28–29 ноября 1859 года

Поместье Лисовых

Николай читал письмо от своего давнего, как он считал, друга — господина Дубова — и поначалу радовался. Алексей Юрьевич писал, что успешно сумел воплотить двигатель в металле и даже получил одобрение от господина Миллера на пробное его применение в работе завода. Это безмерно порадовало юношу. Но вот дальше…

«… в изначально описанную тобой конструкцию пришлось внести серьезные доработки. И получился образец, изрядно отличающийся от твоего эскиза. Сейчас я готовлю его чертежи для дальнейшей передачи для получения патента. Надеюсь, ты понимаешь, что твое участие в работе над новым двигателем минимально и не будешь держать зла на меня за то, что твое имя не будет стоять рядом».

Николаю показалось, будто глаза его подводят. Он не удержался и даже протер их, но от этого строки не поменялись. Дубов ему прямо писал, что идею с новым типом двигателя присваивает себе! И ладно он Лисова оставил «за бортом». Парень привык, что даже отец не считает его увлечение чем-то значимым и что он в нем многого не добьется. К тому же и первоначальная идея Николаю не принадлежала, от чего он тоже мог бы согласиться с доводами инженера. Но ведь толчок к работе над двигателем дал Роман Винокуров! И Николай прямо о том писал, а Алексей Юрьевич и вовсе будто забыл о такой маленькой детали. И как теперь юноше в глаза своему знакомому смотреть? Который единственный из окружения поверил в него? И дал ответственное задание — попробовать разобраться с идеей нового двигателя, чтобы по возвращению Романа уже обсудить, что получилось в итоге. И получилось ли. Про Дубова Винокуров ничего не говорил, а ведь мог бы. Получается, что Николай подставил Романа⁈ Не сам, но…

К обеденному столу юноша вышел в растрепанных чувствах. Что не осталось незамеченным его родными.

— Ты чего такой смурной? — нахмурился его отец.

Если бы не потрясение от столь наглого присваивания Алексеем Юрьевичем чужой идеи, Николай бы промолчал. Как делал это много раз раньше. Но сейчас обостренный юношеский максимализм и чувство порушенной справедливости взяли над ним верх, и он поделился с родными всем, что кипело в его душе.

— Так ты с инженером за моей спиной списываешься? — помрачнев лицом, рыкнул Игорь Иванович.

Тут только Николай сообразил, что сам выдал собственную тайну. Но отступать было поздно.

— Да, отец, — вскинулся я. — А как мне иначе поступать, если ты не даешь мне заниматься тем, что мне интересно⁈

— Молчать, щегол! — стукнул кулаком по столу старший Лисов. — Ишь, перечить он вздумал! Да и какое тебе дело до этого Винокурова?

— Но я ведь слово, получается, нарушил. Так еще и обокрал его выходит. Если Алексей Юрьевич на свое имя патент оформит, то не только прославится, так и отчисления лишь ему пойдут. Как мне тогда Роману в глаза смотреть? И что обо мне начнут в уезде говорить? И о тебе тоже, — робко добавил Николай.

— Обо мне? — не понял ход мыслей сына Игорь Иванович.

— Ну да. Если я не смог слова своего сдержать, то выходит — ты меня плохо научил.

— Ах ты ж!.. — вскочил со стула Лисов.

В глазах его закипела ярость.

— Игорь, успокойся! — испугалась за сына Ольга Владимировна.

У мужчины на лице играли желваки, а ладони то стискивались в пудовые кулаки, то разжимались. Но в итоге он взял себя в руки.

— Говоришь, за патент Дубов отчисления какие-то получит? — угрюмо уточнил он, вернувшись на место.

— Да. Если двигатель так хорош, то мастерские начнут его производить, а заводы покупать для собственного пользования. И тогда автору патента пойдут отчисления за использование чертежей.

— Изначально тебе о том двигателе Винокуров, говоришь, рассказал?

— Да.

— А ты в его работу что-то добавлял от себя? Прежде чем Дубову отписать?

— Так, немного, — пожал плечами Николай.

— Тогда и ты являешься автором этой идеи, — уверенно постановил Игорь Иванович. — И этот твой инженер не только Винокурова, но и тебя обкрадывает. Ты прав, такое спускать нельзя!

Николай лишь удивился, как отец его все вывернул-то.

— Вот что. Завтра же едем в Дубовку, — вдруг заявил Лисов-старший. — Там поговорим со стряпчим — сколько прав этот Дубов на твой двигатель имеет. Воровать у нас не смеет никто!

* * *

Дубовка. Ресторан Повелецкой

Кристина с энтузиазмом выбирала блюда из меню. Рядом от нее не отставала кузина, которая очень давно в последний раз была в ресторане. Их отец уже сделал свой выбор и просто ждал, когда дочери хоть на чем-то остановятся. Но девушкам нравился сам процесс, да и спешить было некуда.

