— Я сделал тебе больно?

— Нет, — честно отвечаю я. Он мог бы быть в десять раз грубее, и я бы наслаждалась каждой секундой этого. — Но мне нужно больше.

Его глаза немного расширяются, и он проводит большим пальцем по моей челюсти. Мне требуется все, что у меня есть, чтобы не потереться о него, как котенок.

— Ты не кончила? Я не доставил тебе удовольствия?

О, я кончила. И, о боже, он доставил мне удовольствие.

— Да, и еще раз да, но мне все равно нужно больше. Боюсь, в ближайшее время я буду по-настоящему требовательна.

Он усмехается и наклоняется ко мне, все еще тяжело дыша.

— Тогда я дам тебе то, что тебе нужно. Но моему телу нужно время, чтобы восстановиться.

Верно. Это я страдаю. Я киваю.

Он запечатлевает легкий поцелуй на моей щеке, затем в уголке рта, и мне становится больно от того, насколько сладки эти легкие ласки. Мысль о том, что он мог быть таким грубым — по требованию, конечно — несколько мгновений назад и таким невероятно нежным сейчас, просто заставляет меня хотеть его еще сильнее. Не мешает, что он приятен на вид и покрыт мускулами. Я все еще привыкаю к рогам и хвосту, но, о боже, я совсем не против шпор.

Это сладкое дополнение, как бонус к потрясающему члену.

Одна мысль об этом снова заставляет меня дрожать.

Он еще раз гладит меня по щеке, а затем отодвигается. Мне хочется протестующе заскулить из-за того, что я теряю ощущение его горячей кожи на своей, но он поднимает свои кожаные штаны, расстилает их на полу, и очевидно, что он устраивает нам мягкое гнездышко, на котором можно посидеть. Это продуманно, учитывая, что эта комната выглядит так, словно это просто кладовая на корабле, и здесь нет мягкого места, где можно посидеть и расслабиться. Я тронута его заботой, и когда он указывает, что я должна сесть в гнездо, которое он соорудил, я делаю это, с благодарностью опускаясь на кожаную подстилку. Я устала, но в то же время неугомонна, и это расстраивает. Когда Таушен садится рядом со мной, я практически бросаюсь в его объятия, уткнувшись лицом ему в шею и вдыхая его запах. Боже, спаси меня, даже его пот пахнет потрясающе. Этот инопланетный афродизиак — какое-то мощное дерьмо. Раньше я думала, что Таушен привлекателен и сексуален, но эта штука вывела все для меня на новый уровень.

Когда он не протестует против моей навязчивости, я заползаю к нему на колени и оседлываю его, его полу эрегированный член оказывается между нами. Я прижимаюсь грудью к его груди, потираясь вверх-вниз, чтобы мои соски могли дразнить его грудные мышцы. У него повсюду выступы, и мне нравится, какой он твердый на ощупь. Его кожа похожа на замшу, не совсем пушистая, но такая мягкая, как замша, что прикасаться к нему доставляет абсолютное удовольствие. И еще у него есть эти твердые бронированные пластины, которые чем-то напоминают, как я представляю, копыта, но они ребристые и покрывают его руки и грудь, сужаясь книзу до более гладкой замшевой кожи.

И его член… вздыхаю. От одной мысли о его члене я снова становлюсь влажной и нуждающейся.

— Ты хнычешь, — бормочет он, лаская мое лицо сильными пальцами. — Тебе холодно?

Я качаю головой, снова потираясь грудью о его грудь.

— Только не тогда, когда ты такой теплый, и я могу ползать по тебе.

Он хихикает, и его руки скользят вниз по моей спине и ложатся на ягодицы. Он наклоняется, и я думаю, что он собирается прижаться к моему уху, но он шепчет:

— Ты думаешь, мы убедили наших похитителей?

Ой. Сгоряча я совсем забыла о них. Я запускаю руку в его густые, почти спутанные волосы.

— Я не знаю, нужно ли их еще убеждать, но я готова ко второму раунду.

По-настоящему, по-настоящему готова.

Таушен втягивает воздух, как будто удивленный моим предложением. Я не уверена почему — у нас только что был секс. Не похоже, что это что-то новое. Или это потому, что я такая ненасытная? Прямо сейчас меня даже не волнует, что за нами могут наблюдать инопланетяне. Пусть они смотрят. Мне было бы все равно, даже если бы аудитория была заполнена людьми, которые едят попкорн и смотрят, как он трогает мою грудь. Все, что я знаю, это то, что если я не получу от него больше, я сойду с ума.

Но потом он наклоняется и снова прижимается своими губами к моим, и я забываю обо всем. Я забываю о том, что меня накачали наркотиками. Я забываю о наших похитителях. Я забываю о вполне реальном возвращении к рабству, с которым я сталкиваюсь. Прямо сейчас мне ничего не нужно, кроме его поцелуя. Я теряюсь в его прикосновениях, очарованная изгибами его языка, когда он скользит по моему. Мне нужно больше всего, и мне это нужно сейчас. Я покачиваюсь на его члене, оседлав его, давая ему понять, что я готова и вожделею его.

