Вот тут он меня поймал. Что там на дне?! Да что угодно! Камни, песок, ракушки…

Всё-таки нас учили разбираться в том, что конкретно изображено на картине или рисунке, обязывали знать причины и поводы, из-за которых то или иное произведение искусства создано именно таким, а не иным. В конце концов, иногда даже тому, что «хотел сказать автор». Но не более!

История искусств – достаточно точная наука. В ней может изменяться оценка, например, греки и римляне восхищались культом человеческого тела, а в мрачное Средневековье эти скульптуры варварски разбивались церковниками как символы язычества и греха.

До начала двадцатого века женщинам на картинах запрещалось рисовать волосы в неподобающих местах. Революционные матросы выкалывали штыками глаза царя Николая на портретах Валентина Серова: «Смотрит, собака, будто живой!» Много чего страшного диктовали политика, вера и общественное мнение. Но всё это можно и нужно учить! А как знать то, чего нет в книгах? Каким образом…

– Минуту, – опомнился я, когда поникший Феоктист Эдуардович уже убирал бутылку обратно. – «Прощание с морем». Прощание! Что люди, приехавшие на море, делают на прощание? Кидают монетку! Допустим, и Александр Сергеевич тоже мог бы…

Мореманов впервые улыбнулся, хмыкнул и выложил из кармана медный царский пятак.

– А он выиграл, – второй раз и теми же словами похвалили меня.

– Грин, спасибо и вы свободны, – важно кивнул мне директор, довольный, как сибирский кот, угнавший с молокозавода цистерну сметаны. – Нам удалось отстоять честь «Херсонеса», в очередной раз подтвердив наши права на сокровища «Дочери Посейдона», которые кое-кто, не будем указывать пальцем, вновь пытался зажилить…

– Это действительно та самая монета, которую Пушкин бросил в море, – не обращая ровно никакого внимания на речи моего шефа, бородатый Батька встал и протянул мне пятак. – Он не был богат, такие поэты редко швыряются золотом или серебром. Но возьми это на память. Я умею проигрывать.

Разумеется, отказываться было глупо. Я поблагодарил, взял и зажал монету в кулаке. Уточнил, есть ли ещё ко мне вопросы, и, получив ответ: «Спасибо, больше ничего», откланялся.

– Будут проблемы – брось пятак в море! Чем смогу, помогу, – донеслось мне вслед через дверь.

Кстати, не уверен, действительно ли кто-то это сказал или мой мозг сам на эйфории решил продолжать упоительные морские сказки. Рисковать блужданиями не улыбалось ни разу, поэтому считалочка мне в помощь, и вот за поворотом знакомый коридор наших комнат с открытым выходом в сад. Там я застал одного лишь усталого Земнова, сидящего за ноутбуком. Светлана уже ушла к себе, у неё полно бумажной работы, а где шляется Денисыч, никогда не знает никто, даже он сам.

– Покажи, – по ходу моего рассказа сразу заинтересовался великан. Пятак на его ладони выглядел как копейка на лопате. – Что ж, это оригинал, тут не поспоришь. Судя по состоянию монеты, она долгие годы пролежала в морской воде, подвергалась щадящей чистке и в целом выглядит достойно. На антикварных торгах можно получить несколько тысяч рублей. И ровно вдвое больше тысяч в евро, если ты докажешь, что она принадлежала именно Пушкину.

– Вряд ли это возможно…

– Вряд ли, – согласился Герман. – Друг мой, я бы посоветовал тебе сохранить этот пятак как память. И что там на прощанье тебе послышалось?

– Брось его в море – помогу, чем смогу, – повторил я. – Но ни за что не ручаюсь, мало ли…

– Тем более сохрани, – уверенно повёл бровями наш специалист по металлам и мрамору. – У нас здесь хорошая зарплата, плюс премии, мы не платим за еду и кров. Ты не беден. Не продавай эту вещицу.

Я согласился. Хотя, если честно, и не собирался ни разу. У меня ещё никогда не было собственной антикварной монеты девятнадцатого века, а уж тем более, возможно, принадлежавшей великому русскому поэту. Как говорили древние, а с ними особо не поспоришь, аlterutrum[13].

Пока мой здоровенный друг продолжал рассуждать о тонкостях в диагностике и оценке самых простеньких монет, начиная с древнегреческого серебра и вплоть до золотых червонцев советской власти, я, несколько подутомившись поднимающейся жарой, вдруг поймал себя на том, что, кажется, начинаю засыпать прямо за столом. Ну то есть мы продолжали беседу, а тем не менее…

Наш сад начала затапливать вода. Все выбежали из помещения наружу. Директор кричал в голос и куда-то исчез. Гребнева вышла из своей комнаты по колено в воде, задрав подол едва ли не до подбородка и коленом толкая впереди себя надувную лодку.

