— Уилл, это комплимент, — я наклоняюсь над столом, понижая голос. — Такие вещи ты и говоришь даме, за которой пытаешься ухаживать. Это очень привлекательно.

Уилл вскидывает голову.

— Почему?

Я откидываюсь на спинку стула.

— Ты отодвигаешь своё эго в сторону, чтобы сделать что-то доброе для маленького человечка, который тебя любит. Это очень привлекательная черта.

На другом конце стола шипит вспениватель молока, а мимо нас проходит толпа людей, быстро заполнившая большой круглый стол неподалёку. Это шумная компания, подростки, наслаждающиеся своей летней свободой, громко разговаривающие и смеющиеся. Шум в заведении мгновенно удваивается.

Уилл запускает руку под волосы и, кажется, теребит ухо.

И тут я вспоминаю о затычках для ушей, которые были у него, когда мы встретились в пабе. Его чувствительность к шуму.

Чёрт возьми, я должна была подумать об этом, когда предлагала встретиться за чашечкой кофе. Местечко с тихим внутренним двориком и столиками на открытом воздухе было бы гораздо лучше.

Уилл выдавливает из себя то, что, как мне показалось, должно было изображать улыбку, но может быть истолковано только как гримаса. Он пытается перетерпеть. Но он не должен этого делать.

Я застегиваю сумочку и вешаю её обратно на плечо.

— Что скажешь, если мы возьмём кофе с собой?

***

Что-то происходит, пока мы встаём из-за стола и направляемся к стойке. Моя нервозность снова вернулась, но не как волнительные бабочки в животе, а как будто пчелиный рой жалит меня изнутри, вызывая покалывание в руках и учащённое сердцебиение.

Куда подевалась моя способность вести светскую беседу? Почему моя улыбка ощущается как натянутая гримаса? А я-то думала, что до прихода сюда слетала с катушек.

— В чём дело? — тихо спрашивает Уилл.

Я поднимаю взгляд и вижу, что он хмуро смотрит на меня, и на его лице читается беспокойство.

— Я, эм... — я заставляю себя сглотнуть. — Я точно не знаю. Думаю, я просто... прямо сейчас чувствую себя особенно заржавевшей.

Уилл замедляет шаг, не сводя с меня глаз.

— Что я могу сделать?

Моё сердце сжимается от его доброты.

— Не уверена, что тут можно что-то сделать, — признаюсь я. — Просто... может быть, убедишь меня, что я не одинока в этом?

— Что ж, я хотел бы заверить тебя, что я тоже чувствую себя заржавевшим, — говорит он. — Но помни, у меня изначально нечему было ржаветь.

Я подталкиваю его плечом.

— Прекрати.

Он мягко подталкивает меня в ответ, глядя на меня сверху вниз.

— Может, я и не такой заржавевший, как ты, Джульетта, но чувствую себя довольно шатко, даже с теми тренировочными колёсами, которые мы только что надели.

— Да, — тихо отвечаю я. — «Шаткий» — подходящее слово для этого.

Он слегка склоняет голову, наклоняясь ко мне, и, хотел он того или нет, костяшки его пальцев соприкасаются с моими.

— Кое-какая мудрая женщина сказала мне, что мы будем пошатываться вместе.

Ещё один глоток подкатывает к горлу, но на этот раз мне становится легче. Полный, глубокий вдох наполняет мои лёгкие. Я прижимаю свой мизинец к его.

— Она кажется мудрой. Но иногда ей, возможно, легче что-то проповедовать, чем делать это на практике.

Он нежно сжимает мой мизинец, затем отпускает.

— Что ж, я буду рад иногда напоминать ей, что она не единственная, кто колеблется. Если это поможет.

Я киваю.

— Я думаю, это бы очень помогло.

— Могу я помочь следующему посетителю? — раздаётся голос за стойкой.

Мы с Уиллом одновременно смотрим вперёд и в молчаливом согласии продвигаемся на пару метров, чтобы встать в очередь.

Я кладу руку на свой бурчащий желудок и понимаю, что пчелиный рой исчез, осталось только острое чувство голода, потому что я пропустила завтрак из-за моего нервного желудка. Я просматриваю витрину с выпечкой, изучая варианты. К счастью, в булочной Boulangerie всегда есть в наличии выпечка без глютена.

Очередь подходит к концу, и человек, стоящий перед нами, заказывает дрип-кофе. Я достаю из сумочки телефон, чтобы после заказа быть готовой оплатить. Когда я вытаскиваю его, моя рука цепляется за обложку любовного романа, отчего он выдёргивается следом за телефоном и падает на пол.

Уилл наклоняется и подхватывает его ещё до того, как я начинаю приседать, а затем встаёт как раз в тот момент, когда человек, стоящий перед нами, отходит в сторону. Я собираюсь поблагодарить его, но слова застывают у меня на языке, когда он кладёт руку мне на спину и мягко направляет меня вперёд.

Волна удовольствия пробегает по моей спине.

— Сначала ты, — говорит Уилл, прищурившись и изучая меню.

