– Не знаю, друг мой. Директор молчит, но я всё равно подготовил свой доклад.

– Светлана?

– Александр, если вы хотите меня куда-нибудь пригласить, то для вас я всегда свободна! Если же вы о чисто бумажной работе, то свой отчёт для будущей экспозиции я закончила ещё вчера. Полностью, под ключ, пусть забирают, не жалко.

– Денисыч?

– Чё?

– У тебя есть незаконченные дела?

– Есть! Во, винишко само себя не выпьет…

– Значит, как я понимаю, мы все достаточно свободны? – мне вдруг стукнула в голову самая глупая из всех идей на свете. – Раз мы все сегодня не особенно заняты, может, нам ещё раз навестить госпожу Аванесян?

На меня уставились, как на конченого психа. Гребнева едва ли не матом, в максимально крепких выражениях объяснила мне, что я – идиот, дебил, маньяк, урод, сумасшедший, асоциальный тип, который во имя личных амбиций толкает своих товарищей на открытое преступление.

Примерно в том же ключе, хоть и несколько мягче, выразил свою точку зрения великан Земнов. Он даже покраснел от натуги, но тем не менее не орал на меня при всех. Просто сказал, что я могу быть и не прав, что надо советоваться с товарищами, что нет смысла в экспрессивных решениях и не стоит так давить на совесть остальным сотрудникам, которые, быть может, просто хотят жить спокойной, размеренной музейной сапой…

И только мой вечно поддатый друг, хоть и демонстративно протрезвел в последние полчаса, неожиданно поднял голос против своих же старых, проверенных друзей:

– Не, а чё? Зёма прав: если мы не решим этот вопрос прям щас, то кто мы есть ва-аще? Пошли! Все пошли, как эта там была… сказано классиком: «Сука я непотребная или на чё-то права имею?!» Если не тощно цитирую, отпардоньте меня…

Древние греки сказали бы: Non progredi estregerdi![15] И хоть я произнёс это мысленно, но мне на минуточку показалось, что каждый из нашей музейной братвы согласно кивнул. Допустим, даже это действительно и так, но Светлана требовательно протянула руку к Герману, а тот безоговорочно передал ей маленький сотовый телефон. Как я понял из короткого разговора, она вызывала такси. После чего, громко хлопнув в ладоши, объявила: времени на сборы нет, идём, как, во что, с чем и кто есть.

Задержался на полминуты только Диня: ему непременно-таки надо было допить свой бокал, без этого он категорически отказывался идти на общий маршрут. Кто бы чего ни думал, но нам пришлось ждать. Благо что на обычный бокал в триста грамм наш полиглот с алкоголическим стажем уважительно тратил не более трёх минут. Вино не пьют в спешке…

После чего мы, трое мужчин, дружно маршировали за золотоволосой красавицей, указывающей всем нам конкретное направление. Из сада – к калитке, из калитки – по прямой к знакомому «рено», где нас приветствовал столь же знакомый всем горбоносый водитель:

– Ай, сколько родных лиц?! Афродиточка, я весь скучал, э-э! Герман, уважуха, такие мышцы, ты на колёсах, на анаболиках или протеине? Диня! Трезвый? Глазам своим не верю, что ты со мной делаешь, а? Грин! Александр Грин! Садись вперёд, со мной садись, я тебя папой называть буду, хочешь? Нет? Почему сразу нет, папа Саша?

В общем, мне пришлось отбиваться за всех, а когда мы уже подъезжали к особняку госпожи Аванесян, наш водила Арсен дважды пытался свернуть не в ту сторону, отправляя нашу компанию на дегустацию шампанского в Золотую балку или же на развлечения в мотоциклетном парке небезызвестного Залдостанова (Хирурга).

Пришлось, буквально вырывая руль, требовать от болтливого таксиста, чтобы он доставил нас именно к чёрному особняку Гекаты. В какой-то момент мне показалось, что само это имя воспринимается им как символ реальной опасности, куда точно ехать не надо. Но все мы были категорично неумолимы!

И да, разумеется, ворота во двор были закрыты, но стоило мне пару раз стукнуть по чугунным створкам, как они послушно распахнулись. А не это ли мне в прошлом обещала сама хозяйка данного поместья? «Приходите по-соседски» – так, кажется, да? Ну вот я и пришёл. Пропустите со всеми моими друзьями или как?

Отдаю должное Гекате, или госпоже Аванесян, нам не пришлось ждать ответа долго. Практически в ту же минуту створки ворот беззвучно откатились в стороны, и вся наша банда в четыре личности шагнула во двор. Это было откровенно и совершенно безопасно, потому что на этот раз ни одна лигурийская псина не обернулась в наш адрес.