В ресторан они пришли не просто так. Кристину очень огорчило, что на спектакль они не попали. А ведь она так готовилась к этому выходу в свет! Платье подбирала, представляла в мечтах, как она будет знакомиться с молодыми мужчинами, флиртовать с ними. А если в зале театра удастся сесть рядом с понравившимся молодым человеком — так ведь можно и дальше знакомство развить! Увы, ее мечты пошли прахом, но хоть отец пошел им навстречу и заменил поход в театр выходом в ресторан. Это конечно не одно и то же, да и время еще раннее для того, чтобы зал наполнился посетителями, но тут уж ничего не поделаешь. Задерживаться надолго в городе Леонид Валерьевич не горел желанием, и сразу после обеда в ресторане они поедут обратно домой. Вот и тянули девушки неосознанно время, как могли. Впрочем, была еще одна причина их появления здесь. И она как раз зашла в зал и направилась к их столику.

— Леонид Валерьевич, дамы, рад вас видеть, — улыбнулся Василий Емельянович Губин и присел рядом с Кристиной на стул.

Ответив мужчине на приветствие, Уваров тут же завладел его вниманием, позволяя девушкам все же закончить с заказом. Наконец Кристина остановила свой выбор на телячьих щечках под грибным соусом и салатом из зелени. Где в ресторане возьмут зелень в такое время, девушка не знала, но это не ее проблемы. Раз в меню есть такой пункт, пусть уж постараются выполнить заказ. За ней и Валентина завершила свой выбор, после чего Леонид Валерьевич подозвал официанта. Когда с формальностями было покончено, девушки присоединились к разговору.

— Василий Емельянович, — начал Леонид Валерьевич, сменив тон, что не укрылось от Губина и заставило того подобраться. — Я просил встречи с вами не просто так.

— Как это обычно и бывает, — улыбнулся мужчина, но продолжать мысль не стал, предлагая Уварову высказаться.

— Вы помните о моей прошлой просьбе. Благодаря вам мы приняли решение и сейчас договор о помолвке между моей дочерью и Большедубовым расторгнут. Однако… Кристина уже давно готова к выданью. И я вновь в поиске.

— Желаете получить сведения о возможных женихах? — тут же сделал «стойку» капитан-исправник. — Сразу хочу предупредить — это будет стоить вам недешево. Все же сбор сведений о личной жизни не входит в мои обязанности. И если моя помощь вам вскроется, это ударит и по моей репутации.

— Признаться, вы меня сейчас озадачили, — спустя секунду замешательства, признался Леонид Валерьевич. — Вообще у меня изначально были иные планы… А вы можете дать такие сведения?

Тут уже сам Губин не стал торопиться с ответом, внимательно посмотрев на собеседника и взвешивая его слова. Потом кинул взгляд на Кристину, на Валентину… И тут его брови в удивлении полезли вверх.

— Неужели вы хотели обсудить возможную помолвку между мной и вашей дочерью?

— Ваша проницательность весьма велика, — сдержанно и с досадой кивнул Уваров.

Василий Емельянович ответил не сразу. Было видно, что он глубоко ошеломлен. Лишь спустя минуту молчания он все же заговорил.

— Вы меня сейчас приятно удивили, Леонид Валерьевич. Не думал, что кто-то из помещиков в принципе захочет отдать мне в жены свою дочь и породниться.

— Почему же? — удивился Уваров.

— Так вы же знаете, что у меня за душой — лишь одна деревенька и та без земли. Точнее, наделы принадлежат крестьянам, а не мне. Кто же согласится отдать такому «помещику», — с сарказмом заметил Губин, — свою кровиночку.

— Я бы тоже не хотел, чтобы Кристина ушла из рода, — нахмурившись, ответил Леонид Валерьевич. — Но готов принять вас в свой род с правом наследования. И зря вы так в себя не верите. Мне вот к вам посоветовал присмотреться Сергей Александрович.

Губин, в этот момент отпивавший вино из бокала, чуть не поперхнулся.

— Второй раз за вечер вы меня удивили, — пояснил он свой конфуз Уварову. — Я безусловно рад, что прежнее меж мной и Винокуровыми забыто, но они не давали мне намеков на это.

— И каков ваш ответ? — решил проигнорировать слова Василия Леонид Валерьевич.

— Предлагаете уже назначить дату? Не слишком ли это будет поспешно?

— Может, для начала мы узнаем друг друга получше, папа? — вмешалась в разговор Кристина. — Василий Емельянович прав. Только мы расторгли договор с Большедубовыми и тут новый… свет на это посмотрит косо.

— Я и не думал так спешить, — закивал мужчина.

— Тогда я согласен. Кристина Леонидовна, — повернулся Губин к девушке, — мне будет очень приятно узнать вас поближе.

