27 ноября 1859 года

Козлов

Потанцевали мы вчера всласть. Мне даже стал нравиться такой вид отдыха. Особенно после долгих поездок хорошо позволяет разминать все тело. Девушки так умаялись, что ночевал в этот раз я один. А сегодня мы добрались до Козлова — небольшого городка неподалеку от Тамбова. Артюхов и вовсе сказал, что дальше таких городков нам будет попадаться все больше по пути и остановок в деревнях не предвидится.

Надолго в этом городке мы задерживаться тоже не будем. Переночуем и с утра снова в путь. Но меня не отпускал вчерашний разговор с Ильей Викторовичем. Поэтому я решился найти господина Голицына и поговорить с ним лично. Насколько правдивы те слухи, что мне поведал аристократ Тамбова. Да, был риск, что из-за самого факта этого разговора меня возьмет «на карандаш» жандармерия. Но я решил пренебречь таким риском — ведь по словам того же Ильи Викторовича с Голицыным вполне поддерживают связь его старые знакомые — и никаких проблем от этого не имеют.

Естественно, что навещать Юрия Николаевича без предупреждения я не собирался. Вот как мы расположились в доходном доме, так сразу и отправил по заранее узнанному адресу к нему Тихона. Авось, Голицын не слишком сильно скривится от того, что у моего слуги синяк на пол лица, и не станет судить по его виду меня самого.

Тихон вернулся всего через четверть часа — расстояния-то тут небольшие. И с весьма обрадовавшей меня новостью, что Юрий Николаевич готов меня принять уже через полчаса.

— Можно с тобой? — спросила меня Настя.

— Я не предупреждал, что приду не один, — покачал я головой.

Это за себя я не переживаю, считаю, что смогу при случае убедительно доказать, что никаких крамольных мыслей не имел, а вот что девушкам там делать? Невеста расстроилась из-за моего отказа, но скандала устраивать не стала. Только поцеловала перед тем, как я пошел на встречу.

Юрий Николаевич проживал в собственном доме. Встретил он меня радушно и с интересом. Высокий, с бородой лопатой, но при этом коротко стриженый, он имел удивительно интеллигентный вид.

— Здравствуйте, Роман Сергеевич, — пожал он мне руку и проводил в зал, где мы расселись в кресла. — Не удивляйтесь, что я вас так быстро принял. Получил письмо о вас от моего старого друга, живущего в Тамбове. Да-с. Да и скучно мне здесь, — вздохнул он сокрушенно. — Я ведь раньше никогда праздно на одном месте не сидел. Успел и по Европе поколесить, и на службе состоял, и даже бывало избирали меня предводителем губернского дворянства Тамбова. И в войну должность немалую при штабе занимал.

— Илья Викторович сказал, что всего этого вы лишились за свои взгляды.

— Не только, — помрачнел Голицын, глядя на огонь в камине. — Рабство в России — позорная печать на ней. О том многие говорят, и даже открыто. Но есть и те, кто считают, что надо идти дальше разговоров. И мне довелось вступить с такими людьми в переписку, а вот этого уже мне не простили.

Было видно, что Юрий Николаевич и правда заскучал, сидя в этом маленьком городишке. Вот и изливал на меня свою душу. К тому же я и сам с ним поделился, что согласен с его идеями о необходимости отмены крепостного права. Хоть Голицын и использовал крепостных, принадлежащих его роду, в своем хоре, но относился к ним в высшей степени хорошо, будто те вольные. В этом наши взгляды совпадали. Особенно когда он узнал, что и я на своих землях не угнетаю людей, а создаю им рабочие места и задумал целые дома ставить с полноценными квартирами.

— Крепостничество так или иначе уйдет в прошлое, — уверенно заявлял я Юрию Николаевичу. — Это вопрос лишь времени. И к этому надо быть готовым. Особенно помещикам.

— Я вообще не понимаю, почему их прямо сейчас освободить нельзя, — раздраженно фыркнул Голицын.

— В основном — из-за экономических причин. Это ведь не только на помещиках, но и на самих крестьянах скажется.

