Двадцать девятого мая в полк пришёл приказ.

Кожуховский принёс его утром у штабной — три листа, отпечатанных через копирку, с серым штампом штаба ВВС Калининского фронта по верху и с подписью внизу. Тонкие листы, тонкая копирка, тонкий шрифт. Если читать в косом утреннем свете, виднелся отпечаток предыдущей бумаги, проступавший через копир. Я читал не в косом свете. Я читал у окна, при ровном.

Перебазирование. Полк — два эшелона. Лётная группа — перегоном через два промежуточных аэродрома, в составе боевых машин с лётным составом первой и третьей эскадрильи, и тех машин второй, что в строю. Наземная группа — эшелоном по железной дороге, через Москву на юг, с инструментом, запчастями, запасом боеприпасов в опломбированных вагонах, личным имуществом, лётным пополнением, политработниками тыла полка. Подача порожняка под наземный эшелон — первого июня. Готовность лётной группы — тридцать первого мая. Конечный пункт назначения — указан в приложении, в одном экземпляре, у командира полка.

Я прочитал по второму разу.

— Иван Емельянович, — я отложил листы. — Куда нас?

— Андрей Николаевич прочитает на разводе, — Кожуховский не уточнял, но и не отводил глаз. — Воронежское направление. Аэродром у Анны.

— Анна — это Воронежская обл.?

— Под Бутурлиновкой, по сути. К югу от Воронежа километров на сто.

— Восьмая воздушная значит.

— Восьмая воздушная, — он коротко прижал папку к боку.

Это было то, что я и ждал, и не ждал. Восьмую воздушную армию ещё в мае только разворачивали по приказу — в дивизии говорили об этом с конца апреля, но без названия. Хрюкин — командующий, я помнил это имя смутно, и помнил, что он был не из совсем старых. Воронежское направление в первой декаде июня означало одно: нас бросают в полосу, по которой только что протёрло немецкое наступление, и где сейчас тянут резервы под удар, который ещё не пришёл, но придёт.

— Полное расписание готовности?

— Тридцать первого, к четырём утра, заправка и проверка моторов. Вылет — в пять. Через Мичуринск, посадка на дозаправку. Дальше — на Анну.

— А эшелон когда подойдёт?

— Эшелон выходит первого вечером, прибывает четвёртого утром. С Бабенко, Кулагиным, Воробьёвым, Шумиловым.

— Их без меня в дороге.

— Без вас. С Бурцевым. Михаил Дмитриевич остаётся в эшелоне.

— Хорошо, — я провёл пальцем по строчке приказа.

— Машины двухместные? — я подождал секунду.

— Не на этой неделе, — отозвался Кожуховский, без выражения. — На той тоже. Андрей Николаевич сегодня запрашивал — ответ — «к концу июня, по поставке». «К концу июня». Не «в первой декаде», как было в мае. Сдвинули.

— Значит, сдвинули срок.

— Так пишут в Москве.

Он сложил три листа обратно в папку, прижал застёжку большим пальцем. Это была его привычка — закрывать папку медленно, словно проверяя, что бумага легла внутрь ровно. Я к ней привык за зиму.

— Я пошёл к Андрею Николаевичу, — сказал я.

— Иди. Андрей Николаевич ждёт.

* * *

Тридцать первого, к четырём утра, на полосе стояла плотная роса.

Ночь была короткая — конец мая, северный сектор Калининской области, в три уже светало по краю леса. Я вышел из землянки в полпятого, шинель внакидку, под шинелью — гимнастёрка и галифе, на ногах сапоги, в руке — планшет с картой и предполётной запиской. На полосе пахло травой, мокрым шинельным сукном, маслом и тёплыми моторами. Прокопенко был у семёрки с пятого часа — мотор он погонял раньше всех, проверил масло, заглушки, лыжи давно ушли в склад, и колёса под крылом стояли в утренней сырости тёмные.

— Григорий Тихонович.

— Алексей Петрович, — он распрямился от лонжерона. — Машина готова. Полные.

— Хорошо. Документы?

— У Бурцева. Всё к шести подпишут, я к шести вернусь — добью носовой щиток и закрою.