— Ш-ш-ш, — бормочет он, и я понимаю, что снова издаю эти тихие хныкающие звуки. — У нас есть время. Позволь мне прикоснуться к тебе.

Ему легко говорить. Он не чувствует, что его съедает заживо жажда. Но когда он начинает нежно прикасаться ко мне, исследуя меня, я закрываю глаза и расслабляюсь, пытаясь сосредоточиться на том, насколько это приятно, а не на грызущей потребности внутри меня. Он ласкает меня всю, его руки скользят по моей груди и животу, и это чудесное ощущение. Я еще крепче обвиваю руками его шею и прижимаюсь лицом к его коже, облизывая впадинку там, где его горло встречается с плечом, чуть ниже защитного воротника. Даже его пот восхитителен.

Его рука скользит между моих бедер, и я сильно прижимаюсь к нему, качая головой.

— Нет, не там. — Если он попытается дотронуться до меня пальцем или предложит оральный секс, я думаю, это только еще больше сведет меня с ума. Мне нужно что-то настоящее.

Таушен замолкает, хмурясь.

— Ты не хочешь моих прикосновений?

— Это уже слишком, — говорю я ему и наклоняюсь, чтобы снова впиться зубами ему в горло. Я в бешенстве, тяжело дышу. Все болит и ноет. — Я хочу, чтобы ты был глубоко внутри меня. Никаких заменителей. — И просто чтобы немного подбодрить его, я просовываю руку между нами и сжимаю его член.

Его дыхание с шипением вырывается сквозь зубы.

— Понимаешь, что я имею в виду? — говорю я ему, покусывая его за шею. — Это не слишком много?

Он низко рычит, и его рука крепче сжимает мои бедра. Возбужденный импульс реакции вспыхивает в моем теле.

— Тогда скажи мне, чего ты хочешь.

— Тебя. Глубоко внутри меня. — Я думала, что сделала это очевидным.

Должно быть, в моем тоне есть что-то такое, что выводит его из себя. Он издает короткий, почти лающий смешок, а затем бросается вперед. Удивленная, я едва успеваю обхватить его за шею, а затем обнаруживаю, что лежу навзничь на груде кож, а надо мной нависает тело Таушена.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает он, а затем завладевает моими губами в глубоком, обжигающем поцелуе.

О боже, неужели это случится? Я издаю тихий утвердительный звук и приподнимаю бедра, пытаясь потереться о его член.

На этот раз больше никаких игр. Он толкает одно из моих бедер вперед, практически прижимая его к моей груди, и затем я чувствую, как он входит в меня.

Я задыхаюсь, потому что это не только невероятное ощущение, но и его шпора попадает мне прямо в самое идеальное место. Когда он входит внутрь меня, шпора трется о мой клитор. Это… самое лучшее, что есть на свете. Самое лучшее. Я официально принята в фан-клуб шпор.

— Ты этого хочешь, моя пара? — рычит он, снова входя в меня. Его член толкается в меня так сильно, что я практически вижу звезды в самом лучшем свете.

Мой крик восторга эхом разносится по комнате. О боже, неужели это всегда то, чего я хотела?

— Да. Да!

Он издает низкий звук удовольствия, а затем снова входит в меня, наклоняясь вперед так сильно, что мои ноги оказываются в воздухе, а его вес давит на мои бедра. С каждым толчком он проникает в меня все глубже, и это лучшее, что я когда-либо чувствовала. Я царапаю его спину, крича при каждом толчке. Когда я кончаю снова, мое тело чувствует себя так, словно оно взрывается. Напряженность между нами ошеломляет, и я остаюсь задыхаться, когда он стонет мое имя, входя в меня.

— Брук, — выдыхает он. — Брук. Брук.

Я поражаюсь тому, насколько хорошо он произносит мое имя по сравнению с другими ша-кхаи, когда он слегка рычит и вздрагивает, его охватывает облегчение. Я прижимаюсь к нему, крепко обнимая. Мы оба мокрые от пота, и я почти уверена, что вся липкая, но я также устала — и это хорошо.

Может быть, у этого наркотика — или напитка, или чего-то еще — есть недолговечное окно. Что бы это ни было, я испытываю облегчение, когда засыпаю.

Глава 7

БРУК

Когда я медленно пробуждаюсь ото сна, то обнаруживаю, что лежу, свернувшись калачиком, вокруг большого, невероятно теплого, голубого тела. Одна большая рука обхватывает мою задницу, а другая собственнически обнимает за плечи. Я прижимаюсь к массивной груди, и мой рот кажется в опасной близости от одного твердого соска.

О, это быстро становится неловким.

Я сажусь, щурясь на огни над головой. Жаль, что у меня нет похмелья или нечетких воспоминаний о прошлой ночи. Что-то, в чем я могла бы обвинить ухудшение здоровья и сказать, что это не я назвала Таушена порочным и потребовала, чтобы он дернул меня за волосы.

Нет. Я помню все совершенно отчетливо. Это все из-за меня. Очень возбужденная, не такая, как обычно, я, но все же я.

Таушен протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке.