Все собаки дружно сидели в выразительных позах по углам и ни разу не скалили зубы, приветствуя нашу компанию. В прошлый раз, как вы помните, всё было совсем иначе. Но мы справились. А сейчас подозрительное дружелюбие хозяйки особняка могло выйти нам боком…

Когда мы поднялись по ступеням и встали перед столь же готическими чёрными дверями, я оказался ближе всех, чтобы трижды постучать в них кулаком. Безответно, но тем не менее. В том смысле, что нам никто не ответил, но они также бесшумно отворились. Нас ждут? Какая честь…

Конечно, нас ждали, кто бы сомневался?

– Александр, я рада вас видеть, – в самом начале тёмной картинной галереи стояла босая черноволосая девушка в облегающем платье из чёрного струящегося шёлка. Её лицо было бледным, губы алыми, а цвет глаз переливался от багрово-кофейного до ультрамаринового с оттенками краплака. – Остальных я не звала, но хоть их имена мне знакомы. Если они с вами, то пусть пройдут.

Гребнева гневно покраснела и уже открыла было ротик, как Земнов быстро запечатал его ладонью и вежливым кивком предложил мне идти вперёд. Денисыч, как всегда, замыкал тылы и, кажется, успел-таки приложиться к амфоре в сумке. Меж тем Геката бесцеремонно взяла меня под руку, подводя к одной из картин.

– Приобрела буквально вчера. Посмотрите, как вам?

Мне пришлось дважды протереть глаза: неужели это настоящий Ван Гог? Без специальной экспертизы, конечно, трудно сказать наверняка, но характерные мозаичные мазки, плотно формирующие свет и тени, яростная экспрессия, чистые краски и нервная подпись в углу уверенно подтверждали авторство этой работы.

– Ваше мнение?

– Похоже, это одна из ранних версий «Звёздной ночи». Невероятно, как вы её достали?

– Прислали из Бельгии, туда она попала из Германии, в Германию – из Франции. Правнуки продавали коллекцию деда. Он был врачом.

– В своё время Ван Гог лечился в психиатрической клинике на юге Франции. В качестве терапии ему разрешали рисовать, но после смерти художника больше двух десятков его холстов таинственным образом исчезли. Возможно, вам повезло стать обладательницей неизвестной картины одного из величайших художников двадцатого века.

– Но вы бы ещё проконсультировались у специалистов?

– Да, это никогда не помешает.

– Я воспользуюсь вашим советом, – улыбнулась девушка и жестом пригласила всех нас к пылающему камину. – Прошу садиться, раз уж пришли.

На этот раз резные деревянные кресла с подлокотниками в виде львиных лап были заранее расставлены на пятерых гостей. Но нас же четверо? Госпожа Аванесян опустилась на свой трон, мы тоже расселись, но получается, что одно кресло в дальнем углу пустовало. Некоторое время все молчали, Гребнева кусала губы, великан Герман сжимал и разжимал кулаки, Диня внаглую пил, уже ни от кого особо не пря-чась.

Как я понимаю, всю ответственность за проведение переговоров наша музейная команда перекинула на мои плечи. Типа раз я так задружился с хозяйкой дома, значит, у меня есть преференции? Но на этот раз Геката, решив оставить себе один облик, начала разговор сама:

– Я прекрасно понимаю, ради чего вы пришли. Но ещё в прошлый раз откровенно сказала вам, что не выдаю имена тех, с кем работаю. – Девушка победно выпрямила спину, откинула волосы назад и неожиданно подмигнула мне. – Но сегодня особенная ночь. И кое-кто захотел встретиться с вами именно здесь, под моим кровом и защитой.

Из темноты коридора раздались мягкие шаги с лёгким постукиванием когтей по каменным плитам пола. Первыми на лимонный свет каминного огня вышли два чёрных добермана с высокомерно задранными носами и оранжевыми бровями. Я на автомате приветливо помахал им рукой, но они в мою сторону даже косого взгляда не бросили, молча заняв позиции у пустующего пятого кресла. Делать ставки на то, для кого оно было предназначено, казалось уже неинтересным…

– Всем доброй ночи, – Мила Эдуардовна совершенно бесшумно вышла из того же коридора, усевшись в кресло в позе Шэрон Стоун, нога на ногу.

– Дорогая, у неё получилось!

– Я и не сомневалась, это ты у нас вечно недооцениваешь женский ум.

– Они пришли, пришли сами и именно в эту ночь, когда Королева выпускает Тени на охоту! Надеюсь, они достаточно оголодали с прошлогоднего Полнолуния.

– Уверяю тебя, они всегда голодны!

– Значит, Геката гениально провела эту игру!

– Она восхитительна!

– Она просто шикарна!

– А вот сейчас не поняла…

– Но, милая?

– Итак, я сказала ей комплимент, ты сказал. Недостаточно? С чего вдруг ты полез восторгаться её деяниями в третий раз?!

– Вот не надо. Не начинай. Не поднимай скандал на пустом месте.

– Да неужели? Вот прямо-таки на пустом, да? Смотри мне в глаз!

– В какой?

– В мой!

– На! На, смотри, ты не увидишь там ничего, кроме честности, верности и любви!

– Допустим…

– Милая, твоя ревность иногда пересекает все разумные границы.

