17–21 ноября 1859 года

После слов Тихона мы с Александром Ивановичем быстро свернули разговор. Купец засунул полученные листки с набросками куда-то в свою одежду, и мы полезли наружу.

Николай Карлович подскакал к нам верхом на коне. Вопреки моим ожиданиям, он не хмурился и мне никаких претензий не кидал. Поздоровался с Кулаковым, после чего все же задал ему вопрос, не случилось ли чего-то плохого.

— Надеюсь, вы дурную весть для Романа Сергеевича не привезли? — хмыкнул адмирал.

— О нет, — с улыбкой покачал головой купец. — У меня до господина Винокурова был чисто деловой интерес. Который успешно разрешился.

— Ну и хорошо, — кивнул адмирал, не став развивать тему, после чего поскакал дальше.

Как я понял, в этот раз он решил лично объехать караван и посмотреть, чем люди «дышат» и как переносят тяготы поездки, а не получить потом сведения от Артюхова. Не иначе как со скуки это делает.

Александр Иванович ушел на подворье, где уже успел договориться о ночлеге, а я двинулся к дому, около которого мы остановились.

Вообще попадающиеся нам деревни было не слишком большими по размеру. Крестьянам, у которых мы останавливались, приходилось сильно тесниться. Так они могли сразу по пять человек ночевать в маленькой комнатушке, лишь бы нам хоть одну комнату освободить. И попробуй откажись впустить! Они же люди подневольные. Еще пожалуются высокие господа их барину, что гостеприимство крепостные не оказали, запорет ведь потом!

Но даже так далеко не всегда крестьянам удавалось найти достаточно места, чтобы выделить хотя бы комнатку на одного гостя. Чаще — размещались мы по два человека в комнате, а иногда и по три. Ныне же мне и вовсе предстояло ночевать в одной комнате с сестрами. А все потому, что дом, куда нас определили, разделялся всего на две части, да и по размеру был крохотным. Одна часть — спальная, где раньше ночевал сам хозяин дома с женой и детьми. Сейчас же на одну ночь она была отдана нам на постой. А вторая часть дома у крестьян выполняла все остальные функции — кухня, столовая, там же и вещи хранили и рукоделием занимались. Бедно, очень бедно и убого все здесь выглядело.

— Вы уж не серчайте, барин, что нет для ваших барышень отдельного угла, — суетился мужик, — но сами видите — негде мне их определить.

— Все нормально, — успокоил я его. — Как-нибудь переночуем.

Был еще вариант мне в карете ночевать, но я от него отказался. Без печки я там замерзну, а керосина у нас осталось не так чтобы и много — может до конца пути не хватить, если ночью я его жечь буду.

С Николаем Карловичем у меня все же разговор состоялся, но уже чуть позже. Сначала мы устраивались на ночлег. Возницы обихаживали лошадей, крестьяне готовили нам ужин из взятых с собой караваном запасов, а я с девушками прикидывал — как нам лучше разместиться в комнате. Размер у нее невелик, кровати нет как таковой, лишь большой сундук, который хозяин использовал и как место хранения вещей, и как топчан. На нем максимум вдвоем можно лечь и то с риском свалиться среди ночи. Поэтому Митька — местный хозяин — нам соломы натаскал на пол, да своей одежды вместо матраса дал постелить. Ее уж я сам распределял, чтобы относительно равномерно все было. Попутно задумался, что в подобных случаях очень пригодилась бы раскладушка, но где ее взять? Тут же не только бруски нужны для создания рамы-основы, но и те же поворотные петли, и какая-нибудь крепкая ткань, которую еще нужно и подумать, как закрепить. Но мысль я в голове отложил. Прибудем в Воронеж — озабочусь этим вопросом.

И уже когда эти бытовые мелочи были завершены, мы как обычно отправились к дому старосты. Обычно в подворье главного крестьянина в деревнях, либо где-то на околице мы по вечерам устраивали посиделки. Главное — чтобы погода позволяла. Сегодня было достаточно тепло и безветренно, поэтому никто от этого времяпрепровождения отказываться не хотел. Вот там-то Николай Карлович и подошел ко мне для разговора.

— Роман Сергеевич, можно вас на пару слов?

«Ну вот сейчас и выразит свое недовольство, что из-за меня караван задержался», — решил я.

