— Ты моя, Брук. Ты не будешь принадлежать другому!

— Стой, стой, — говорит она, отстраняясь от меня. На ее губах играет едва заметная улыбка. — Ты украл меня, потому что боялся, что кто-то другой будет резонировать со мной?

— Рокан так говорит. Он никогда не ошибается. — Я сжимаю кулаки при этой мысли.

— А он не сказал, когда это произойдет? — Когда я отрицательно качаю головой, ее улыбка становится шире. — Значит, ты украл меня, потому что в будущем я могла бы понравиться другому мужчине, и это заставило тебя ревновать?

Я свирепо смотрю на нее. Почему она не воспринимает это всерьез?

Брук наклоняется и щиплет меня за щеки.

— О боже мой, это так круто! Серьезно, я могла бы съесть тебя целиком. Посмотри, как ты ревнуешь! Мне это нравится!

— Тебе нравятся мои страдания? — я поражен.

— Это не твои страдания, глупыш. Мне нравится, какой ты ревнивый. В прошлом никто никогда не был таким собственником по отношению ко мне. Мне это нравится. — Она покачивается, довольная, и улыбается мне сверху вниз. — Это заставляет меня чувствовать себя желанной. Я все равно не верю в это дерьмо с фокусами-покусами.

— Рокан никогда не ошибается.

Ее улыбка немного увядает.

— Ты действительно расстроен из-за этого. Ты думаешь, он прав?

Я приложил руку к груди, к сердцу. Я все еще чувствую, как оно бешено колотится после нашего последнего спаривания. Или, возможно, я боюсь так быстро потерять свою пару теперь, когда я нашел ее.

— Его кхай, — говорю я ей. — Он направляет его.

— Хм. — Она кладет руку на свою грудь, надавливая между ними. — Резонанс, да? Скажи мне, на что это было бы похоже? Может быть, если я узнаю знаки, мы сможем остановить его на подходе.

— Я не знаю. Я никогда этого не испытывал. — Я хмуро смотрю на нее. — Мы обязательно должны говорить об этом? Я не хочу думать об этом — или о том, что теряю ее, — больше, чем нужно. Одна только мысль об этом заставляет мое сердце бешено колотиться в груди, как убегающий двисти.

Она хлопает меня по груди.

— Ублажи меня. Скажи мне, на что это похоже. Расскажи мне, что ты слышал.

Она бросает на меня напряженный взгляд, поэтому я киваю и думаю, как лучше это описать. Я много раз слышал, как это обсуждалось многими соплеменниками, и все они говорят об этом одинаково.

— Мы говорим, что кхай поет, хотя я думаю, что твой народ называет это жужжанием или мурлыканьем. Твой кхай проснется, и когда твоя идеальная пара будет рядом и у тебя настанет подходящее время для создания комплекта, он начнет свою песню…

— Мурлыканье? — спрашивает Брук, потирая ложбинку между своих грудей. — Как-то незаметно? Ты как будто не уверен, что оно там есть?

Я киваю.

— Да, я слышал, что это описывалось именно так. Тебя охватит сильное желание спариться.

— Ммм, значит, это тебя возбуждает. Поняла. — Она выглядит задумчивой.

— Твое сердце будет бешено колотиться. Заколотится так, как будто ты бежишь уже долгое время.

— Продолжай.

— Ты почувствуешь сильную потребность в своей паре. Это не утихнет до тех пор, пока вы не спаритесь настолько, чтобы получился комплект.

Она продолжает тереть ложбинку между своими грудями.

— Какие-нибудь другие физические признаки? Или просто сильная нужда? — У Брук перехватывает дыхание, как будто обсуждение этого вопроса возбуждает ее.

Мой член поднимается в ответ. Возможно, в конце концов, в этот день мы не отправимся в путешествие из этой пещеры.

— Я слышал, семя мужчины меняется.

— Меняется, хм? Вкус меняется? — Она выглядит заинтригованной. — Или что-то еще?

— Оно становится гуще.

— О, правда? В этом есть смысл. — У Брук перехватывает дыхание. Она проводит руками по своим грудям, а затем опускается вниз, чтобы обхватить ладонями свое влагалище. — Становится ли самка более влажной? Становится ли от пения кхая легче на душе?

— Я не знаю. — Я бросаю на нее любопытный взгляд, пытаясь игнорировать нахлынувшую на меня потребность серьезно ответить на ее вопросы. — А что?

— Просто так. — Она прикусывает губу, а затем придвигается немного ближе ко мне. — Итак, если бы моя вошь мурлыкала, это звучало бы так? — Она берет мою руку и кладет ее между своих грудей, на свое сердце. — Или сильнее?

Я хмурюсь, собираясь отдернуть руку, когда понимаю… что она напевает. Песня слабая, но я чувствую ее в ее груди, низкую и ровную.

— Ты… ты находишь отклик? — я потрясен.

— Я думаю, да. — Она издает нервный, взволнованный смешок. — Я думала, что просто нервничала и была на взводе этим утром. И возбуждена. По-настоящему возбуждена. — Ее голос меняется на задыхающуюся ноту. — Я чувствовала это время от времени со вчерашнего вечера. Это происходит постепенно?