Я кинулся ей на помощь, но сзади на моих плечах повис верещащий Денисыч. Скинуть его не было никакой возможности, пришлось тащить на себе. Герман что-то кричал, но его голос тонул в грохоте волн, разбивающихся об ограду нашего сада.

Мне удалось помочь Светлане влезть в лодку. Мимо проплыли два довольных собой добермана, брызгаясь и фыркая, как два чёрно-оранжевых дельфина. Вот уж кто-кто, а эта парочка явно наслаждалась потопом. Причём их хозяйки нигде видно не было, но наверняка Мила Эдуардовна уже летела отсюда куда подальше на голубом вертолёте МЧС.

Вода поднималась…

Денисыч кричал мне прямо в ухо:

– Бро, ты чё?! Чё с тобой, зёма? Саня, я тут, тут, вернись, мы тонем, мы…

Собственно, эти вопли и бесцеремонные пинки локтем в бок вернули меня в реальность.

– …мы тебя одного ждём! Светка нервничает, злая вся. Скажи ей, что я тебя не поил! Ты сам устал, такое бывает. Чё сразу я виноват?

– Александр, что с вами? Вы спали как убитый!

– Нормально он спал. Я старался не стучать клавишами, каждый человек имеет право на отдых и сон в неожиданном месте. Тем более что по монете мы всё решили.

Когда я открыл глаза, на меня с нескрываемым волнением и заботой смотрели три пары глаз. Одни суровые, другие любящие, третьи мутноватые от винишка. Значит, всё в порядке, я дома, в родном ЧВК «Херсонес». Как же хорошо-то, а…

– Это наш шанс! Наш шанс!

– Чуть спокойнее, дорогой, ты слишком сжимаешь мне руку.

– Я на эмоциях, прости! Но ты должна понять…

– Да, да, конечно, говори.

– Если струну взяла Геката, а мы знаем, что она у неё, то нам нельзя оставаться пассивными наблюдателями!

– Ты меня интригуешь…

– Мы можем переломить ход истории!

– Действительно?

– Нам нужно лишь выбрать момент, когда они с Гекатой окончательно уничтожат друг друга.

– Ты так думаешь?

– Ну или хотя бы ослабят. Это единственная возможность забрать золотую струну Орфея себе!

– Как интересно…

– Да! Кто пойдёт со стороны музея? Одна капризная стерва, один пьяница и всего один настоящий боец. Искусствовед не в счёт, им решено пожертвовать первым, мы это обсуждали. Так вот, что в свою очередь может выставить госпожа Ночь?

– Ты у меня спрашиваешь?

– Нет, просто объясняю. Итак, с её стороны – десяток лигурийских псов и, собственно, всё. Ох, ну, может, ещё пара оборотней.

– А она сама?

– Геката? Я тебя умоляю, когда она в последний раз участвовала в битвах?!

– Я на это и намекаю.

– В смысле?

– В прямом, идиот! Она ни разу не воевала, потому что на всей этой грёбаной планете нет и не было никого, кто посмел бы бросить ей вызов. Дошло?!

Если вы думаете, что всем в музее заправляет директор или заведующий, то вы не знаете самой психологии людей, помешанных на культуре. Не в смысле культуры речи – разумеется, музейщики не разговаривают, как гопники, и не употребляют мат. Но да, бывает всякое и в зависимости от ситуации. Я о другом: о культуре в целом как единого симбиоза образования, начитанности, веры, энтузиазма и самопожертвования.

Допустим, в Великую Отечественную репрессированные казаки с риском для жизни угоняли самых лучших лошадей в горы, спасая генофонд породы. С той же Массандры редчайшие бутылки вина перевозили в Среднюю Азию на пароходах под бомбёжками. Ленинградцы закапывали в землю бесценные скульптуры Петергофа. В оккупированном Киеве прятали по чердакам золочёные иконы Лавры и Владимирского собора. Люди боролись за сохранение культовых предметов, в какой бы форме она ни выражалась.

Быть может, я несколько косноязычен, но поскольку именно в нашем музее таких упёртых психов – ровно ВСЕ, то заговор против Гекаты продолжился уже за ужином, когда солнце начало скатываться к линии горизонта. Председательствовала Гребнева, как самая ярая противница любой начальственной диктатуры. Анархия – её второе имя!

– Так вот, – начала она, – золотая нить – уникальный экспонат, значение которого трудно переоценить. Его добыли мы! В этом смысле…

Я и Денисыч смущённо прокашлялись.

– Мальчики, говоря «мы», я, разумеется, имею в ви-ду двух наших отчаянных сотрудников, которые сумели победить систему. Они неофициально сделали то, чего невозможно было добиться любыми иными путями. Никто и никогда не дал бы нам разрешение сверлить бюст Шаляпина с его же авторской подписью. Но ведь главное – результат!

Герман, будучи в самоназначенной роли оппонента, многозначительно хмыкнул, уточнив, что он таки получил прямое указание начальства на операцию по извлечению нити, так что закона о сохранении культурных ценностей не нарушал и лично с него взятки гладки. Пришлось согласиться, тут он прав.