Но Краббе снова удивил. Когда мы отошли чуть в сторону, адмирал чуть помолчал, а потом задал неожиданный вопрос:

— Роман, за время нашего пути, когда вечером все собираемся у костра, мне иногда казалось, будто ты хочешь гитару попросить. У тебя лицо было, словно на тебя озарение снизошло. Но при этом ты одергивал себя и молчал. Что с тобой?

Я даже немного растерялся. Ну да, было несколько раз. Мы же общаемся, мужики страшные байки травят, офицеры романсы иногда поют, я периодически могу анекдот какой-нибудь рассказать в тему. И да, у меня пару раз чесались руки снова взять гитару и исполнить что-то из репертуара «Короля и Шута», особенно когда мужики начинали про леших говорить, да русалок. Но вспоминая о просьбе Краббе с песней и чтобы не давать ему повода еще сильнее на меня надавить и создать у адмирала ложное впечатление, будто я могу на любую тему тут же произведение сочинить, я себя одергивал. А он наблюдательным оказался.

Заметив, что я не тороплюсь отвечать, Николай Карлович продолжил:

— Неужто ты хотел что-то новое исполнить? — проницательно заметил он. — Но почему тогда молчал?

— Да потому что не могу я «из-под палки» что-то придумать, — выдохнул я. Давило на меня то взятое обязательство и понимание, что где одна песня, там и последующие потребуют. — Вы вот меня просили новую песню наподобие «Петропавловска» придумать — а мне в голову ничего не приходит. Точнее приходит, — тут же поправился я, — но не на военную тему. Вот сидим мы у костра, про всякую нечисть мужики из труппы рассказывают, и у меня в голове строки всплывают. Разные. А с военными песнями так не получается. Далек я от воинского дела. И не мое это, если честно.

Краббе слушал меня молча, а при последних словах нахмурился.

— Хорошо, — вдруг ответил он. — Я освобождаю тебя от данного слова. Не можешь придумать новую песню — и не надо.

После чего адмирал развернулся и пошел к офицерам. А у меня возникло чувство, будто я его предал. С чего бы только? Однако стало понятно, что Николай Карлович точно во мне разочаровался. Хотя скорее — в своих ожиданиях, но мне от того не легче. Вряд ли теперь можно будет рассчитывать на его полную и всемерную поддержку в столице.

Разговор у нас получился спонтанным, я к нему не готовился. Вот от неожиданности и сказал почти все, что думаю.

Выдохнув, я собрался и отринул прочь дурные мысли. Да, Николай Карлович застал меня врасплох своим вопросом, но это не повод себя накручивать. Однако этот разговор не прошел бесследно.

На вечерних посиделках сам адмирал не присутствовал, зато я заметил перемены в темах разговоров. Офицеры вдруг стали гораздо больше делиться историями о своей службе, перемежая байки с реальными происшествиями. Не унялся адмирал! И кое-что из нашего разговора вынес. Я же ему сказал, что у меня строки в голове всплывают, когда слышу рассказы про нечисть, а он видать решил взять этот процесс под свой контроль. И со своей свитой поговорил, от чего сейчас те мужиков от разговора мягко отодвинули. Не затыкали рот, но не давали сменить тему. И вот то артиллерист Михаил Семенович рассказывает, как во время боя враг попал ядром по палубе, и пару матросов контузило — из-за чего оставшемуся в одиночестве у пушки канониру пришлось все операции по заряжанию лично проводить. Или другой офицер вспоминал, как экипаж корабля высадили в подмогу пехоте в обороне крепости. Как свистели пули над головой тогда, что поднять голову было невозможно, а враг этим воспользовался и подобрался почти к самым стенам своим десантом.

— Хорошо у нас бомб хватало для пушек. Решили их просто скинуть на голову вражинам — ох и любо получилось! — улыбался офицер в звании капитан-лейтенанта.

Перед моими глазами, как и остальных слушателей, не участвовавших в войне, вставала картина жестокой и кровавой битвы. Где в любое мгновение жизнь могла оборваться от случайного попадания пули или прилетевшего снаряда. И задумка адмирала сработала. Сама собой из моей памяти всплыла песня группы «Ногу свело» — «Идем на Восток». Руки зачесались взяться за гитару, и на этот раз я не стал себя останавливать.

— Хотите что-то исполнить, Роман Сергеевич? — обрадованно спросил Георгий Витальевич, который тоже сидел с нами, но больше помалкивал.