— Я не знаю. Большую часть времени это происходит яростно и мгновенно, как молния.

— Но, может быть, у меня просто еще не наступила полная овуляция, — говорит Брук, улыбаясь мне. — Она может усилиться в течение следующего дня или двух, пока мои яйцеклетки не будут полностью готовы. Или что-то в этом роде. Я не знаю, как моя физиология отреагирует на то, что какая-то вошь все изменит.

Я растерян, ее слова кажутся мне странными.

— Я не понимаю. Яйце…

Она машет рукой.

— Не имеет значения. — Ее глаза сияют от счастья, и она разражается смехом. — Почему ты так спокойно относишься к этому?

Спокойно? Я потрясен. Вне себя от шока. Ошеломлен. Я не понимаю, как это происходит.

— Как ты находишь отклик, когда рядом нет мужчины? — Я встаю и бегу к выходу из пещеры, вглядываясь в снег. Кто-то приближается? Но день ясный, и рядом с нашей пещерой никого нет. Снега здесь свежие и нетронутые. Сбитый с толку, я поворачиваюсь обратно к Брук.

Она разражается хихиканьем, затем похлопывает по меху.

— Иди сюда, сядь.

Я так и делаю, хотя во мне начинает закрадываться паника. Она резонирует, но медленно.

— Должно быть, кто-то идет, — говорю я ей, и меня осеняет осознание. — Он придет за тобой, и когда он прибудет…

Брук качает головой.

— Кто он? О ком ты говоришь?

— Твоя пара! — Мое сердце бешено колотится при этой мысли, и мне приходится бороться с желанием прижать ее к себе и оседлать, как животное, и все это для того, чтобы заявить о своих правах. — Мы должны уйти отсюда. Убежать. Мы…

Она хватает мой член, заставляя меня замолчать.

— Успокойся, — мягко говорит она. — Никто не придет.

Я так поражен ее возбуждающим прикосновением, что мой мозг на мгновение затуманивается. Я не могу думать. Мир не существует вне ее пальцев, сжимающих мой член. Потом я понимаю, о чем она говорит.

— Нет, Брук. Кто-то…

— Я резонирую, — продолжает она тем же низким, нежным голосом, даже когда поглаживает мой и без того твердый член. Ее пальцы двигаются вверх и вниз, и она сильно сжимает меня раз, другой. — Я удивлена, что ты до сих пор не понял, что я резонирую с тобой, глупыш.

— Ты… я… — я качаю головой. — Я бы это почувствовал. Я бы знал это… разве не так?

— Может быть, ты так ослеплен нашими занятиями любовью, что не обращал внимания. — На ее улыбку приятно смотреть. — Может быть, твой кхай такой же тихий, как мой, и ты не заметил, потому что был слишком сосредоточен на других вещах.

— Другие… вещи, — медленно повторяю я, не совсем уверенный, что в ее словах есть смысл.

— Ага. — Она снова ласкает мой член, а затем, к моему шоку, наклоняется и берет его головку в рот. Она сосет меня так, словно у меня есть ее соки, и я задыхаюсь, пораженный этим сильным ощущением.

— Брук! — Я дергаю ее за плечо. — Не надо! Я кончу…

Она поднимает голову, и ее смех гортанный и сладкий, заставляет мои яйца напрягаться от желания.

— Я провожу эксперимент, глупыш. Я хочу заставить тебя кончить.

— Ты… ты хочешь заставить меня кончить? — Мое сердце колотится так громко, что я не могу ясно мыслить. Или это резонанс? Я не знаю.

— Ага. Я хочу посмотреть, стала ли гуще твоя сперма. — Она опускает взгляд на мой член, а затем улыбается мне. — Я думаю, что у нас здесь достаточно доказательств.

Я смотрю вниз, чтобы увидеть, чем она так гордится. Там, на головке моего члена, несколько капель семени. Пока я смотрю, еще одна скатывается по голове. В этом нет ничего необычного… за исключением…

Я с удивлением наблюдаю, как она прикасается к ней и снимает капельку с пальца.

— Гуще. Более молочная. Чувак, я никогда не думала, что буду так внимательно изучать мужскую сперму. — Она облизывает свой палец, и я вздрагиваю от того, насколько это меня возбуждает. — Боюсь, на вкус такая же.

Я хватаю ее и притягиваю к себе.

— Брук, — выдыхаю я. — Означает ли это…

— Я почти уверена, — говорит она со смешком.

Я притягиваю ее к своей груди, прижимая ее лицо к себе спереди.

— Скажи мне, что ты слышишь!

Она снова хихикает, а потом замолкает, прислушиваясь.

— Я слышу тебя. Звук слабый, но я тебя слышу. — Она садится, сияя, а затем похлопывает себя по груди. — Иди послушай мою песнь.

Я притягиваю ее к себе и наклоняюсь, прижимаясь ухом к ее груди. Она фыркает, когда мои рога касаются ее лица, поэтому я опускаюсь немного ниже. Мой подбородок прижат к выпуклостям ее сосков, мое ухо прижато к ее коже. Я жду.