— Хорошо спалось?

Я уворачиваюсь от его прикосновения, как только могу, притворяясь зевающей. Конечно, разминая руки, я осознаю, что я все еще голая. И после вчерашнего все тело болит. И Таушен тоже голый. И какая-то часть его по-настоящему счастлива видеть меня проснувшейся.

О боже.

Я провожу руками по лицу.

— Я бы хотела, чтобы я все еще спала.

— Я тоже хотел бы, чтобы это был дурной сон. — Он бросает взгляд на дверь, на его красивом лице появляется озабоченное выражение. Затем он снова смотрит на меня, и выражение его лица смягчается. — Хотя и не все.

— Таушен, — мягко говорю я. Ах, милый. Это будет непросто. Я колеблюсь, пытаясь придумать, как лучше сформулировать это.

Он садится, и я замечаю — совершенно против своей воли! Полностью! — что его член эрегированный и такой же большой и ребристый, каким я его помню.

— Я долго ждал, когда ты проснешься. Я жажду поцеловать тебя снова.

И вот оно. Я немного съеживаюсь внутри, зная, что это будет воспринято очень плохо.

— Насчет прошлой ночи… мы должны просто забыть, что это вообще произошло. — Я бросаю взгляд на дверь. — Если инопланетяне снова не вернутся, тогда нам нужно притвориться, что мы все еще пара.

Таушен напрягается, его сияющие глаза сужаются.

— Притвориться?

— Ага.

— Что значит «притвориться»?

— Ты хочешь заставить меня внести ясность, не так ли? — Я морщу нос, но, полагаю, я ожидала этого. — Ладно. Я думала, мы были на одной волне с этой историей с накачиванием афродизиаком.

— Вчера вечером ты упомянула это слово. Но ты не сказала, что это.

Неужели он… неужели он не понял эту часть?

— Но вы, ребята, знаете английский! Как ты можешь не знать, что такое афродизиак? А еще лучше, как ты можешь, черт возьми, не спрашивать, когда я говорю: «О, меня накачали наркотиками?»

Его челюсть слегка сжимается.

— Если бы я спрашивал каждый раз, когда человек произносит слово, которого я не понимаю, я бы спрашивал весь день напролет…

— О, придурок!

— …такой, как сейчас, — продолжает он. — Так что нет, я не спрашивал. Что это за афр-дизак?

Это происходит не со мной. Я прижимаю руки ко лбу.

— Я не могу поверить, что ты никогда не задавался этим вопросом. Чувак, афродизиак — это когда кто-то дает тебе что-то, от чего тебе хочется заняться сексом, когда ты этого не хочешь.

Он отшатывается, как будто я только что сказала ему, что его член превратился в змею.

— Ты не хотела спариваться?

— Не совсем? Я имею в виду, это не было главным в моем списке дел.

Здоровяк просто потрясенно смотрит на меня.

— Но ты сказала, что хочешь спариться со мной, чтобы убедиться, что наши похитители подумают, что мы резонансная пара.

— Я действительно это сказала. — Я заламываю руки, чувствуя себя неловко и ужасно. Приходилось ли какой-нибудь цыпочке когда-нибудь объяснять своему парню на одну ночь, что это не навсегда? Было бы намного проще, если бы я могла просто схватить свои туфли и побежать к ближайшему лифту. К сожалению, никуда не денешься. — Я также сказала «дерни меня за волосы» и «трахни меня», и тому подобное. Что я пытаюсь сказать, так это то, что я была не совсем самой собой. И мы, вероятно, могли бы притвориться парой, просто, знаешь ли, держась за руки и все такое. — Я понижаю голос до шепота и снова бросаю взгляд на дверь, как будто ожидая, что оранжевые инопланетяне подглядывают за нами прямо сейчас.

— Ты положила руку на мой член и укусила меня. — Он выглядит возмущенным.

— Я не говорила, что я хорошая девочка! Я сказала, что была под кайфом. В этом есть разница. Это снимает все запреты.

— Ты… не хотела спариваться?

Наконец-то до него дошло.

— Нет. Мне очень жаль.

Выражение его лица постепенно становится испуганным.

— Потому что ты плохо соображала. Потому что они заставили тебя принять что-то, что заставило тебя захотеть спариваться.

— Бинго.

Ноздри Таушена раздуваются, и он резко вскакивает на ноги, расхаживая по четырем углам комнаты. Он молча расхаживает взад-вперед, но его хвост бешено подергивается, и я могу сказать, что он действительно расстроен. Что касается меня, то я не уверена в том, что чувствую. Я не чувствую себя оскорбленной, как я думала. Я не думаю, что афродизиак был достаточно сильным или снижающим умственную способность. Я действительно все помню. Но я чувствую себя странно из-за некоторых вещей. Как будто я слишком много выпила в баре и привела домой кого-то, кого не собиралась, и теперь он не уйдет. Да, это лучший способ описать это. Судя по планам, это был неплохой план. Уединиться, заняться грязным сексом, чтобы наши похитители подумали, что мы вместе, а потом пусть фишки падают, куда им вздумается.