— Да, — кивнул я в ответ. — Если вы позволите. Навеяло вашими рассказами.

Взяв гитару, я ее немного настроил под себя, и запел:

— Молчит полумесяц

И снова с Востока

Таинственный ветер подул…

Молчит полумесяц

И снова идут на войну

Петербург и Стамбул…

Начало было размеренным. На этот раз мы были не на подворье старосты, а на околице, поэтому и костер развели. И сейчас все собравшиеся люди внимательно прислушивались к словам.

— Висит старый месяц

Не хочет, проклятый

Никак превращаться в луну…

Он слушает песни

Печальные песни

О тех, кто томится в плену…

Лица мужчин стали мрачнее. Да, про плен историй не было, но это не значит, что таких случаев не было. Наверняка сейчас каждый из офицеров вспоминал знакомых, кому не повезло, или тех солдат, кого смогли вызволить из плена и как они выглядели. Мужики из труппы тоже затаили дыхание. Но куплет закончился, и я перешел к припеву.

— Жизнь! — вдруг резко я буквально «вбил» это слово гвоздем в головы каждому, от чего все вздрогнули, — висе-ела на-а волоске

Шаг! и те-ело на скользкой доске.

Сталь! хо-отела крови глоток.

Сталь! хрипе-ела: «Идем на Восток!»

Переход от куплета к припеву был резким, неожиданным, заставившим не только встряхнуться, но и пробрать до печенок — почувствовать, насколько напряженным был момент, как рвались к победе наши войска.

Да, дальше пошел куплет про нашу победу. Где османы сдают города, а некий предатель успешно пойман. Это была песня не про прошедшую Крымскую войну, а про будущую — русско-турецкую. Я знал об этом и перед исполнением колебался — стоит ли петь ее, особенно второй куплет. Но в итоге решил — стоит. Пусть хотя бы в песне люди услышат про победу, и не будет той горечи в глазах офицеров, что мелькала, когда они рассказывали свои истории.

Когда я закончил, над костром повисла тишина. Каждый переваривал то, что только что услышал.

— Хорошо бы так и в реальности произошло, — первым заговорил Ульян Игоревич с горечью в голосе.

— Произойдет, — уверенно кивнул Михаил Семенович. — Мы не раз с турком бились. Еще возьмем реванш.

Офицер сам не понимал, насколько пророческими будут его слова. Только я знал — и то, лишь потому что запомнил это по фильму «Турецкий гамбит», который смотрел когда-то. Песня кстати была не только в стиле рок, но и саундтреком к тому фильму. Если бы не эти посиделки, я бы ее может и не вспомнил бы.

Александр Иванович тоже сидел с нами и смотрел на меня задумчивым взглядом. Что творилось в его голове, я мог лишь предполагать. Но надеюсь, он ко мне с просьбой написать какую-то песню не станет подкатывать. Ведь не станет же?

* * *

19 ноября 1859 года

Поместье Уваровых

— Не ожидал вас так рано, Василий Емельянович, — поприветствовал Губина Уваров. — Думал, вы лишь в понедельник прибудете.

— Вы же знаете, что у меня теперь тоже деревенька имеется, — с довольным видом ответил капитан-исправник. — Появился один вопрос, который следовало срочно решить, вот я и подумал — а почему бы тогда не провести свой объезд пораньше? Четкого регламента-то у меня на них не имеется.

— Но признаться, я рад, что так получилось, — сказал Леонид Валерьевич, чем удивил Губина.

Угостив полицейского чаем и обсудив дела поместья — в рамках полномочий Василия Емельяновича: кто умер, кто народился, были ли какие-то происшествия, примерно спустя полчаса Уваров перешел к вопросу, который его беспокоил.

— Василий Емельянович, — начал Уваров, — у меня есть к вам просьба. Деликатная.

Губин тут же весь подобрался. Обычно подобные просьбы сопровождались хорошим вознаграждением, а от денег капитан никогда не отказывался.

— Внимательно вас слушаю.

— Я надеюсь, дальше нас этот разговор не уйдет.

— Можете не сомневаться, — кивнул офицер.

— Возможно вы слышали, что я сосватал свою младшую дочь за Василия Большедубова.

— С чем вас и поздравляю, — улыбнулся Губин. — Но что-то произошло? — тут же понятливо добавил он.