– Но к чему я веду, – выпив глоток воды, продолжила золотоволосая Афродита. – У нас украли наше! А это недопустимо! И если есть хотя бы малейший повод подозревать Гекату Аванесян…

Последнее слово, то есть фамилия, кажется, было сказано именно для меня. Ну, я так понял.

– …то возникает вопрос: должны ли мы принимать меры, определённые законодательством Российской Федерации, писать жалобы, вызывать полицию, вовлекать прессу, обращаться к крымским депутатам, коллективному Западу, взывать к патриотам и либеральной общественности, что, может, и сработает лет через пять-шесть, или… просто пойти и вежливо спросить?

Честно говоря, я никогда не думал, что блондинки способны вот так чётко выражаться. Наша скромная специалистка по росписи древних ваз чёрным и красным вела разговор не хуже Марии Захаровой. Хотя вроде та тоже блондинка? Если не крашеная. Но суть не в этом, а в том, что против «пойти и вежливо спросить» ни у кого веских аргументов не нашлось.

Даже Сосо, который был предан директору как пёс и называл Феоктиста Эдуардовича не иначе как «богом», и тот, слушая нас, одобрительно кивал головой. Диня предложил тост по этому поводу, но его не поддержали: на подобные встречи лучше ехать трезвыми.

Такси вызывал я, никакого оружия или хоть чего-то на него похожего мы не брали. Через семь минут пришла старенькая «Волга», широкоплечий Герман с трудом влез на переднее сиденье, а мы трое с комфортом уместились сзади. Кататься по вечернему Севастополю было одно удовольствие, и, даже стоя пару раз в коротких пробках, я наслаждался видами города. Сложного, запутанного, эклектичного, как в культурном, так и в архитектурном плане, но совершенно незабываемого с первого же дня приезда…

Уже выбравшись на трассу Севастополь—Ялта, все немножечко напряглись. Потому что одно дело сидеть у себя в саду, рассуждая под винишко: «Твари мы дрожащие или право имеем…», но совсем другое – видеть вдали чёрный особняк, ещё более мрачный в подступающих сумерках, и понимать, что вот именно туда мы сейчас и лезем, к тигру в пасть, с головой и пятками.

Наш полиглот, грозно икая, на минуточку даже попытался требовать разворота такси и храброго отступления домой, но Светлана дала ему подзатыльник, так что он быстренько успокоился. Хотя, признаю, когда, расплатившись по карте, все мы вышли из машины и встали перед литыми чугунными воротами, никто из нас не знал, с чего начинать. Собраться-то мы собрались, но куда двигаться дальше?

Светлана объявила, что она – хрупкая девушка, не имеющая ни малейшего опыта в осаде крепостей, и, быть может, уже мы, как мужчины, сделаем хоть что-то полезное? Денисыч в свою очередь заявил, что добровольно нипочём в этот дом не сунется. У него на эту тему весьма плохие воспоминания. Что верно, то верно.

Наш великан сурово сдвинул брови, набычился и прямо сказал, что готов вынести эти ворота отсюда и в Тартар, но не привык нападать первым. Он защитник, а не агрессор. Если уж ломать вражеские стены, то с гарантией, что там прячется именно враг, а не запуганная вторжением возрастная женщина. Иначе забодаешься извиняться.

Ну и какие варианты оставались мне? Я трижды имел честь быть знакомым с госпожой Аванесян, но не могу сказать, что мы прямо-таки друзья, хотя, помнится, она приглашала заходить. Но, возможно, и не приглашала, а просто я выдаю желаемое за действительное? Не помню, короче, однако же…

Ситуация разрешилась сама собой. Ворота просто открылись, без зловещего скрипа и стонов, таким образом приглашая нас войти внутрь. И, поверьте, это было то самое предложение – в стиле дона Карлеоне, – от которого невозможно отказаться. Мы даже не пытались. Ну, как мы…

Гребнева притопнула каблучком и решительно пошла вперёд, а нам троим не оставалось ничего иного, кроме как следовать за ней в арьергарде. Первым пошёл я, за мной – Земнов, волочащий упирающегося Диню. В конце концов он его просто перекинул себе на плечо и нёс, как охотник лань. И проще, и быстрее, и без скандалов.

Примерно в такой последовательности мы вошли во внутренний двор, и чёрные створки ворот беззвучно слиплись за нашими спинами. Именно так: они слились в единую, неделимую плиту, напрочь отрезая нам саму возможность отступления. Так мы точно знали, на что шли!

Спросить было не у кого, потому что из синих теней быстро наступающих сумерек вдруг начали выползать поджарые остромордые псы. Короткая шерсть, горящие красным глаза, напряжённые мышцы и слабо сдерживаемый рык. Древняя лигурийская порода, сейчас уже нигде не встречается. Надеюсь, к счастью…