Я заказываю ванильный латте с овсяным молоком и безглютеновым лимонным батончиком. Уилл заказывает черничный маффин и капельный кофе «колд-брю». Я отхожу в сторону, чтобы подождать, и выбираю угол кофейни, самый дальний от визжащих вспенивателей молока, рядом с входной дверью.

Уилл всё ещё держит в руках мой любовный роман, и я протягиваю руку, чтобы взять его.

— Спасибо, что подобрал его для меня.

Он бросает взгляд на книгу, затем на меня.

— О, да не за что.

Я беру исторический роман, кладу его обратно в сумочку и улыбаюсь.

— Никуда не могу пойти без проверенного романа.

— Что заставило тебя начать их читать? — спрашивает он. — Любовные романы?

Я рада слышать любопытство, а не снисходительность, с которой я часто сталкиваюсь, когда меня спрашивают о чтении этого жанра, который многие люди считают тривиальным и нелитературным. Не то чтобы я ожидала, что Уилл пренебрежительно отнесётся к романам, учитывая, что он, казалось, был готов прочитать что-то подобное ещё тогда, когда мы составляли наш план на прошлой неделе. Тем не менее, есть разница между потаканием кому-то и вовлечённостью в разговор. Приятно осознавать, что он прибегает ко второму варианту.

— Потому что они делают меня счастливой, — отвечаю я ему. — Я осознала это только недавно, но я долгое время боролась с тревогой; ещё до того, как я поняла, с чем имею дело, думаю, меня тянуло к любовным романам, потому что они никогда не вызывали у меня беспокойства, потому что я всегда могла рассчитывать на счастливый конец. Даже когда в истории всё складывалось непросто, всё всегда заканчивалось хорошо. Эта надёжность действительно успокаивает. И... Я люблю любовь. Любовь друзей. Семейную любовь. Романтическую любовь. Любовные романы воспевают всё это.

Уилл кивает.

— Какие ты больше читаешь? Исторические или современные?

— Исторические, — отвечаю я ему. — Но я бы не отказалась почитать с тобой что-нибудь из современных любовных романов, если ты всё ещё заинтересован.

Прямо ко мне приближается пара с детской коляской, огибая кафе-бар вплотную ко мне. Я просто оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, куда мне отойти, чтобы меня не сбили с ног, но тут Уилл подходит ближе и встаёт прямо рядом со мной, его рука оказывается у меня за спиной, так что им приходится обойти нас.

Бабочки возвращаются, кружась у меня в животе. Так много бабочек.

— Ты думаешь, это лучший выбор? — спрашивает он.

Я моргаю, очнувшись от оцепенения.

— Современный любовный роман? Определённо. По крайней мере, для того, чтобы понять, во что может вылиться современный флирт и романтика, — я улыбаюсь ему. — Если только ты не планируешь ухаживать за своей будущей женой, танцуя вальс в бальных залах и катаясь с ней в изысканном экипаже по сельской местности.

Уилл смотрит на меня сверху вниз, прищурившись. Я не могу сказать, есть ли под этой густой бородой улыбка, но это всё равно похоже на победу.

Бариста выкрикивает наши имена, нарушая момент. Уилл двумя широкими шагами врывается в толпу людей, ожидающих свои заказы, и одним плавным движением больших рук хватает наши напитки и пакеты с выпечкой. Мне удаётся проскользнуть сквозь толпу, а Уилл следует за мной по пятам, пока мы, наконец, не оказываемся на улице, где нас встречает пение птиц и гул уличного движения субботним утром.

— В парке через дорогу есть несколько столиков, — говорю я ему. — Хочешь пойти туда?

Уилл хмуро смотрит на голубей, которые начинают прыгать вокруг нас. Он не отвечает мне.

— Уилл?

— Я буду есть где угодно, — говорит он, продолжая наблюдать за голубями. — Лишь бы поблизости не было этих летающих крыс.

— Летающих крыс! — я ахаю. — Это не летающие крысы. Голуби очаровательны.

— Очаровательны, как же, — бурчит он, проскальзывая мимо меня, когда к нему ковыляет голубь.

— Уилл, ты... боишься голубей?

— Нет, — рявкает он и тут же отскакивает назад, когда к нему ковыляет другой голубь.

— Кыш! — прикрикиваю я на голубей, прогоняя их. Они взмывают в воздух и приземляются дальше по тротуару. — Видишь? Проблема решена.

Уилл, прищурившись, смотрит на меня.

— Я всё контролировал.

— Конечно, — я подхожу к нему ближе и, широко улыбаясь, беру его под руку. — А теперь давай займём свободный столик. Обещаю, я буду держать голубей на расстоянии.

Глава 8. Уилл

Я никогда раньше этого не делал, по крайней мере, вне работы — не сидел за столом напротив женщины, не считая моих сестёр и матери, и не разговаривал с ней один на один.

На протяжении многих лет у меня был некоторый опыт с женщинами, которые не искали романтики, которые хотели физической близости и ничего больше. Но сейчас всё по-другому. Меня физически влечёт к Джульетте, и это знакомо, но... чем дольше я здесь сижу, тем сильнее ощущаю, как это влечение нарастает, словно снежный ком, пока мы разговариваем. Именно так я испытывал влечение, и всё же дело не только в этом. Это нечто большее.

