– В общем, я прошу вас быть несколько осмотрительнее и не так легко поддаваться на все затеи наших маргиналов. К коим, кстати, я отношу и свою милую сестрицу. Периодами её накрывает точно так же, как и всех нас. Просто ничего не принимайте на веру! Спрашивайте, уточняйте, требуйте деталей, договорились?

– Вы сказали «как и всех нас», то есть и вас тоже?

– А чем я хуже остальных?

Как водится, на этой оптимистичной ноте все задушевные разговоры и были традиционно закончены. Я покинул кабинет шефа, когда Феоктист Эдуардович потянулся за второй бутылкой красной Агоры. Всё-таки при широком вкусовом разнообразии он отдавал предпочтение именно этим винам завода Фотисаль. Мне было нетрудно это проверить по интернету. Я даже на минуточку подумал, а не спонсирует ли завод наш музей? Но нет, эта винная любовь была искренней, от души и, кажется, абсолютно не взаимной…

По выходу мне вдруг стукнуло в висок, что мы так и не поговорили с ним о реальном участии госпожи Аванесян в возможной краже золотой струны. А ведь по факту именно с этого всё и началось: угнетённость Германа, призыв Гребневой, подначки Денисыча и прочее, прочее, прочее. Увы…

В том смысле, что, когда меня накрывают мысли о неразрешённых вопросах, я ухожу слишком глубоко в себя, чтобы реально смотреть по сторонам. Прямо как сейчас. Вот и куда я забрёл, спросите вы меня? В непонятный коридор, в левые тоннели, где прямо на полу сидел полуголый старик с опущенным взглядом, завёрнутый в простыню и перебирающий куриные перья…

– Извините, я, видимо, попал не туда.

– Куда же ты стремился, сын мой? Я ждал тебя, Икар… Ждал долгими, бессонными ночами и днями, что без радости встречал, на солнечный восход взирая безучастно. Что солнце мне, коль сын мой не со мной? Какая радость в вечности светила, когда родная кровь, мой мальчик, мой Икар, ушёл туда, откуда нет возврата…

Я сразу понял, что пенсионер опасно перечитал мифы Древней Греции. Возможно, это был какой-нибудь учёный или профессор, он явно производил впечатление весьма образованного человека, но совершенно раздавленного жизнью. У нас в Екатеринбурге преподавал некий учитель рисования, потерявший в автомобильной аварии жену. Так вот, у него был точно такой же затравленный взгляд, словно он ищет её везде, а кто-то целенаправленно прячет от него любимую женщину в сейфе…

– Простите, я не он. Я не Икар, хоть имя сына вашего известно повсеместно, – мне пришлось также перейти на гекзаметр, медленно отступая.

– Но как же так? Ведь я же слышу голос, шаги, дыхание, и ты не можешь лгать. Скажи отцу в лицо, скажи ещё и снова, ты не Икар? – он поднял на меня невидящие глаза.

Они были совершенно белые. Старик ослеп от слёз. У меня перехватило горло, но я как-то нашёл в себе силы ответить:

– О нет. Я не приемлю чужого имени. Пусть крылья славы всё так же обойдут меня, но вашего внимания я не стою. Я не Икар.

Он встал и шагнул ко мне, протягивая вперёд чуть дрожащие руки. Мне хватило ума не дёргаться и не вырываться, когда его чуткие пальцы осторожно касались моего лица. Старик убедился и отступил, повесив голову:

– Благодарю тебя, о незнакомец, за то лишь, что чужим ты именем прикрыться не посмел. Такой поступок вправду благороден. Не верь богам, иди своей дорогой, а мне позволь оплакать единственного сына, чья гордыня нас жёстко разлучила в небесах. Ведь, вырвавшись из плена, мы оба быть свободными могли бы, стать словно птицы! Но он желал, как юноша, высот… И солнце в высоте… его же погубило! Оставив мне лишь перья белых крыл…

Я очень медленно отступал шаг за шагом по коридору назад, стараясь по возможности быть бесшумным. Впрочем, вряд ли это могло бы обмануть слепца. Он всё отлично слышал, но тем не менее ни разу больше не обернулся в мою сторону. Он уже знал, что я не его сын…

– Я не понял, так они идут?

– Не спеши, не напрягайся, успокойся…

– Но они идут в атаку на особняк Гекаты или нет?

– Милый, какая тебе разница? Допустим, идут и что? Только лишние нервы…

– Погоди, если они идут, то она должна организовать сопротивление, так? Их четверо, она одна, собаки не в счёт, короче, там будет бойня!

– Не будет.

– Не понял.

– Они не пойдут.

– Почему?

– Потому что, блин, они не идиоты! Так тебе понятнее?

– Относительно… И незачем на меня кричать.

– Извини, дорогой…

– Но хотя бы Грина они отправят, чтоб он сдох?!