— Да, — Уваров пожевал губами. Ему не нравилось, что приходится просить чужого человека влезать в дела собственного рода, да еще столь… интимные, но иного выхода он не видел. — Дело в том, что моя дочь утверждает, будто ее будущий жених — картежник и кутила. Если это так, то сами понимаете — подобного зятя иметь не захочет ни один отец. Однако на меня он не произвел подобного впечатления. Я хотел бы вас попросить выяснить — права ли моя дочь, или Василий хорошо играет на публику. Возможно вы уже имеете нужные мне сведения — все же не первый год ходите в капитанах нашего уезда. А уж я буду вам благодарен. Для меня важна правда, — сделал акцент на последнем слове Леонид Валерьевич. — Права ли моя дочь, или просто так хочет отказаться от будущего замужества?

Ответил Губин не сразу. Безусловно Большедубовых он знал. Как и многие их тайные делишки, которых было не так чтобы много, но кто не без греха? И мнение про старшего сына Большедубова у него тоже было. Кристина Уварова не ошиблась — тот действительно хорошо играл на публику. Вот только слуги уже доносили раньше до десятских, а они уже самому капитану, о поведении Василия. Тот не только любил поиграть, но и крестьянкам подол задрать для него было в порядке вещей. И старший Большедубов об этих пристрастиях сына знал. Его любовь к картам сдерживал, как мог, но вот на те же похождения по девкам смотрел сквозь пальцы. И сейчас капитан думал — рассказывать ли это Уварову, или не стоит? И если говорить, то все — либо же только по заданному вопросу? А главное — сколько он может получить с Уварова за сведения?

Леонид Валерьевич тоже понимал, что вопрос не из простых — ведь он просил Губина поделиться сведениями о личной жизни другого дворянина. Если это вскроется, то не только капитану придется как-то объясняться, но и к самому Уварову отношение изменится. Мало кому понравится общаться с человеком, который «любит» копаться в чужом грязном белье. Поэтому он офицера не торопил, давая возможность все осмыслить.

«Уваров дружен с Винокуров, — вдруг подумал Василий Емельянович. — А у меня с Романом есть общие дела, вот только из-за Белова он мне не доверяет. Помогу сейчас Уварову, то смогу через него повлиять и на Винокуровых. Тогда деньги лучше не просить. А Большедубов… ну, никто ему говорить о моей роли в ссоре с Уваровым и не будет. Уж это я от Леонида Валерьевича в первую очередь стребую», — кивнул своим мыслям офицер.

— Хорошо, — наконец прервал молчание капитан. — Я расскажу вам, что знаю.

— Буду благодарен, — сдержанно кивнул, внутренне напрягшись, Уваров.

— Вы мне очень поможете, если растопите лед в моих отношениях с вашим другом — Сергеем Александровичем, — тут же обозначил свою «цену» Губин. — Прошлое должно оставаться в прошлом. И я очень надеюсь, что благодаря вам я смогу донести эту мысль до господина Винокурова.

Такого поворота помещик не ожидал. Он-то думал, что капитан сейчас начнет деньги просить, благо репутация у него была соответствующая. Но тут…

— Я… — растерянно запнулся Леонид Валерьевич, — признаться, я не понимаю, зачем вам это? Насколько мне известно, вы и так не враждуете.

— Но и хороших отношений нет, — вздохнул Губин. — А ведь мы теперь соседи. И я намерен быть хорошим соседом, — твердым голосом заявил Губин. — Но донести эту мысль до Сергея Александровича в полной мере мне пока не удается. В чем и прошу вашей ответной помощи.

— Хорошо, — решился Уваров. Ведь и правда, за последнее время ничего плохого про Губина он не слышал. — Даю вам слово, что поговорю с Сергеем Александровичем и приложу силы, чтобы он перестал относиться к вам предвзято.

Василий Емельянович довольно улыбнулся.

— Ваша дочь права. Большедубов младший действительно увлекается карточными играми. А кроме того — крестьянками. Его отец на последнее смотрит сквозь пальцы, а с первым борется с переменным успехом. Но прошу вас не ссылаться на меня, если решите расторгнуть с Большедубовыми ваш договор, — сразу обозначил свою позицию Губин.

— Не сомневайтесь, этот разговор останется в этих стенах, — мрачно кивнул Леонид Валерьевич.

Похоже, не везет его младшенькой с женихами. То сама отказывается, то негодный находится. Но теперь о помолвке с Большедубовыми придется забыть.