— Конечно. Они получат возможность вздохнуть свободно! — бухнул своим мощным голосом мужчина.

— А еще — прежние отношения с помещиком развалятся. Отпускать их с землей те не хотят. А без земли им кормиться не чем будет. Государь наш в первую голову все же на помещиков смотрит. Ведь если те взбунтуются, то в стране гражданская война начаться может. Чем наши враги с удовольствием воспользуются.

Юрий Николаевич сморщился, будто лимона откусил.

— Ты усложняешь все, Роман. Я знаю много людей и среди помещиков тоже, кто с радостью готов отдать крестьянам часть своей земли.

— Это говорит лишь о вашем круге общения, а не об общем настроении в нашей среде, — заметил я. — Подобное к подобному. Я тоже почти не общаюсь с помещиками-самодурами, однако видел их. Один так нашим соседом был, пока не почил в этом году.

Юрий Николаевич на этих словах рефлекторно перекрестился.

— Упокой Господь душу заблудшего, — пробормотал он дополнительно.

Мы еще немного поспорили о том, как лучше было бы освободить крестьян, но к единому мнению так и не пришли. Голицын в этом плане был радикальнее меня, не особо понимая последствий резкой отмены крепостного плана — как в социальном, так и в экономическом плане. Даже отметил мою чрезвычайную осторожность, нехарактерную для моего возраста. А затем он перевел тему на мое творчество. Все же в первую очередь мужчина был музыкантом. В этом была его жизнь. Он учился у многих знаменитых композиторов, в том числе у Глинки, и даже имел диплом регента первого разряда с правом обучать церковному пению и сочинять церковную музыку. А отмена крепостничества — его политический взгляд, из-за которого он пострадал.

Сейчас кстати никакого хора у Юрия Николаевича не было. Пришлось распустить еще два года назад из-за отсутствия денег.

Для начала мужчина попросил меня написать ему нотную запись песни, с которой я выступал в Тамбове. Внимательно с ней ознакомился, после чего буквально засыпал меня вопросами — почему я выбрал тот или иной инструмент, как я к этому пришел, слышал ли я музыку с подобным ритмом ранее и так далее. Затем спросил, есть ли у меня еще песни, и стал знакомиться с ними. Я чувствовал себя, будто школьник перед строгим преподавателем, и понимал, что хожу по тонкому льду. Все же Юрий Николаевич — профессионал своего дела, да и чем больше он меня слушал, тем сильнее хмурился. Я воспринимал этот наш разговор как проверку — ведь и в столице наверняка сложится ситуация, где мне придется общаться с профессиональными композиторами, особенно если песня придется ко двору. И от расспросов мне не уйти. Напоследок Голицын поинтересовался — где я обучался музыке и когда узнал, что моими учителями были мама с тетей, нахмурился еще больше.

— Прости, но не верю, что это написал ты, — вдруг заявил он.

— Почему же? — задал я вопрос, стараясь быть максимально спокойным, а внутри все сжалось.

— Не бывает такого, чтобы недоучка, уж прости мне мою прямоту, писал такие глубокие произведения. Да еще столь сильно отличающиеся не только от всего известного, но еще и меж собой.

— Я же говорил, что каждая песня ко мне приходила как озарение…

— Оставь эти байки для тех, кто не разбирается в музыке, — перебил меня Голицын. — Но не смей врать мне в глаза.

— Другого ответа у меня для вас нет, — поджал я губы. — К тому же спросите тех, с кем я путешествую — так ли я вру. Некоторые песни написаны были мной в пути. Если бы я их украл у кого-то, на что вы так прямо намекаете, то у кого? И когда? Назовите мне этого автора, и я охотно признаю свою неправоту. Но дело в том, что мой «автор» — это муза. Я не умею писать по заказу. И мне неинтересны романсы и иные современные произведения. Может, в этом дело? Из меня просто прорывается то, что сидит глубоко внутри.

«Ага, в памяти. Куда уж глубже», — хмыкнул я мысленно.