– Не уверена. Этот искусствовед весьма ценен для «Херсонеса». Не думаю, что они готовы затыкать им все дыры.

– Да он же просто человек! Таких полно повсюду, с чего бы им его беречь?

– Даже не знаю. Может, потому, что он везучий?

– Иногда мне кажется, что ты на его стороне.

– Допустим. Ну и что такого?

– Как?! Ты на стороне нашего врага и ещё задаёшь уточняющие вопросы?

– Дорогой, мысленно подчеркни это слово – «уточняющие»…

– И что?

– И то.

– Ты готова стать на сторону победителя?

– А какой тогда смысл участия в войне?

– Ты бесчестна!

– Да! Накажи меня за это…

– Вот тебе! Вот! И ещё?

– О да! И ещё…

…В сад меня вывела скороговорка про ниточку Ариадны. Сердце всё ещё усиленно колотилось, хотя я прекрасно отдавал себе отчёт, что в нашем здании снимают комнаты не только мастеровые, кузнецы, бизнесмены, но и ветеринары или врачи, которые следят за своими пациентами. Пусть не всегда удачно, но тем не менее.

В саду никого не было, поэтому я развернулся и отправился к себе. Моя комната также оказалась пуста, вечно претендующий на неё полиглот с бесконечным алкогольным стажем шлялся неизвестно где, поэтому я имел возможность расслабиться, сесть за колченогий столик и, отправив директору старые рисунки, приступить к новым. Но на самом деле меня отвлекли звуковые послания от сестрёнок. Раньше они писали короткие эсэмэски, но сегодня решили сменить стиль:

«Аря-ря! Вот ты и попался, мы тебя любим!»

«Мы на связи!»

«Мама запретила тебя беспокоить, но ты же не против?»

«Да? Да?! Да!»

«Не думай, мы скопили деньги! Уже шестьсот двадцать три рубля…»

«Всё, что папа давал на мороженое!»

«А можно поселиться у тебя?»

«Мы маленькие, уместимся на одной кровати, валетом… по-жалуй-ста!»

Разумеется, я ответил, что без разрешения родителей ничего не получится. А уж лететь несовершеннолетним без сопровождения взрослых аж с Урала на самый юг России, на Крымский полуостров, вообще невозможно. Но на этом беседа не закончилась.

«А если мы все рисунки голой Светки маме покажем?»

Вот же мелкие шантажистки…

«Ну и ладно. Они уже у папы есть. Мог бы сразу сказать, чё ты, как этот…»

На данном размытом вопросе я предпочёл прервать наше высокое родственное общение. Просто потому, что близняшки иногда успешно переходят границы и их нужно ставить на место твёрдой рукой старшего брата. Это не всегда работает, поскольку их двое, а я один, но хотя бы пытаться стоит. Иначе эта парочка на раз меняет и путает берега.

Потом я ещё успел порисовать. Это своеобразный релакс для тех, кто не зарабатывает тысячи с каждого листа, а просто наслаждается самим процессом. В Японии считается, что ежедневное рисование кистью хоть иероглифов, хоть природы, хоть городской суеты в Токио равноценно не дает человеческому мозгу впасть в старческую деменцию.

И где та Япония? В десятке ведущих стран по комфорту и удобству жизни.

Не знаю, почему наше министерство образования так игнорирует уроки изобразительного искусства? По факту сейчас в школах рисование может вести кто угодно – хоть химик, хоть физрук, хоть сторож, – совершенно не обязательно самому уметь рисовать. Ты лишь обозначь детишкам тему: «Изображаем природу», а дальше лови мух до конца урока.

Это позор, господа педагоги! Рисование – важнейший предмет, реализующий способность человека к самостоятельному мышлению и реализации фантазии! Вспомните рисунки Леонардо да Винчи, бывшего не только художником, но и величайшим учёным своего времени! Может, Европе просто не нужны умные люди, именно поэтому рисование везде и гнобят? Судите сами…

Сколько я помню реформ образования, ни одна из них не касалась изобразительного искусства с точки зрения привлечения в школы выпускников художественных училищ. Чиновникам вполне хватало педагогического института! Хотя, положа руку на сердце, скажите, там точно учат рисовать? Так вот, чтоб вы знали, – нет!

Там учат ПРЕПОДАВАТЬ! А это совсем не то что быть художником. Уж простите, наболело! Физкультура, труды, рисование, танцы, пение – в сравнении с алгеброй, химией, биологией, физикой, иностранными языками – все сироты учебного процесса. По ним не сдают экзамены, они считаются ненужными и бесполезными в жизни. Хотя тем же молодым разносчикам пиццы физкультура пригодится гораздо больше алгебры или ботаники…

А ведь если задуматься, то именно эти «бесполезные» предметы являлись гордостью дореволюционных офицерских классов. Правда, туда ещё стоило бы добавить поэзию как искусство стихосложения, обязательное для каждого образованного дворянина.