– Ой вэй! Кто бы говорил? А я не оправдывалась из-за твоих левых фантазий на правом берегу Южной Америки?! Помнится, тогда кто-то обвинил меня в том, что я специально спала с Колумбом, исправив его маршрут так, чтоб пальма первенства была отдана Америго Веспуччи!

– Нет.

– Да.

– Нет, сколько я помню, мы всегда базировались в Крыму.

– Серьёзно? И продажа Аляски прошла мимо нас? И война за Северный морской путь? И Архангельск тебе ни о чём не говорит, и Каспийский раздел Персии, да?

– Ну, допустим, всё это было! Мы проиграли. Допустим, и что?

– Вот тут я не спорю, дорогой. Главное для нас сейчас – это Крым…

…Сестра шефа была одета в один из столь любимых ею брючных костюмов, на этот раз тёмно-изумрудного цвета, с голубой сорочкой и туфлями в тон. Тонкие серебряные браслеты на запястьях, невесомые серьги в виде перьев с синей бусиной. Поза расслаблена, на губах блуждающая полуулыбка, в глазах – ни злорадства, ни страха.

– Стерва, – всего лишь прошептала наша специалистка по росписи греческих ваз, но в наступившей тишине одно это слово произвело эффект рухнувшей бетонной плиты.

В ту же секунду резные поручни дубовых кресел ожили, накрепко обхватив всех наших. Разорвать захват львиных лап не получилось даже у Германа, хотя стоило ему напрячь стальные мышцы, как Геката выразительно погрозила ему пальчиком, указывая взглядом куда-то вверх. Великан быстро глянул и опустил голову, признавая своё поражение.

Я тоже посмотрел туда и едва не вздрогнул: под потолком едва заметно покачивались десятки заточенных мечей, похожих на римские гладиусы, которые, в свою очередь, произошли от мечей защитников Пиренейского полуострова. Казалось, хозяйке дома до-статочно топнуть ножкой и смертоносное железо сорвётся вниз! Разумеется, сама она оставалась в безопасной зоне, как и Мила с двумя доберманами.

– Александр, вы хотели что-то спросить у моей гостьи?

– Я х-тел, – неожиданно влез Диня, облизывая пересохшие губы. – М-можна захват щуть-щуть ослабить, я б-бутылку перехвачу и как дам э-т м-рзавке па башке…

Геката слегка улыбнулась, но оба пса на мгновение показали болтуну белоснежные клыки. Этого было достаточно, чтобы наш полиглот заткнулся, пытаясь зубами вытащить пробку. Получалось не очень, но он старался. Хозяйка дома меж тем снова обернулась ко мне:

– Итак, вы пришли. Дважды. Оба раза без приглашения. Я слишком хорошо знаю ваших товарищей, чтобы рисковать без необходимости, но вы, Александр, можете вернуться в музей.

Могучие львиные лапы вновь стали обычными подлокотниками кресла, а я обрёл свободу. Совершенно не понимая, как ей распорядиться. Но от меня явно ждали хотя бы слов, если уж не действий. Я растёр предплечья и, не вставая, слегка поклонился госпоже Аванесян:

– Вы прекрасно понимаете, что я не уйду один. И никого не оставлю здесь. Но, поверьте, никто из нас не собирался причинять вам вред…

– Да неужели?

Земнов, Гребнева и Денисыч в едином порыве стыд-ливо опустили глаза. Мне тоже стало как-то неудобно. Видимо, потому, что чего-то я не знал или не во всё меня посвятили более опытные музейные сотруднички. Но бросать своих даже в этом случае всё равно казалось неправильным.

– Я могу поговорить с Милой Эдуардовной?

– Почему нет? Пока вы сидите в кресле, то вольны спрашивать её о чём угодно, но она сама решает, отвечать вам или нет. Я не могу никого заставить.

Что ж, это было справедливо. Если кому-то кажется, что достаточно пристыдить человека, совершившего плохой поступок, как он разревётся и раскается, так вот мой жизненный опыт показывает, что это прокатывает лишь с детишками до пяти-шести лет, и то не всегда.

Мои мелкие сестрицы врали мне в лицо с четырёх лет – дружно, искренне, самоуверенно – и не испытывали ни малейшего раскаяния после полного разоблачения с припиранием к стенке. «Ой, подумаешь… ну, прости, прости!» – как правило, это всё, на что я мог рассчитывать, не более. Что уж говорить о взрослом человеке…

– Я могу спросить, зачем вы это сделали?

– А-а знаете, да, – задумчиво протянула Мила, покусывая нижнюю губу. – Если речь о золотой струне, то причина проста: этот раритет необходимо использовать, он обладает огромной разрушительной силой. Мы могли бы единовременно избавиться от многих тайных и явных врагов, но мой братец просто убрал бы его под стекло. Я его не осуждаю, он не охотник и не воин по сути своей. Его задача по жизни – дарить свет просвещения всему живому! Вам самому не кажется подобная позиция несколько либеральной и соглашательской?