— Закрой раньше. В пять вылетаем.

— Знаю, закрою к шести точно.

Он опять опустился к лонжерону. Я постоял ещё минуту, глядя, как над дальним капониром поднимается тонкая струйка пара — кто-то из техсостава прогревал на минимальных оборотах ещё одну машину. Прокопенко при мне закрутил последний болт по щитку, защёлкнул крепления, отёр ладонь и кивнул мне в сторону кабины. Я положил планшет на крыло.

К пяти полоса заполнилась гулом. Восемь моторов на разных оборотах одновременно — это было то, что я с зимы не слышал в такой плотности: в Ржеве по плохой погоде в один утренний вылет редко поднималось больше четырёх машин. Сейчас на лётный перегон шла вся эскадрилья.

Я ещё с подножки оглянулся на полосу. Землянки за деревьями уже стояли неприветливые — пустые. Хрущ собирал последнее у мастерской. Бурцев у дальнего конца стоял в шинели и смотрел вслед, как наземка прятала в полуторки последние ящики; молодых я отсюда не разглядел, они, видимо, уже сидели в кузове. Бабенко я узнал бы по росту, но не разглядел и Бабенко.

Я залез в кабину. Защёлкнул фонарь.

— Семёрка — на полосу, — обронил я в шлемофон.

— Семёрка готов, — ответил Прокопенко с земли, не поднимая головы.

Я выкатил на полосу первым.

* * *

Перегон до Мичуринска занял два часа сорок минут.

Шли низко — на восьмистах, под слабой облачностью, чтобы не уходить в облака на маршрут и не разваливаться по группе. Захаров шёл справа в полукабельтове, чуть выше; пара Гладков — Шестаков и пара Морозов — Тихонов шли клином сзади. Ковальчук, Сёмин, Панин — отдельным звеном, мной не разглядываемым, я их видел только в зеркале. Машина шла. Прокопенко её сегодня собрал спокойно, без перетяжки, без люфтов, и она у меня в первые минуты держала курс почти без поправки.

Земля под крылом шла на юго-восток. Лес — Калининская — Тверская — потом сменился перелесками, потом полями, потом редким перелеском с тонкими берёзами. Я знал эту землю по карте, но не по полёту. Внизу один раз прошёл железнодорожный мост — узкий, серый, через речку без названия, и от моста на запад тянулся прямой след колеи. Состав я не разглядел — то ли его не было, то ли он стоял в лесу.

В районе Мичуринска полоса оказалась мокрая. Накануне там прошёл дождь, и грунт был тёмный, плотный, но мягкий. Я сел первым, прокатился до конца, развернулся в углу. Захаров сел вторым, потом Гладков — Шестаков, потом остальные.

— Гладков, — окликнул я в шлемофон уже на земле, скинув одну скобу. — Слышишь меня?

— Слышу, командир, ровно.

— Машины — заправляют. Через час — дальше. Иди к местному штабу, узнай метео.

— Понял, иду в штаб, — он распрямился у своей машины.

Я слез с крыла. Местный техсостав уже подкатывал стартёр и заправщик. Их старшина — кадровый, лет тридцати пяти, с твёрдой посадкой плеч и со ссадиной на левой скуле, ещё свежей — подошёл ко мне с папкой.

— Командир первой эскадрильи сто сорок седьмого штурмового авиаполка, старший лейтенант Соколов.

— Старшина Калинин, БАО двадцать четвёртое. Перегон через нас четвёртый за неделю. Заправляем по списку, машинам — час. Запас масла — есть.

— Хорошо, спасибо за приём.

— У вас в списке восемь машин. Видим восемь. Лишних нет.

— Лишних нет, всё совпадает.

Калинин что-то отметил карандашом в папке и пошёл к моей машине первым. Я остался на краю полосы, постоял с минуту, посмотрел вдаль, на восток, куда нам предстояло идти ещё дальше — туда, где земля плоская, и нет лесов, и нет рек, кроме одной большой и тяжёлой. Я знал, что мы выйдем к ней не сегодня. Сегодня — пройдём ещё двести шестьдесят километров, и сядем на полевой грунт у Анны, на временно подготовленной полосе восьмой воздушной армии.

