22 ноября 1859 года

На восклицание Насти оглянулись почти все посетители читального зала. Кто-то с интересом, кто-то с негодованием, что опять нарушили тишину. Но увидев, что шумят благородные дамы, никто делать замечаний не решился.

Елена Максимовна приняв устойчивое положение, развернулась к Насте и окинула ту высокомерным взглядом.

— Как я вижу, манерам ваши родители вас не обучили, любезная, — процедила она. — Сразу видно, что вы — провинциалка и доступа к высшему обществу у вас нет.

Моя невеста вспыхнула от злости и смущения, будто ее на чем-то постыдном застали. И растерялась, не зная, что ей ответить. Пришлось прийти к ней на помощь.

— Елена Максимовна, я прошу прощения за порыв Анастасии, — Фаттеева благосклонно посмотрела на меня. — Вот только хамить моей невесте не нужно. И что, что мы провинциалы? Это говорит лишь о том, что мы не приобрели навыки лицемерия и позволяем себе роскошь говорить правду в лицо. А вы способны позволить себе такое богатство?

Настя кинула на меня благодарный взгляд, а вот женщина недовольно поджала губы.

— Говорить правду и хамить — не одно и то же, — заявила она.

— Так вам и не хамили, — пожал я плечами. — Приведите пример, где моя невеста так поступила? Дернула вас за плечо? Это грубо, но хамства тут нет. В ее словах его тем более не найдете. А вот требование, законное замечу, не нарушать личных границ — было.

Елена Максимовна не знала, что ответить. Привыкла видимо, что так дерзко с ней никто не разговаривал. А дерзящего человека потом обычно эти кумушки могли «заклевать», да вот только она сейчас одна и Настю я защищаю. Что почувствовала и моя невеста. Тут же растерянность с нее слетела, и она не придумала ничего лучше, как самой «пойти в атаку» на Фаттееву.

— Роман полностью прав — смотреть в пол, когда кто-то пытается флиртовать или переступать через личные границы у нас не принято. И я не постесняюсь снова одернуть любую даму, посчитавшую, будто неотразима, и сможет очаровать моего любимого. Самомнения у вас много, и… не только его, — демонстративно окинув взглядом Елену Максимовну, едко заметила Настя. — Лучше бы о своем здоровье подумали. Много питаться — вредно, нам о том и батюшки говорят. Поститься надо лучше!

Фаттеева выслушала этот спич молча. После чего повернулась ко мне и с превосходством заметила:

— А вот это уже — хамство. И тут вы не сможете играть словами.

Я лишь бросил раздраженный взгляд на Настю. Ну вот кто ее просил вмешиваться в разговор? Решила добить соперницу? Так научись сначала!

Девушка лишь непонимающе смотрела на меня, почему я молчу и снова не ставлю на место даму, а только досадливо вздыхаю. Инициативу в разговоре вновь перехватила Елена Максимовна.

— Я готова простить вашей молодой спутнице ее поведение… — протянула женщина. — Если вы выполните одну мою просьбу.

— Какую же? — насторожился я.

— Пусть мне неприятны слова… вашей невесты, — с губ Фаттеевой чуть не сорвалось слово «стервы», но она удержалась. — Однако доля истины в них есть. Вы же упоминали, что знаете какие-то упражнения, что могут помочь мне вернуть былые годы. Я прощу и забуду слова вашей… дамы, если вы придете ко мне вечером со списком этих упражнений. Будет замечательно, если еще и покажете мне их.

— Только в моем присутствии! — тут же вскинулась Настя, вызвав у Елены Максимовны смешок.

— Какая же ты… ревнивая, — с покровительственной усмешкой посмотрела она на Настю. — Смотри, мужчины не любят, когда их пытаются контролировать. Особенно сильные и уверенные в себе, как Роман. Можешь потерять его. Но я не против твоего присутствия. Можете обе приходить, — посмотрела она мимо Насти на Аню, которая молча стояла за спиной сестры, готовая в любой момент прийти той на помощь.

— Хорошо, — пока Настя опять не сказала какую-нибудь глупость, что может ухудшить ее положение, я быстро согласился. — Мы придем. Ко скольки?

— В семь вечера буду ждать вас у себя в квартире, — ответила Фаттеева и назвала адрес.

Она уже собиралась уходить, как к нашей компании подошел мужчина. Высокий шатен с окладистой бородкой и усами, но очень болезненного вида.

