– В общих чертах мы проходили греческие мифы по истории искусств. Но почему он пел именно о ней?

– Ой, я тя умоляю… Антонов поёт про Анастасию Романову, да? А типа Лепс про Натали, жену Пушкина? Расторгуев про ту Верку, которая Брежнева, но Меладзе? Короче, не одну собачку Жучкой зовут. А я за чужой репертуар не отвечаю.

– Просто спросил, – поморщился я, и доберманы недовольно фыркнули, давая понять, что не фиг болтать о всякой ерунде, а надо рисовать собаченек. Вообще-то, в этом смысле с ними и не поспоришь.

Но сначала я всё-таки попытался изобразить призрак князя Льва Голицына, он произвёл на меня впечатление. Могучий, уверенный в себе, глыба, а не человек. И ещё корову Ио, но так, чтоб и тёлка, и девушка на одном листе. А уже потом лопоухого доктора, хотя, как мне кажется, он вышел слишком уж героическим. Доберманов рисовал последними, хотя они вмиг поняли, что от них требуется, и позировали очень старательно, как опытные натурщики в академии художеств.

А потом я как-то незаметно уснул, прямо сидя за столом, положив голову на руки. Оба пса грели меня с боков, удобно устроившись мордами на моих коленях. И надо признать, что в ту ночь я окунулся в самые прекрасные сны…

– Ты видел, видел?! Она сделала это!

– Дорогая, я сплю…

– Сейчас никто не спит!

– Похоже, увы, да…

– Она украла струну Орфея!

– Вот прям Она, та самая, которая произносится с большой буквы и спит под пирамидами на дне севастопольских бухт?

– Дурак! Об этом нельзя говорить вслух…

– Значит, я угадал?

– Нет, конечно! Золотую струну украла мерзавка Геката. Теперь «Херсонесу» нечего противопоставить нам, а мы остаёмся в этом городе, в своём убежище, где можем жить сколько угодно, не ограничивать себя ни в чём и больше не обязаны скитаться по всему полуострову.

– Геката?

– Да, именно она.

– Геката. Теперь без вопросительного знака.

– Милый, у тебя проблема с ушами или с логикой? Я уже сто раз сказала: да, это та самая Геката, она украла золотую струну Орфея, которая, кроме всего прочего, ещё и опасное оружие против таких, как мы, чего ещё тебе непонятно?

– Мне непонятен твой энтузиазм. Владычица Ночи всегда была себе на уме, а тут ты почему-то уверена, что она заняла нашу сторону. Что, если теперь нам нужно опасаться её угроз и она окажется куда более безжалостным противником, чем скучные сотрудники музея?

– Ты накручиваешь себя и меня.

– Ну, логика – это прежде всего мужская добродетель.

– Вот только не начинай.

– Что именно?

– Впадать в сексизм.

– И не думал даже. Просто иногда ты так доверчива. Если что-то сделал мужчина, то надо подумать, хорошо ли это для нас. Если что-то сделала женщина, то сомневаться в благости её поступков – уже преступление?

– Ты лжёшь, как лгут все мужчины!

– А вот это уже сексизм с твоей стороны.

– Даже так? Не подходи ко мне больше!

– Понял.

– Вообще не подходи!

– Ясно, ясно.

– И близко даже!

– Разумеется.

– Я сама подойду…

…Утром я проснулся на полу от холода. Но не когда бывает, что ты замёрз, а если бы кто-то грел тебя всю ночь, а потом раз – и резко перестал. Как я понимаю, просто ушли доберманы. Денисыч вовсю пользовался моей кроватью, то есть беззастенчиво дрых на ней под моим же пледом. Поскольку было ещё довольно рано, я совершил опрометчивый поступок, решив, что успею попасть в душ раньше нашей прекрасной специалистки по росписи греческой посуды. И, схватив полотенце, сунулся за дверь.

По коридору шли две обнажённые девушки, Светлана и Мила. Они обернулись ко мне с недоумёнными взглядами, пришлось быстренько извиниться и дать задний ход. Что же такое происходит? Вот только вчера они остались «поговорить», а сегодня вместе направляются в душевую? Значит ли это…

– Ну, по крайней мере, хоть как-то объясняет их взаимную ревность, странные перепады настроения и то, что дальше поцелуев ни с одной из них меня ничего не ждёт. А уж теперь и подавно гарантированно не будет.

– Ты про чё, зёма? – сонно откликнулся Денисыч, высунув нос из-под пледа.

– Там Гребнева и сестра шефа идут себе такие, безо всего…

– А, ты про душевую? Да-а, плюнь, они не лесбиянки.

– Ну, вообще-то, так если подумать, то чисто визуально…

– Чес-слово, Светка уж точно, а Милка до сих пор девственница. И её оно не парит.