* * *

Аэродром у Анны открылся под крылом в три тридцать вечера четвёртого числа.

К этому часу я успел отвыкнуть от вида ровной земли. После Калининской с её перелесками и оврагами, после Мичуринска с его мокрым грунтом и сосновыми посадками по дальнему краю, после двух часов полёта над лесостепью — здесь земля под крылом была плоской на всех направлениях. Полоса лежала косо относительно ветра, по диагонали к низкому редкому посёлку с серыми крышами и пыльной центральной улицей. С восточного края полосы виднелась узкая полоса леса — то ли посадка, то ли остатки рощи. С западного — степь до горизонта, в которой одиноко стоял шест с белой тряпкой на нём; это, видимо, был ориентир для глиссады.

Я сел вторым после ведущего предыдущей пары — Гладкова, который шёл сегодня впереди по моей подсказке, потому что под Анной он бывал в сорок первом и помнил эту полосу. Захаров сел за мной. Машина шла по сухой пыли, поднимая её за хвостом длинным шлейфом; шлейф этот, тонкий и плотный, тянулся за нами метров на сорок. Это была первая встреча с южным грунтом, и она была сразу с пыли. Я знал, что эта пыль теперь будет с нами до сентября — на бортах, в фонарях, в шлемофонах, в карманах гимнастёрок.

На земле нас встретил капитан с авиационной нашивкой и с двумя бойцами при ракетнице. Капитан был немолодой, лет сорока, с обветренным лицом и с короткой светлой щетиной по нижней челюсти. Он представился по форме — комендант временного аэродрома Анна, капитан Сухоруков, БАО двести двенадцатый — и предложил пройти к капонирам, которые тут были не настоящие капониры, а просто отвалы земли в виде подковы, по краю поля. Капониры были новые, свежекопаные, и над их валами ещё стояла пыль от лопат вчерашнего и сегодняшнего дня. Запах земли был сухой, степной, с травяной нотой полыни. Эта полынь шла полосами в десяти шагах за валом, и Сухоруков, проходя мимо, негромко обронил, что её здесь много и она местная, и что ей пользуются хозяйки в Анне для отпугивания моли в шерстяных платках, а летом ещё ставят пучок в погреб от мышей. Я слушал не сразу его, а одной частью слуха. Другой частью я уже понял, что от полыни эта степь будет пахнуть всё лето, как пахнет дом, в который ты заходишь впервые, и не разглядываешь стены, а сразу узнаёшь запах хозяина. Хозяин этой полосы был полынь.

— Полк сто сорок седьмой? — уточнил Сухоруков, прикрывая ладонью глаза от солнца.

— Сто сорок седьмой, первая эскадрилья.

— Андрей Николаевич ваш командир?

— Андрей Николаевич, Трофимов.

— Он у нас будет через час. Тыловой эшелон — четвёртого ночью, через Бутурлиновку, потом сюда грузовиками. Пополнение ваше — то же.

— Хорошо, ждём, — я отёр ладонь о голенище.

— У вас на эскадрилью две землянки уже готовы. Третью копают, я её к утру отдам. Извините, что не три сразу — народу маловато, копают мои.

— Спасибо, две хватит для начала.

— Хорошо, размещайтесь, — Сухоруков повёл подбородком в сторону капониров.

Сухоруков пошёл к другим машинам. Я постоял у крыла, отёр ладонь о голенище. На голенище осталась тонкая пыль — та самая, степная, лёгкая, с травяным запахом. Я её узнал, хотя узнавать было нечего.

* * *

Бурцев, Кравцов и весь эшелон с пополнением прибыли утром пятого числа.

Эшелон выгружался в Бутурлиновке, а сюда их доставляли тремя полуторками, по партиям. Первая полуторка пришла к восьми утра — в ней были Бурцев, политработники, часть техсостава с лёгким инструментом и Прокопенко с двумя ящиками. Вторая, к десяти, — четверо молодых лётчиков моей эскадрильи, остатки техсостава и Ефремов с боеприпасами. Третья, к обеду, — Кравцов, штабной писарь и тяжёлая часть инструмента в плотно увязанных коробках.