Сомнений Юрия Николаевича я не развеял ни на миг. Но и возразить больше ему было нечего. Единственный вариант — поймать меня за руку. Но как это сделать? Где найти автора тех самых песен, если их в этом времени действительно еще не появилось?

— А сейчас у вас в голове никаких озарений нет? — не надеясь на положительный ответ, спросил мужчина.

— Нет. Чаще всего оно возникает, когда я общаюсь на какую-либо тему. Вот и «Петропавловск» появился, когда один из офицеров Царицына рассказывал мне о своей службе на Дальнем Востоке. А вот песни «Половинка» и «10 капель» я посвятил своей невесте в начале наших отношений.

Пожевав губами, Голицын упрямо тряхнул головой.

— И все же, выглядит ваше творчество… разнородным. Словно принадлежит разным людям. У него есть нечто общее, я пока не могу это уловить, просто чувствую, но… — покачал он головой. — Будьте готовы к тому, что и в Петербурге вам не поверят. А кто-то и лжецом не постесняется назвать и вызвать на дуэль. Там таких деятелей хватает даже сейчас, несмотря на запрет императора.

Я поблагодарил Юрия Николаевича за предупреждение. Хотелось бы продолжить разговор, но его отношение ко мне поменялось, и мужчина пусть не прямо, но дал понять, что более не желает меня видеть. Покидал я его со смешанными чувствами. Ведь по сути он прав — песни не мои. А с другой стороны, сейчас они бы в принципе не появились никаким иным путем. Совесть, и так покалывающая меня раньше за то, что присваиваю себе плоды чужих трудов, взялась за меня с новой силой. Нет уж, надо тогда либо твердо убедить — в первую очередь самого себя — что эти песни теперь мои и никто иной к ним отношения не имеет, или же завязывать с их исполнением окончательно. А то из-за этих душевных терзаний настроение ни к черту. Так и до депрессии довести себя можно.

* * *

Царицын. Дом Михайловых

Арина не стала затягивать с выбором себе образа для фотографии. Переписка с Мишель на французском языке натолкнула девушку на мысль предстать перед незнакомцем в образе маркизы де Метрей — главной героини романа писателя Пьера Шодерло де Лакло «Опасные связи». Уж очень прямая выходила аналогия. Эта маркиза в романе была выставлена благовоспитанной женщиной для света, но при этом являлась полной развратницей, имеющей множество любовников. И подан роман был в виде переписки этой маркизы через ее письма. А как она коварно управляла своими мужчинами! Карала тех, кто перешел ей дорогу, мстила тем, кто посмел ее отвергнуть в пользу другой, и прельщала понравившихся ей кавалеров! У Арины прямо дух захватывало — так ей хотелось бы быть похожей на эту маркизу.

Пока не пришел фотограф, девушка готовила свою комнату. Ведь нужно не просто нарядиться в образ маркизы, но и создать окружающее пространство в духе этой героини. Для чего Арина приказала слугам переставить мебель, подготовить стол с писчими принадлежностями, на котором навалена стопка писем, а сама она перебирала наряды, в поисках наиболее подходящего. Фотограф явился точно в срок — к шести вечера. В целом Арина была готова еще час назад и чуть ли не приплясывала в нетерпении, пока ждала мастера.

— Ну наконец-то! — выдохнула она, заводя мужчину к себе в комнату. — Сколько можно вас ждать⁈

— Но вы ведь сами сказали… — растерялся мужчина чуть старше сорока лет.

— Не важно, — отмахнулась Арина и стала объяснять ему, какую фотокарточку ей требуется сделать. — Вы все поняли? — строго посмотрела девушка на фотографа.

— Да, госпожа. Давайте приступим.

Довольно сноровисто мужчина разложил свой аппарат. Примерился, после чего немного передвинул его в сторону. Затем потребовал задернуть штору, чтобы качество фотопластины не пострадало. Стоило ему начать работу, как его растерянность ушла, и он уверенно перехватил инициативу у Арины. Затем дошла очередь и до позы девушки. Сам роман фотограф не читал, но Арина смогла донести до него мысль, как выглядит героиня и ее характер, а это в его работе было главным. Поэтому удовлетворившись расположением своего аппарата для удачного ракурса, фотограф стал командовать, как самой Арине стоит сидеть за столом. Так девушке пришлось чуть выпростать ногу из-под платья, чтобы она попала в кадр. Затем слегка приспустить с одной стороны рукав платья, оголив плечо.