* * *

Дубовка. Усадьба Зубовых

Владимир Михайлович сидел вечером в кабинете и писал письмо своему давнему однокласснику по московской Навигацкой школе, который сейчас служил в штабе черноморского флота. В нем он просил своего одноклассника дать Антону Зубову рождественский отпуск для улаживания личной жизни. Так как Антон лишь недавно уже был в отпуске, пришлось пояснять, для чего ему вдруг понадобился новый, да еще так скоро.

Новость о беременности Дарьи всколыхнула семью Зубовых. И если Софья была откровенно не рада ей, то вот Владимир Михайлович отнесся совершенно по-иному. Да, не в браке та стала непраздной. Но от его сына! Мужчина давно хотел внуков и искренне завидовал своему шурину Винокурову, у которого были малые дети. Пусть не внуки, но парни шебутные и смышленые. Владимир Михайлович понимал, что еще раз рожать Софья не будет. И возраст солидный, и со здоровьем уже не все ладно. А дочь — отрезанный ломоть. Наверняка уже у нее есть детки, вот только их не понянчишь, не поиграешься, с гордостью не представишь друзьям и знакомым. И раз уж у их детей все не как у всех, то пускай хоть ребенок Антона будет расти в их семье, а не где-то вдали.

Вот и старался мужчина, корпел над письмом, подбирая формулировки. Надо же было не только все в тексте объяснить, но и подать правильно. Да, парень в отпуске «погулял». Но при этом собирался при новом приезде жениться, а тут — дело молодое, вот и не уследил, как своей возлюбленной «пузо надул». Вот и нужно, чтобы раз такое случилось, все по-христиански дальше прошло. Со свадьбой и рождением ребенка в полноценной семье.

Закончил письмо Владимир Михайлович лишь к полуночи. Он так над портовыми документами не работал, как над этим посланием! Но дело нешуточное. Второй попытки уговорить бывшего одноклассника войти в положение и поспособствовать созданию новой семьи не будет.

— Уф, — выдохнул Зубов облегченно, откинувшись на спинку кресла.

Глаза слезились от вчитывания в ровные строки, освещаемые лишь керосиновой лампой. Пальцы тоже гнулись с трудом — настолько затекли, стискивая перо. Но дело было сделано. Осталось лишь отправить.

* * *

Дорога до Воронежа

Николай Карлович был доволен. Раньше он как-то не то чтобы не пересекался с поэтами, но никогда не ставил им задач. Поэтому подобный опыт с ним был впервые. Пусть Романа он и «попросил», но оба они понимали, что это больше приказ, а не пожелание. Про творческие натуры и как с ними сложно контр-адмирал раньше лишь слышал, а вот сейчас убедился лично. Но к любому человеку можно найти «ключик». Вот и Роман сам подсказал, как направить его в нужное русло.

После того вечера, когда Николай Карлович сначала поговорил с Винокуровым, а затем отдал приказ офицерам своей свиты ненавязчиво рассказывать парню о флоте, сражениях и жизни военной, прошло уже три дня, сегодня четвертый пошел. Новая песня, написанная Романом в тот же вечер, адмиралу пришлась по душе. Правда дальше снова все застопорилось. Большую часть историй офицеры уже рассказали, выдумать новые — так это сразу станет заметно, к тому же далеко не все можно было говорить гражданским лицам. Ну и приказ «рассказывать непринужденно» сильно сковывал их. В итоге после той песни пока ничего нового Роман не выдал. Однако адмирал не унывал. Даже так — задача в целом выполнена. К тому же парень пообещал, что напишет к этой песне музыку для исполнения труппой, а не на одной гитаре. И самое главное — Краббе нашел подход к юноше. Казалось бы, ну и что в этом такого? Но если в столице узнают, что адмирал способен найти общий язык не только с подчиненными, но и с творческой интеллигенцией, то это расширит его круг общения. Покажет не простым мундиром и образованным в рамках профессии человеком, а очень эрудированным и находчивым. В тех же Петербургских салонах отношение к нему поменяется. Что позволит завести новые знакомства, которые могут помочь в выполнении поставленной государем задачи — реформировать флот. Потому адмирал и носился с Винокуровым, а не плюнул на его поведение.

— Николай Карлович, — позвал Краббе Артюхов, — Воронеж на горизонте.