Я встречал Прокопенко у разворотной площадки. Полуторка осела на мягком грунте, шофёр кричал что-то Прокопенко, Прокопенко не оборачиваясь поднял правую руку — «слышу, спокойно». Спрыгнул, отёр ладонь о голенище, оглядел полосу.

— Алексей Петрович, — Прокопенко спрыгнул с борта.

— Григорий Тихонович, добрались.

— Доехали, по жаре, — он отёр ладонь о голенище.

— Семёрка стоит, никто её сегодня не трогал. Я гоняюсь по утрам сам.

— Хорошо. Я к ней через час подойду.

— Не торопись, у меня тут ещё ящики разгружать.

Прокопенко не торопился. Он стоял на краю площадки, оглядывал степь, землю под колёсами, далёкую тонкую посадку у горизонта. По его лицу я не разглядел никакого выражения — это было обычное Прокопенко на новом месте, проверяющее, на каком грунте он сейчас будет работать. По грунту он остался удовлетворён. Я тоже остался удовлетворён, без проверки, по тому, что Прокопенко не стал говорить.

Из второй полуторки выгрузились молодые. Бабенко спрыгнул первым, как всегда, с твёрдой посадкой плеч. За ним Кулагин — медленнее, придерживая полу шинели от попадания в дверной паз. Кулагин на земле сразу оглянулся вокруг, как до этого глядел в день своего прибытия в Кашин — медленно, слева направо, словно меряя. Тут мерить было нечего — степь шла без границ, и Кулагин почти сразу опустил глаза. Воробьёв спрыгнул третьим, отряхнул шинель тыльной стороной ладони. Шумилов — последним, придерживая нагрудный карман левой рукой.

— Лейтенант Бабенко, — позвал я с края площадки.

— Я, товарищ старший лейтенант, — он подошёл и стал напротив, по-уставному.

— Землянка третьего звена ваша. Крайняя справа, за капонирами. Сегодня — обустраивайтесь. Завтра, в шесть, — на полосу. Кулагин, к Морозову. Воробьёв и Шумилов — к моей семёрке. Всё.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — он чуть склонил голову.

Они ушли к землянкам. Бабенко вёл, остальные шли за ним. Уход их шёл не строем, но ровно — как ходила четвёрка после первой недели в полку, привыкнув ходить вместе.

Кравцов появился к обеду, без шинели, в одной гимнастёрке — на полосе уже стояло за двадцать тепла, и шинели здесь, в Воронежской, в начале июня, по утрам ещё работали, к обеду уже мешали. Кравцов с собой принёс газету — взял у комендантского писаря. Газету он отдал мне в руки, без комментариев.

Я развернул на ходу. Сводка от третьего июня. На первой странице: «В районе северо-восточнее Харькова наши войска отбили ряд атак немцев. В районе южнее Харькова — наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами противника, нанося ему большой урон». Знакомая формулировка. Между «отбили ряд атак» и «упорные бои с превосходящими силами» — длинная неделя, в которую то, что я знал с двадцать шестого мая, окончательно стало частью сводки. На второй странице — «В районе Севастополя — продолжаются бои за город». Без «оставили». Пока ещё «продолжаются». Третий июня в Севастополе — это последние дни до начала немецкого штурма; немцы пойдут седьмого. Я знал это, и положил газету в карман гимнастёрки, не дочитав сводку до конца. Третий июня — это были новости вчерашнего дня, и нового они мне не несли. Несли они новое всем, кроме меня.

Кравцов на мою реакцию не реагировал. У него за зиму выработалась манера — газету отдать и отойти, не комментируя. Он отошёл к Бурцеву, который стоял у дальнего края полосы и разговаривал с Сухоруковым.

К вечеру пятого числа я обошёл капониры по новому периметру.