— Зачем? — удивлялась Арина.

— Вы сами сказали, госпожа, что хотите быть похожей на некую маркизу. По вашему описанию — это роковая и обольстительная женщина. Если немного приспустить ваш рукав, создается как раз нужный образ!

По этой же причине фотограф попросил Арину слегка приоткрыть рот и томным взглядом посмотреть на стену, а не в объектив. Обычно-то всегда при фотографировании сидели прямо и смотрели в аппарат. Вот только Арина с первой минуты сказала, что ей не нужна «обычная» фотография. А сам мужчина увлекался помимо прочего еще и рисованием и увидел в пожелании дворянки свой шанс совместить творческий порыв со скучным созданием фотокарточки.

— А теперь — замрите! — приказал фотограф.

Арина послушно закаменела, боясь шелохнуться.

— ПШ-Щ-Щ! — сгорел яркой вспышкой магний в руке мужчине, оставив после себя густой дым и неприятный запах.

— Ну вот и все. Завтра я принесу вам фотокарточку.

— Только отдайте ее мне лично в руки, — тут же напомнила Арина, махая перед собой рукой, чтобы разогнать дым. — И никому более. Даже моему отцу.

Когда фотограф ушел, Арина облегченно выдохнула и открыла окно для проветривания. Первый шаг сделан. И образ вполне приличный у нее выйдет — никто придраться не сможет, что она срамное что-то сделала.

— А в ответе я Мишеля попрошу, чтобы тоже свою фотокарточку прислал, — улыбнулась своим мыслям девушка.

* * *

Дубовка. Усадьба Зубовых

Леонид Валерьевич сидел в гостях у Зубовых и общался с Софьей Александровной. В город он с дочерьми приехал в обед. Заселившись в доходный дом, мужчина сразу отправил сообщение Зубовым с просьбой о встрече. И те откликнулись, позвав Уваровых к вечеру. Это немного напрягло мужчину, ведь как он знал, сегодня должно проходить представление в театре — как обычно по субботам — которое Софья Александровна никогда не пропускает. Собственно, ради получения билета на постановку он и отправил послание. В самом театре-то билетов не оказалось, да и закрыты у него двери были.

Когда Уваровы пришли в гости, Зубовы были не одни. В главном зале уже сидела какая-то девушка, представившаяся Дарьей Мстиславовной Воробьевой. Довольно молодая и красивая особа, но Уваров порадовался иному — можно на время разговора с четой Зубовых оставить своих дочек на нее. Что он и сделал. И вот сейчас, уделив положенное время беседам обо всем и ни о чем, за время которых Владимир Михайлович притомился и, извинившись, ушел отдыхать, Леонид Валерьевич перешел к делу.

— Софья Александровна, признаться, мы приехали в Дубовку, чтобы посетить ваш театр. К сожалению, он был закрыт, и билетов взять мы не смогли. Возможно, вы сумеете нам помочь? Сергей Александрович уверял меня, что для вас это не проблема.

— Увы, Леонид Валерьевич, — вздохнула женщина, — сегодня постановки не будет.

— И почему же? — напрягся мужчина.

— Я готовлю спектакли на определенный период. И последняя постановка была как раз на прошлой неделе. Теперь нужно готовить следующую, что займет время. Да и не знаю я, найду ли на нее силы, — на этих словах женщина покосилась в сторону сидящих девушек.

— Что-то случилось? — этот брошенный мимолетно взгляд не остался без внимания Уварова.

— Готовимся к свадьбе, — буркнула Софья Александровна.