Вот… мягкий и приятный, жужжащий, нежный звук ее кхая. Резонанс.

Я смеюсь от чистой радости.

Мой кхай не ленив, не ошибается и не привередлив. Все это время он ждал мою Брук.

На ее улыбку приятно смотреть, и я притягиваю ее к себе.

— Резонанс, — шепчу я, и мой голос хриплый от эмоций. — Моя Брук и резонанс вместе. Мое сердце не может вместить так много.

— Этому придется научиться, — игриво говорит она мне. — Потому что я слежу своими маленькими человеческими глазами за мужчиной, который должен заявить права на свою пару прямо сейчас…

Глава 26

БРУК

На следующее утро я просыпаюсь от чего-то, похожего на отдаленный звук газонокосилки. Когда на меня накатывает волна желания — более сильного и гораздо более действенного, чем любой инопланетный афродизиак, — я понимаю, что резонанс разгорелся в полную силу, и я бужу Таушена своим ртом.

В тот день мы не встаем с мехов.

Или на следующий.

К третьему дню мы достаточно выжаты, и наши вши перестают жужжать, превращаясь во что-то более приятное и сытое. Слава богу. Я люблю секс, и я люблю секс с Таушеном больше всего на свете, но даже я могу устать от спаривания через некоторое время. На третий день мы много дремлем. Или, по крайней мере, я так думаю. Всякий раз, когда я просыпаюсь, Таушен разводит огонь, готовит мне еду, а потом настаивает, чтобы я вернулась в постель и поспала. Я согласна, но только если он присоединится ко мне. Мне лучше спится, когда я прижимаюсь к нему, свернувшись калачиком.

В общем, мы остаемся в пещере еще на пять дней. Требуется день или два интенсивной охоты, чтобы пополнить тайник тем, что мы позаимствовали, и пока Таушен расставляет ловушки, я собираю навозные крошки и мусор, чтобы пополнить запасы топлива для пещеры. Как только запасы будут восстановлены, мы отправимся в направлении «Большого Соленого озера», как любят называть его ша-кхаи. Таушен говорит, что когда он снова увидит Рокана, то не знает, задушить его или обнять.

— Он сказал, что ты найдешь отклик, — говорит он мне в десятый раз с удивлением и раздражением в голосе. — А я и не подумал спросить о себе!

Прошел почти месяц с тех пор, как мы расстались с племенем, и мы с Таушеном обсуждаем, стоит ли нам на самом деле сразу возвращаться в деревню, вместо того чтобы направляться к океану. Что, если племени там больше нет? Что, если мы опоздаем на несколько недель, чтобы встретиться с ними? Но, в конце концов, я все равно хочу увидеть океан. Если племени там не будет, мы можем считать это просто продлением нашего отпуска, и я смогу увидеть немного больше этой планеты, которая теперь моя, и провести немного больше времени наедине с этим большим, сексуальным мужчиной, который тоже теперь мой.

Здесь нет никаких претензий.

Проходит около недели ходьбы, прерываемой множеством остановок, чтобы осмотреться, прежде чем в воздухе начинает ощущаться слабый запах соли.

— Мы близко, — говорит мне Таушен, несмотря на зловещие скалы и тот факт, что горы, кажется, становятся больше, чем ближе мы подходим к воде. Мы идем длинным извилистым маршрутом через горы, и я кутаюсь в свои меха, чтобы защититься от холодного ветра, который, кажется, здесь сильнее.

По другую сторону гор мы взбираемся на край утеса, и я вижу океан на многие мили вокруг. Я задыхаюсь при виде зеленой, похожей на драгоценный камень воды. Океан не голубой, как на Карибах у нас дома, а почти нефритово-зеленый и темный. Все такое темное, даже песок далеко внизу. Мимо медленно проплывают айсберги, и поверхность воды кажется усеянной белым и зеленовато-белым льдом. Вдалеке на горизонте виднеется что-то похожее на струйку дыма — или грозовую тучу.

Однако нет никаких признаков корабля.

Обеспокоенная, я поворачиваюсь к Таушену.

— Это то самое место?

Он кивает.

— Мы приходим сюда в холодное время года за солью и рыбой. Если они все еще здесь, то это то место, где они будут, — он указывает на отдаленный пролом в скалах. — Мы пройдем по этой долине. Там есть пещеры, и в них будут припасы, даже если остальные уже пришли и ушли. — Он улыбается мне и снимает маленький рюкзак с моих плеч. — Не волнуйся, моя Брук. Со мной ты всегда в безопасности.

— Ммм, это ты так говоришь, но я вчера видела этих небесных когтей, точно так же, как и ты. — Я позволяю ему взять мой рюкзак и еще раз проверяю завязанный узел, который удерживает нас вместе. Немного неудобно идти с трехфутовой веревкой, удерживающей нас вместе, но это лучше, чем быть съеденной большой птицей, похожей на динозавра.

— Ха. Они были далеко.

— Мне от этого ничуть не легче, — говорю я ему. — Потому что это означает, что эти чертовы штуки еще больше.