Подкова из земли была сухая, плотная, с тонким слоем пыли по верху. Внутри подковы стояли восемь машин нашей эскадрильи, на расстояниях по уставу. Семёрка стояла второй слева. У третьей подковы стояла машина Шестакова, у пятой — Гладкова, у седьмой — Морозова. У последней — Захарова. По периметру шёл часовой — не наш, БАО, в выгоревшей гимнастёрке, с винтовкой Мосина. Он у меня прошёл коротко глазами и не остановился. Это значило, что комендант его о нашем прибытии предупредил, и часовой меня узнал в лицо.

Из дальней землянки доносилась гармонь — Гладков сегодня вечером взял её и играл первый раз в Анне. Звук гармони шёл здесь иначе, чем в Кашине: в Кашине он терялся в лесу, здесь, в степи, доходил дальше. По степи звук шёл, без поглощения. «Лучинушку» я разобрал издалека.

Кожуховский нашёл меня у крайнего капонира.

— Алексей Петрович, на минуту.

— Иван Емельянович, слушаю.

— Андрей Николаевич сегодня по приёмке всего полка отчитался. Завтра — первая работа.

— Куда нас отправляют?

— Танковые колонны на дальних подступах. Района Грязи — Лиски. Подробности утром. Бомбовая нагрузка обычная, патроны полные, эрэсы по четыре.

— А истребительное прикрытие?

— Истребительное прикрытие — обещано. От четвёртого истребительного полка, пара МиГ-3.

— Обещано, — я не выделил слово, но и не выпустил.

— Обещано. На утро мы их увидим, или нет — увидим утром.

— Понял тебя, Иван Емельянович.

— И ещё, — Кожуховский шевельнул папкой. — Машины. Сегодня в дивизии устно — сказали, что серия двухместных в Куйбышеве идёт, но не сдают в части массово. Когда — не знают. На нашу очередь — не раньше середины июня. По их прикидке — позже.

— Позже середины июня.

— Позже. Я тебе так и говорю.

Он не торопился добавлять. У него не было привычки доводить до конца плохие новости — он их доносил коротко и оставлял в воздухе. Это была одна из тех его манер, которые я в зиме принял.

— Спасибо, Иван Емельянович, за сводку.

— И всё, до завтра, — он коротко прижал папку к боку и ушёл к штабной землянке. Я стоял у крайнего капонира до темноты. Степь под ветром лежала ровно. Гармонь у Гладкова в землянке замолчала и больше не играла — он, видимо, как и в Кашине, доиграл и отложил, не убрав, чтобы потом вечером сыграть ещё. По полосе медленно прошла полоса лёгкого ветра, поднявшая мелкую пыль у дальнего конца, и пыль эта на лету развернулась широким веером и осела обратно к земле.

Завтра — первая работа. По танковым колоннам на дальних подступах. Истребительное прикрытие — обещано.

Я пошёл к своей землянке. Землянка моя в Анне была без двери, только полог из плотной мешковины; в Кашине у меня была деревянная, плотно подогнанная. Полог здесь висел криво, и в зазор у косяка тянуло прохладным степным воздухом. Внутри пахло свежей землёй, мешковиной и керосином от лампы. Нары были не отёсанные, грубые, со следами топора по доскам, и поверх досок лежала только солома, без матраса; матрас приедет с тыловым обозом завтра или к концу недели. Я положил свернутую шинель в изголовье и улёгся на солому. Сквозь полог пробивалась тонкая полоса лунного света, и в этой полосе видны были крупные звуки степи — далёкий стрекот сверчка, ближний шорох ветра по сухим стеблям, ещё ближний — мерные шаги часового по периметру капониров. Я слушал эти звуки две минуты, и в эти две минуты понял, что земля под нарами не та, что в Кашине, и не та, что в Старице, и что моя голова, упершаяся в шинель, лежит теперь в Воронежской области, в посёлке Анна, в начале июня сорок второго года, и что завтра в пять — первая работа. Танковые колонны на дальних подступах. Истребительное прикрытие обещано. Утро покажет — обещано в полной мере или в неполной. Под мешковиной шевельнул сквозняк, и где-то на дальнем краю аэродрома негромко гавкнула собака — то ли деревенская из Анны, то ли пристроившаяся к БАО. Я закрыл глаза.