Леонид Валерьевич понял, что скорее всего женщина подразумевает свадьбу своего сына с этой Дарьей, на которую она бросала неприязненные взгляды. Только почему сразу к свадьбе, пропуская этап помолвки? И Винокуров не упоминал ничего о том, что его племянник женится. Уваров постарался вспомнить, что он знает о Воробьевых. Вроде есть один такой помещик, довольно старый и затворником слывет — не любит в силу возраста никуда выходить. Эта Дарья его дочь?

«Нет, вряд ли. Если я правильно помню, его Юрий зовут. Тогда племянница? У него брат вроде был». Об этом Леонид Валерьевич и спросил Софью.

— Да если бы, — фыркнула она, — вдова она как раз Юрия Семеновича. Он преставился недавно, так она не успела положенный траур отгулять, как уже к нашему Антону… — тут Зубова прикусила язык, осознав, что сказала лишнего.

Не настолько она с Уваровым хорошо знакома. Вот только эта девица для нее как бельмо на глазу — раздражает страшно, из-за чего и не удержалась женщина. Леониду Валерьевичу однако хватило и этой короткой реплики, чтобы все понять. И мысленно посочувствовать Зубовой.

«Как бы она тогда моим дочкам чего дурного не присоветовала в разговоре», — тут же забеспокоился он. И быстро постарался завершить разговор. Раз не удалось Кристину с Валентиной в свет вывести, то пора домой возвращаться.

«Может, это знак? И стоит все же Василия Емельяновича к себе в гости пригласить? А лучше — завтра с ним встретиться тут, в Дубовке, и пускай они с Кристиной поговорят — но уже с позиции возможного сватовства, — эта идея пришлась мужчине больше по душе. — Да, так и сделаем!»

* * *

Дубовка. Завод Миллера

Алексей Юрьевич сидел в своем кабинете и заполнял бумаги на патент. Изобретенный им двигатель позволял в теории обеспечить более плавную подачу семян под выжимной пресс, что способствовало увеличению эффективности отжима масла из семян. Как следствие, паровая машина, подающая усилие на пресс, работала меньше, ее износ тоже уменьшался, да и затраты топлива в паровик снижались. Практически одни плюсы, что оценил и Герман Христианович, дав указание Дубову подготовить проект подобной переделки с последующим ее внедрением в производство. В успехе Алексей Юрьевич не сомневался, а в его голове уже витали мысли, как его двигатель станет внедряться не только на заводе Миллера, но и в других отраслях, а на банковский счет потечет стабильный ручеек отчислений за такое шикарное изобретение. А там и до международного признания недалеко. Теперь надо сделать первый шаг — все правильно оформить и подать заявку. Дело это не быстрое, к тому же потом будет еще и проверка идти, но самое главное — года через два Алексей Юрьевич войдет в историю, как изобретатель нового типа двигателя, наравне с Джеймсом Уаттом, чья конструкция паровика стала началом промышленной революции! Это вдохновляло и заставляло сердце инженера биться быстрее. А ведь еще недавно он и подумать не мог о подобном!

— Алексей Юрьевич, там к вам Пантелей. С письмом, — заглянул в кабинет рабочий завода.

Проморгавшись, чтобы выплыть из грез, до мужчины медленно доходил смысл слов мужика. Пантелей. С письмом.

«Лисов что-то пишет! — дошло до инженера. А затем он вспомнил, как в начале месяца вот также пришел Пантелей с письмом от юноши — и тогда-то и началась история с созданием двигателя. — А ведь идея-то изначальная не моя, — дошло до Дубова. — Неужто придется делиться славой и деньгами? Но ведь Николай сам бы ничего не смог сделать! И Винокуров, на которого он ссылался, тоже ведь не сам занялся проектированием. Так что обойдутся! Двигатель — моя разработка. Без меня он так бы и остался лишь корявым рисунком на листке».

— Алексей Юрьевич, — снова позвал инженера рабочий, видя, что тот никак не реагирует. — С вами все в порядке? Может мне того… прогнать этого Пантелея?

— Нет, я сейчас подойду, — вынырнул из своих мыслей Дубов.

Надо все же узнать, что он там принес от Николая. Вдруг, снова что-то интересное?