— Только соблюдайте дистанцию, — шутливо и с небольшим испугом в голосе заметила девушка.

Она до сих пор была не рада этой идее отца. Но если для начала они с Губиным просто проведут немного больше времени, чтобы узнать друг друга… то почему бы и нет? Вырваться из поместья Кристина всегда была рада. Не дома же проводить такие встречи?

Тут и официанты принесли заказанные блюда, что ненадолго прервало разговор. Это позволило всем присутствующим обдумать только что прозвучавшие слова. Больше всего конечно был ошеломлен Василий. Девушки уже знали суть предстоящего разговора. Валентина просто смотрела на все, как сторонний наблюдатель. Леонид Валерьевич прикидывал — не поторопился ли он? Особенно с учетом поступившего от Губина предложения. А вот Кристина кидала заинтересованные взгляды на капитана, пытаясь понять — рад ли он предложению, или нет. Не потому что очень хотела замуж за него, а чисто из чувства быть желанной окружающим. В том числе и тем, кто лично девушке не особо интересен. И Василий принял эти взгляды за желание девушки пойти навстречу. Поэтому с радостью согласился на свидание, когда речь зашла об этом.

— Тогда для начала предлагаю вам посетить наше поместье на следующей неделе, — сказал Леонид Валерьевич.

На этом их встреча с Губиным и завершилась.

* * *

Рязань

В следующий относительно крупный город мы прибыли спустя два дня после той моей встречи с Голицыным. Сама Рязань оказалась в основном одноэтажной, что меня удивило. Я-то думал, что чем ближе к столице, тем выше этажей в домах будет. Но город словно решил опровергнуть мои представления. Правда и тут не обошлось без своего уникального строения — Соборной колокольни. По сравнению с окружающими зданиями она была настоящим «небоскребом». В четыре этажа, так еще и возведена на возвышенности, из-за чего ее было видно из любой точки города.

Кроме этой колокольни мой взгляд зацепился за весьма изрезанный ландшафт города. Оврагов в нем было не счесть. Что весьма забавно проявлялось в его архитектуре: для Рязани было нормальным, когда дом мог стоять на ровной поверхности, а прилегающие хозпостройки в овраге, будто на ярус ниже. Здесь мы тоже остановились на сутки, чтобы дать лошадям отдохнуть. Георгий Витальевич при этом заявил, что нам таким темпом осталось лишь до Москвы добраться. До нее всего-то два дня пути от Рязани. А вот дальше мы уже по проложенной железной дороге поедем. И несмотря на то, что между Москвой и Петербургом почти семьсот верст, доберемся до столицы чуть больше, чем за сутки. Для сравнения — примерно то же расстояние между Воронежем и Рязанью мы преодолели почти за шесть дней, если исключить нашу остановку. Вот насколько паровозы ускоряли прямо сейчас перемещения по стране!

— Ты в последние дни какой-то смурной, — сказала мне Настя. — Может, хоть здесь развеешься?

— Вчера в баню ходили, — поддакнула ей Аня. — Но ты все равно после той встречи с этим Голицыным ходишь как туча.

— Не обращайте внимания, — отмахнулся я. — Все нормально.

Я конечно старался «держать лицо», но внутренний раздрай по поводу исполнения мной чужих песен, на что мне прямо указал Юрий Николаевич, никуда не делся. Я даже с остальными участниками нашего каравана стал меньше общаться. Чему способствовало то, что мы стали заселяться в разных гостиницах, а не в соседних домах одной деревеньки. Наши вечерние посиделки из-за этого просто прекратились.

Настя посмотрела на меня недоверчиво, но продолжать меня теребить перестала.

После приезда в город я не удивился, когда на следующий день нас позвали на прием. Правда в этот раз не предводитель губернского собрания, а сам губернатор Рязани — Николай Михайлович Муравьев. Адмирал и тут подсуетился, чтобы наша труппа выступила перед всеми значимыми людьми города со своей песней. Но после разговора с Голицыным я уже воспринимал эти выступления весьма прохладно. Словно во мне что-то надломилось.

Прием шел своим чередом. Сначала гости собрались, потом речь взял сам губернатор, поведовавший всем присутствующим, как он рад видеть в своем городе контр-адмирала Краббе со своей свитой. А там и до нас очередь дошла. Я перед этим приемом даже репетиции не устраивал — настолько внутренне появилось отторжение, что песни не мои. Что сказалось на выступлении. Иван-гитарист чуть не попал в ноты, а Григорий Лукьянович сбился с темпа в начале. В целом для неподготовленного слушателя все прошло непривычно, и словно так и было задумано, но адмирал-то понимал, что мы можем спеть лучше. И он не преминул подойти ко мне после выступления.