Я ловлю себя на том, что вдыхаю не только слабый цветочный аромат Джульетты, но и звук её смеха, смешивающийся с тёплым июльским ветром; считаю каждую точку соприкосновения наших тел — наши колени соприкасаются под столом, её рука касается моей, когда она берёт карандаш и пробует свои силы в моём судоку, но самое примечательное — это то, сколько раз она улыбнулась с тех пор, как мы сели за стол переговоров.

Шесть раз. И каждая улыбка ещё шире и ярче предыдущей.

— Тут должно быть восемь! — кричит она, тыча пальцем в бумагу.

— Ты торопишься, — говорю я ей. — Это может быть восьмёрка. Ты должна исключить все остальные числа, которые тоже могут быть в этой ячейке. Ты узнаешь, что восьмёрка там, только когда выяснишь, что больше ничего не происходит. Это процесс исключения. Требуется терпение.

Она бросает карандаш на стол и фыркает.

— Терпение — не моя сильная сторона.

Я прикрываю рот рукой, чтобы не рассмеяться. Она чертовски милая.

— Судоку — не самая лучшая игра для первого свидания. Принято к сведению.

К нам подскакивает голубь, и Джульетта приподнимается со стула, отгоняя его.

— По крайней мере, не со мной.

Другой голубь ковыляет к нам с другой стороны от неё. Джульетта поворачивается и прогоняет и его тоже.

Я морщусь.

— Они окружают нас.

Джульетта поворачивается ко мне и вздыхает.

— Да, похоже на то. Хочешь пойти дальше? Прогуляться?

Я вскакиваю со своего места, убираю карандаш в карман рубашки, складываю судоку пополам и засовываю его в джинсы.

— Когда ты будешь готова.

Джульетта встаёт, и у неё вырывается тихий стон. Я хмурюсь, и в моей груди зарождается беспокойство. Её тело ноет? Болит?

— Итак, — она обхватывает рукой мой бицепс, и мы начинаем идти. — Как ты хочешь это сделать?

Я смотрю на неё сверху вниз.

— Как и что я хочу сделать?

— Тренировки, — говорит она. — Насколько методичным ты хочешь это видеть? Ты хочешь просто... сделать это?

Мои щёки горят.

— Эм... что именно... это?

Глаза Джульетты выпучиваются. Она хлопает себя по лбу.

— Ржавый момент. Я не хотела, чтобы это прозвучало так, будто я имела в виду, что мы должны, ну, знаешь, сделать то самое. Я имела в виду просто делать это — ходить на свидания и прочее. Или вместо этого ты хочешь говорить обо всём по ходу дела?

Мои щёки всё ещё горят. Я прочищаю горло.

— Хорошо, я понял, — я думаю о том, как мы в последний раз говорили о этом, когда Джульетта вошла, и я, растерявшись, поздоровался с ней за руку. Как она помогла мне пережить это смущение, сама повела себя как дурочка, отмотала своё появление в кофейне и дала мне второй шанс.

Её игривость помогла мне не зацикливаться на этом, но тот факт, что я всё запорол, и мы оба поговорили об этом, ну, это задело мою гордость, я могу это признать. Всё это немного уязвляет мою гордость. Мне не нравится делать то, что у меня плохо получается. Всегда было проще сказать себе: если я считаю, что у меня что-то плохо получается, значит, я этого не хочу, и это не то, что меня волнует.

Но не всё так просто. Вот почему я сейчас здесь, тренируюсь с ней.

К этому нужно привыкнуть, обсудить это с ней, раскрыть те стороны себя, которые я обычно тщательно скрываю. Это ощущается как тот раз, когда я проходил проверку в аэропорту, и мой багаж был случайным образом выбран для тщательного досмотра. Мне нечего было стыдиться, я ни в чём не виноват, но я всё равно чувствовал себя неуютно, наблюдая, как распахивают мой чемодан и выставляют на всеобщее обозрение мои личные вещи.

Я не привык к такому чувству, особенно когда дело касается женщины, которая мне нравится. Но это не значит, что это плохо. Это просто значит, что это... тяжело.

Джульетта сжимает мою руку.

— О чём ты задумался?

— Прости. Я... обдумываю свой ответ.

— Не торопись, — говорит она. — Я никуда не ухожу.

Джульетта запрокидывает голову, чтобы посмотреть наверх, над нами. Я тоже поднимаю взгляд, совсем ненадолго. Последнее, чего я хочу — это споткнуться на тротуаре, когда Джульетта висит у меня на руке.

Деревья над головой раскачиваются на ветру, лимонно-зелёные листья и грязно-коричневые ветви танцуют на фоне неба. У меня сохранилось яркое воспоминание о том, как я прогуливался по этому району города, когда впервые приехал сюда учиться в колледже, смотрел вверх и наблюдал за колышущимися на ветру листьями, за гобеленом из драгоценных камней — перидота, украшенного золотом, бронзой и рубинами. Самое начало осени, которое никогда бы не сравнилось по великолепию с осенью на севере штата, но было по-своему прекрасно.