасным дамам! Какая у вас красивая шляпка. Раечка, — теперь уже к маме, — как я по вам соскучился! Думаю, надо проведать моих, как они там на солнышке поживают?

— Вить, на каком солнышке? — недовольно интересуется мама.

Действительно, она права. Если бы мы хоть минуту пожили на солнышке, от нас бы остались одни головешки. Папа, наверное, хотел сказать "загораете". Хотя мне всё равно, что он хотел сказать. Одно то, что я его сейчас вижу перед собой, вызывает грусть и печаль.

— Ну, на солнышке, Рай. Море, солнышко, вода...

— А ты чего в таком виде, Вить?

— В каком таком? — папа осматривает себя. — В нормальном виде. Тонечка, вот скажите, в каком я виде?

— В нормальном, — улыбается тётя Тоня, пытаясь, видимо, сгладить ситуацию.

— Вот видишь, в нормальном.

— Ты пьян! Ты пьян как скотина, Витя!

— Ничего подобного, так, пригубили на работе в честь соревнований.

— Кажется, я даже знаю каких, — резко отвечает мама.

— Ничего ты не знаешь, — заключает папа и ложится на песок. — Лучше буду загорать.

Всё, всё сразу испорчено: настроение, купание, день, море, солнышко. А в голове только один вопрос: когда он уже уедет обратно?