Тогда получается, что и меня парить не должно. Мы ещё поболтали с полчаса, обсудив вчерашнюю тему, когда постучавший в двери Сосо напомнил про завтрак. Пять минут на общие сборы, туалет, умывание, чистку зубов – и мы уже бодрым строевым шагом маршировали в залитый утренним солнцем сад. Где, сидя на скамье, нас ожидал жутко смущённый великан Земнов с красными от стыда щеками.

– Не умеешь пить – не пей! – маленький тощий полиглот с кудрявой бородёнкой без малейшего пиетета отвесил другу звонкий подзатыльник, на чём здорово отшиб себе руку. – Больно-то как… где у меня успокоительное? Бульк-бульк-бульк… ик!

Герман на секунду вздрогнул, но не уклонился от удара, не попытался дать сдачи или хотя бы потребовать объяснений. Походу он и так прекрасно знал, чего вчера натворил. Буквально в ту же минуту в сад вошла Гребнева в коротком белом платье со скошенным подолом и молча влепила ему уже вторую оплеуху. Как я понимаю, очередь была за мной, но у меня не было ни малейшего желания присоединяться к общей экзекуции.

– Ты столь презираешь меня, что не хочешь даже ударить? – Герман окончательно повесил голову. – Мой поступок непростителен…

– Глупости, – я подал ему руку. – Еrrаrе humanum est![12]

Наш знаток древних скульптур, из чего бы они ни были сделаны, удивлённо привстал.

– Друг мой, ты великодушен, как ни один бог на свете…

– Так, давай-ка без религиозной пропаганды. Мы все здесь в курсе, что произошло. И вроде бы даже есть подозреваемые, но неужели ты сам ничего не помнишь? Кто мог проникнуть в твою комнату?

– Только лунный свет…

Я разочарованно вздохнул, а вот Гребнева с Денисычем, наоборот, напряглись, делая охотничью стойку. Ребята, это вы серьёзно? Ну, не знаю, прям вот сейчас я никому из них не верил ни на грош. Однако, похоже, для остальных сотрудников нашего ЧВК проникновение в помещение лунного луча могло казаться крайне подозрительным. Мне же хотелось каких-нибудь чуть более материальных доказательств, что ли…

– Ты никому не рассказывал о золотой нити? Кто ещё мог знать, что она была скрыта в гипсовом бюсте Шаляпина? Есть ли какие-то силы, что хотели заполучить эту струну, но не могли найти её самостоятельно, а узнав, что она в «Херсонесе», рванули сюда на всех парах?

Земнов наморщил лоб, видимо, столь простые мысли каким-то чудом даже не посещали его светлую голову. Впрочем, после недолгого размышления он таки признал, что ни с кем, кроме сотрудников музея, о золотой струне не разговаривал. Любые аккаунты в социальных сетях руководством музея не поощряются. Если подумать, то по факту даже рассылка рисунков – это лишь моя привилегия, по отдельному личному разрешению Феоктиста Эдуардовича.

Той же Гребневой, к примеру, вообще запрещено пользоваться сотовым: типа она, выпив, названивает своим бывшим. И да, Светлана при мне разок так звонила, но это были исключительные обстоятельства, в результате вернувшие нас домой, а значит, совершенно оправданные с любой стороны. У Денисыча вроде особых контактов ни с кем нет, на сайте добровольного лечения от алкоголизма он не состоит. Наш Земнов, получается, тоже если и сидит в Сети, то исключительно по делу. Других вариантов нет.

Правда, в этом случае каким образом на нашу территорию проникла госпожа Аванесян или присланные ею люди, тоже ни капли не понятно. Сторож у нас серьёзный, я бы нашему Сосо и грубить не рискнул, не то чтобы что-то там красть у него из-под носа, да и сигнализация какая-никакая, но наверняка у нас в музее есть. И она наверняка рабочая!

В общем, на этом моменте моя фантазия уже начинала давать сбой. А если представить, что ведь ещё надо было как-то зайти в комнату нашего могучего великана, обыскать её сверху донизу, чудом найти струну там, где он её спрятал, и выйти с ней же из дома, чтобы потом перелезть через ограду и уже оттуда… ох, сколько всяких сложностей!

– Получается, Герман ни в чём не виноват, кроме вчерашней пьянки, – уныло резюмировал я, когда все успокоились, перекусили и были готовы к адекватному прояснению сложившейся ситуации. – Ладно, мы с вами тут сколько бы ни шумели, ничего не изменится. Нужно ждать, что скажет наше высокое начальство.

– Ну, мы тут тоже не самый подневольный народец…

– В смысле? – я обернулся в сторону Светланы, она откровенно подмигнула мне и продолжила:

– Всем нам известно, где живёт Геката. Почему бы не прокатиться туда и просто не спросить у неё, где струна?

Мы, трое мужчин, вежливо промолчали в стол.

– Ой, в принципе я могу съездить одна. Но вдруг кто-то готов составить мне компанию?

Я и Герман подняли правую руку.