— Роман, — вроде как благодушно начал он, — ты сегодня необычайно рассеян. И твоя труппа это чувствует, из-за чего сбивается.

— Так и скажите — мы облажались, — буркнул я.

— Что, прости? — не понял моего выражения Николай Карлович.

— Мы выступили плохо, — уже чуть громче добавил я. — Вы это хотели мне сказать? Так я это знаю.

— Мне не нравится твой настрой, — нахмурился Краббе. — Что с тобой произошло? Раньше ты гораздо ответственнее относился к каждому выступлению. А тут тебя будто подменили.

Я не знал, что ответить адмиралу. Сказать как есть? Что на меня давят слова Голицына из-за того, что в них присутствует правда? И как я смогу это доказать? Заявить, что устал? Сразу же жду от Николая Карловича возражение — мол, мне еще перед его начальником выступать, где я обещал выложиться на максимум. Получается, я не держу свое слово? В итоге я не нашел аргументов своему поведению и промолчал. Но это не устроило Краббе.

— Пойдем на воздух, — поманил он меня.

Мы вышли из дома Муравьева, накинув по пути пальто. Чуть прошлись по дорожкам, после чего адмирал остановился и посмотрел мне в глаза.

— Роман, я не знаю, что с тобой произошло, но ты изменился. Раньше ты радовался выступлениям, пусть и переживал, как все выйдет. А сейчас у тебя полное равнодушие. И это произошло после нашего посещения Тамбова. Но ведь там у твоей труппы был полный успех! Что случилось?

Вдохнув холодный воздух, я понял, что не смогу соврать Николаю Карловичу.

— В Козлове я говорил с Юрием Николаевичем Голицыным. Может, вы его знаете — это известный композитор с музыкальным образованием. Ознакомившись с моими песнями, он уверенно заявил, что я их украл…

— Чушь полная! — перебил меня адмирал. — Никто так не пишет. У кого бы ты смог это украсть? Или в его словах есть доля правды, что так на тебя повлияла? — прищурился он.

— Я вам уже говорил: мои песни — это озарение, — покачал я головой. — Но после разговора с господином Голицыным я понял, что в столице на меня начнут также давить. Обвинять в краже. Люди, посвятившие себя музыке, не будут верить в мое авторство. А ведь для меня музыка — всего лишь… — тут я пощелкал пальцами, подбирая слова. — Всего лишь увлечение. Я не собираюсь всерьез ей заниматься. Мое дело — развивать поместье, которое достанется от отца. Дело моего рода. Все остальное — лишь блажь и один из способов самовыражения. Я неплохо рисую, как вы знаете. Но опять же — не собираюсь посвящать себя живописи. И вот представьте — мы прибываем в Петербург, там выступаем, а потом на меня обрушивается волна критики…

— Ты хочешь вернуться домой? — напрягся Краббе.

— Я дал вам слово, и я его сдержу, — ответил я адмиралу. — Просто… я не знаю, правильное ли это было решение.

Адмирал ответил мне не сразу. Посмотрел вперед, на темное небо, с которого падал снег, о чем-то размышляя. И лишь спустя десять минут, когда я успел изрядно продрогнуть и хотел уже вернуться в дом, заговорил:

— Не мне тебя судить, Роман. Но скажи, а ты готов отступить? Просто из-за того, что не возникла трудность, а лишь предстоит? Ты всегда так поступаешь?

— Нет, конечно! — возмутился я. — Если бы дело касалось нашего поместья, или дорогих мне людей — то я бы дрался до конца. Да так и было уже, — тут я вспомнил ситуацию с Пелагеей и как за ней охотился князь Белов.

— Так что тогда изменилось? — повернулся ко мне Николай Карлович. — Ты действительно украл эти песни? У кого?

— Нет, — поджал я губы. — Я их не крал. Но и объяснения, как они появляются в моей голове… рационального, — поправился я, — у меня нет. Из-за чего я не чувствую себя уверенно.

— Тогда не переживай, — заявил Краббе. — Я тебя поддержу. Главное — чтобы ты сам не отступил от своих слов. Ты готов драться за свое творчество до конца? Невзирая на мнение толпы?

— Если вы в меня верите, то да, — твердо ответил я.

— Можешь на меня положиться, — кивнул мне адмирал. — И прекращай раскисать. В таком настроении у тебя ничего путного не выйдет.

После этих слов он направился обратно в дом губернатора, завершив наш разговор. Я тоже задерживаться не стал, поспешив за ним следом. Уже нагнав его в дверях, я все же решился и сказал:

— Николай Карлович. Вы просили еще одну песню в духе «Петропавловска», — Краббе замедлил шаг и повернулся ко мне. — Я давно уже кручу эту мысль и кое-какие наметки у меня есть. Пожалуй, я готов их вам представить… Когда мы вновь отправимся в путь.