Вспоминаем Толстого, Верещагина, Римского-Корсакова, Куприна, получивших военное образование, но тем не менее ставших культовыми вершинами русской культуры. Они, как никто, имели представление о реальной службе, о тяготах и лишениях, но всё равно показывали, как настоящий человек становится самим собой даже в тисках армейского мундира. Они были гениями, несмотря ни на что! Судьба-с…

…В общем, к обеду я вышел в сад вместе со всеми. Никто из нашей скромной четвёрки не игнорировал старого Сосо, расставляющего тарелки на мраморном столе. Сегодня подавали рыбу по-средиземноморски с овощами, большие турецкие маслины, крымские персики размером с кулак и белое вино. Да, то самое, что, по словам Денисыча, очень полезно в жару, разжижая кровь и способствуя поднятию иммунитета. Хотя как по мне, то проще пить обычную воду с лимоном.

Пока мы молча и не глядя друг другу в глаза расправлялись с обедом, хромоногий сторож сделал одно громкое заявление:

– Бог ждёт!

Все привстали, и даже наш деловой полиглот попытался привести себя в вертикальное положение.

– Одного Грина.

Я пожал плечами: в конце концов, если успел поесть, почему бы и не прогуляться до кабинета директора. Не помню такого случая, чтобы меня да и других вызывали без дела, просто так или от скуки. Причина есть всегда. Старик Сосо шёл на шаг впереди, хотя дорога мне и без того прекрасно известна. Читай про ниточку – не ошибёшься!

– Заходите, – раздался голос шефа, когда я постучал в дверь.

– Вызывали?

– Скорее, приглашал, – Феоктист Эдуардович подал мне руку, одновременно указывая на сидящего на стуле гостя. – Мой старый добрый друг и в чём-то даже родственник, Мореманов Пётр Павлович. Прошу любить и жаловать. А это Александр Грин, наш новый искусствовед.

– Так мы встречались, в Феодосии, – без улыбки напомнил тот, также протягивая мне широкую ладонь. – Можно просто Батька.

– Да, – кивнул я, – встречались, но представлены не были. Так чем могу быть полезен?

На этот раз высокий бородач был одет в свободный свитер и чёрные джинсы, бородатое лицо его казалось властным, тяжёлые седоватые кудри словно выкованы из нечищеного серебра, а в уголках губ блуждала насмешка.

– Александр, мы тут слегка… не сошлись во мнении с вашим уважаемым начальством. Так вот, не могли бы вы послужить арбитром в нашем споре?

– Пожалуйста, но смотря о чём речь.

– Я настаивал в разговоре, что у меня в музее лучший специалист по истории искусств за все эти годы, – торопливо пояснил шеф, – а наш гость…

– Предлагает небольшую игру, – перехватил инициативу Мореманов, разворачивая ко мне директорский ноутбук. – Взгляни, что ты можешь рассказать об этом полотне?

На экране красовалась репродукция картины «Прощание Пушкина с морем».

– Ну, не слишком много. Впрочем, эта вещь имеет свою историю, – уверенно начал я, не совсем понимая, к чему всё идёт. – Мы видим великого поэта Александра Сергеевича Пушкина на камнях, во время шторма. Пушкин был в Крыму и любил его. Якобы именно в тот момент, что изображён на картине, он сочиняет свои бессмертные строки: «Прощай, свободная стихия…» Что и послужило вариантом названия, но…

– Мы всё внимание…

– Но многие спорят, где именно находится то самое место.

– Гурзуф, – охотно подсказал наш гость. – Продолжай, парень, ты нас заинтриговал.

– Так вот, к сожалению, «Прощание с морем» часто приписывают кисти одного Репина, хотя по факту у этой картины два автора. Бушующие волны писал старый Иван Айвазовский, а достаточно молодой в те годы Илья Ефимович, как он сам выражался, лишь «намалевал Пушкина». Меж тем картина имела успех. Тем более что Айвазовский лично два или три раза пересекался с Пушкиным, а после его трагической дуэли всей семьёй помогал его вдове.

– Весьма неплохо, Грин, весьма, – ободряюще подмигнул мне шеф.

– Хотя известны ещё четыре картины самого Айвазовского, изображающего всё того же поэта на берегу моря. Но увы, они непопулярны. Всё-таки великий пейзажист не очень хорошо изображал людей. А Репин – это Репин! Он в пейзаже не очень, но человека рисовал невероятно! Не только внешность, но и саму суть души.

– Я выиграл, он всё знает! – Феоктист Эдуардович полез в ящик стола за вином.

– Погоди, братишка, – задумчиво поглаживая бороду, любитель азартных игр остановил его одним взглядом. – Всё это очень познавательно, но, может быть, просто прочитано и выучено. Теперь вопрос! Молодой человек, а способен ли ты, глядя на картину, сказать, что лежит на дне?