– Ещё один кто-то, видимо, боится? Цыпа, цыпа, цыпа-а…

Денисыч махом опрокинул бокал, удовлетворённо крякнул и хлопнул ладонями себя по коленям:

– Подруга, я в деле! Ик, фсе…

– Отлично, мальчики! Через пять… десять… нет, через пятнадцать минут жду вас всех прямо тут, у фонтана. Форма одежды – любая. Вот только Герман без оружия! Никаких дубин, кастетов, стрел, мечей, травматов, цепей, газовых баллончиков, электрошокеров и всего такого прочего. Диня, выдай нам хотя бы час трезвости! О нет, о чём я говорю? Александр, я вас хочу… В смысле вы – как хотите, вам можно всё, даже меня… О боги, что я несу вслух?! Сосо вызовет для нас машину. Вопросы?

– Всего один, дорогуша, – неожиданно раздалось сзади. В проходе стоял шеф, хотя время уже шло к обеду. – Гребнева, с каких это пор вы решили, что можете командовать моими сотрудниками?

– Не нравится? Пожалуйста, я пишу заявление и…

– И я охотно уволю вас по «собственному желанию», – повысив голос, обрезал Феоктист Эдуардович. – Никакой самодеятельности во вверенном мне учреждении! Каждый работает по своей специальности, никто не лезет, куда его не просят. Вам нечем заняться? У Земнова до сих пор не готов отчёт по золотому коню царя Митридата! Денисыч никак не сдаст дословный перевод всех записей на стенах и алтаре в пещере тавров! У нашей уважаемой Светланы Сергеевны уже в сентябре по плану экспозиция греческих ваз позднеэллинского периода, а монография по выставке до сих пор не у меня на столе! Грин, вы… А вы не показывали мне свои рисунки уже вторую неделю! Либо вы не рисуете, что неправда. Либо намеренно скрываете от руководства своё творчество, что вообще недопустимо…

Громко фыркнув, наша специалистка по росписи чёрным и красным метнулась к себе в комнату, едва не сбив директора по пути. Почему-то нам всем было ясно, что никуда она не уволится и никакое заявление не напишет. Герман, покорно склонив голову, молча отправился к себе. Пьяненький полиглот, достав из той же сумки с амфорами школьную тетрадку в клетку и химический карандаш, быстро начал что-то строчить прямо на общем обеденном столе.

Мне ничего не оставалось, кроме как протянуть шефу свой смартфон. Галерея была открыта, все рисунки в ней, можно листать, ничего тайного там нет.

– Перешлёте потом на почту, – сдвинув брови, отмахнулся он, – а сейчас пройдёмте в мой кабинет. Разговор будет конфиденциальным.

Он развернулся и пошёл первым, даже не оглядываясь, чтобы удостовериться, иду ли я следом. И да, разумеется, мне пришлось идти. Мы молчали всю дорогу, благо она была короткой, так что в мою голову не успели закрасться мысли о паническом бегстве. Хотя таким раздражённым на моей памяти директор был впервые.

То есть он всегда руководил нами «мягкой силой», но, оказывается, это отнюдь не было показателем бесхребетности и слабости. Бунт всех: типа раз вы так, мы увольняемся всем коллективом и ищите других дураков, сдох на корню, даже не зародившись. Все сотрудники ЧВК как бы ни выкобенивались, но дорожили своим местом. Музей был для нас общим домом.

Конечно, каждый из нас имел от взвода до полка своих тараканов в голове, но тут, как говорила моя покойная бабушка, «в каждой избушке свои погремушки». Однако все четверо или трое, двое, даже один в поле воин, потому что музейщики – это свой мир, своя каста, своя религия, а вот лиши нас всего этого, мы просто сопьёмся и умрём. Но и умрём ведь, как брошенный пёс, на пороге своего единственного дома «Херсонеса»…

– Садитесь, Грин, – Феоктист Эдуардович по-ленински указал ладонью на свободный стул. – Я хочу провести с вами небольшой ликбез. Итак, запоминайте или запишите: НИКОГДА не вестись на призывы ЛЮБОГО сотрудника нашего музейного комплекса. Да, каждый из них – личность. Да, я дорожу всеми ими вкупе так же, как и каждой единицей в отдельности. НО! Исходя из моего опыта работы, можно сделать некоторые выводы: Гребнева – нимфоманка и истеричка, Земнов – трудоголик и интроверт, Денисыч – холерик с прогрессирующей алкогольной зависимостью.

Я нервно сглотнул, потому что каждое слово било в цель.

– Теперь вы понимаете, с кем мне приходится работать?

Я неуверенно кивнул.

– Ну а поскольку единственный вменяемый ЧЕЛОВЕК здесь вы, то мне приходится каждый раз удерживать вас от опрометчивых поступков.

Мне показалось, что он намеренно выделил это слово. Как говорится, «человек – это звучит гордо». Остальные – просто сотрудники, а вот я – человек!