— Здравствуйте дамы, кха-кха… — вдруг закашлялся он. Чуть продышался, прижав кулак ко рту, и обратил внимание на меня. — И господин. Мне доложили, что здесь проходит конфликт. Премного буду вам благодарен, если вы перенесете место выяснения ваших разногласий.

— Иван Саввич, — обратилась к нему Фаттеева, — мы уже все решили, не переживайте.

— Рад, — скупо улыбнулся мужчина.

Елена Максимовна смотрела на него сочувственно. По виду подошедшего было очевидно, что болеет он давно и никак не может выздороветь. Неудивительно — с нынешней-то медициной и полным отсутствием антибиотиков. И лишь через минуту до моего сознания дошло, как к мужчине обратилась Фаттеева.

— Иван Саввич? — уточнил я, что мне не послышалось.

— Все верно. Иван Саввич Никитин. Кха-кха… — прикрыв рот платком, он сглотнул и снова извинился. — Болезнь, — развел он руками. — Как простудился четыре года назад, так и чахну.

Мои девушки тут же дружно сделали шаг назад от него, словно от чумного. Я не обратил на это внимания, сосредоточившись на ином:

— Роман Сергеевич Винокуров. Вы прислали мне приглашение на встречу, сегодня в три часа. Но так получилось, что я зашел за канцелярией и посмотреть книгу в дорогу. А тут — такая встреча…

— Рад познакомиться лично, — улыбнулся мужчина. — Я уже освободился, поэтому, если вы не заняты, предлагаю пройти в мой кабинет.

— С удовольствием приму ваше приглашение, — кивнул я.

— Не обижайтесь, но мы пожалуй еще здесь останемся — не успели выбрать себе книгу, — сказала Настя.

Аня молча ее поддержала, а вот Елена Максимовна вдруг заявила, что тоже желает что-то обсудить с Никитиным.

— Вы обещали мне сборник своих стихов, — обратилась она к Ивану Саввичу.

— Да, конечно, я его уже закончил. Пройдемте.

Когда мы втроем двинулись к кабинету Никитина, я с удивлением обернулся на своих дам. Тех даже не смутило, что Фаттеева идет с нами, так и остались стоять в зале, лишь кусая губы. Что это с ними?

Кабинет Ивана Саввича был небольшим. Стол у стены, в дальнем от окна углу, небольшой диванчик на двух человек с другой от входа стороны, зато все стены заставлены полками с книгами. У стола располагалось два стула — для самого хозяина кабинета и его гостя. На второй я и уселся. Никитин сел с другой стороны и, выдвинув ящик стола, достал оттуда тонкую тетрадь, которую и передал Елене Максимовне.

— Если у вас не секретный разговор, позвольте мне остаться, — спрятав тетрадь в свою сумочку, попросила женщина. — А то, Роман, боюсь, ваши дамы меня по пути растерзают.

— Скандалы мне здесь не нужны, — нахмурился Иван Саввич. — Ничего секретного в нашем разговоре не будет. Если Роман Сергеевич не против… — посмотрел на меня Никитин. Я лишь пожал плечами. Причина у Елены Максимовны уж очень надуманная, сразу видно. Не скажу, что рад этой навязчивости Фаттеевой, но и спорить сейчас не вижу смысла. — Тогда присаживайтесь.

Та радостно плюхнулась на диванчик, скрипнувший под ее весом. Сам Никитин поведению женщины не удивился. Может, и не в первый раз она так себя ведет. Вместо этого мужчина взял со стола лежащую до этого на углу книгу. Я бегло прочел ее название на корке — «Военный сборник».

Иван Саввич молча раскрыл сборник и пролистал его до определенного момента. После чего передал книгу с открытым разворотом мне.

— Роман Сергеевич, утолите мое любопытство — это ваша работа?

Я с интересом взял сборник и увидел на развороте свое полотно, которое когда-то нарисовал для Картавского. Под картиной даже упомянули мое имя — Р. С. Винокуров. Ниже шла короткая заметка, что батальное полотно написано молодым дворянином из Саратовской губернии, города Царицын, по описаниям участников событий.

— Да, все верно, — кивнул я. — Но как я слышал, Яков Димитрович, который и просил меня написать картину, относительно недавно отправил это полотно в столицу.

— Это свежий выпуск «Военного сборника», — показал мне дату на книге Иван Саввич. — Кха-кха… Мда. Прошу меня простить за поспешность, но очень уж было любопытно увидеть автора столь великолепного полотна. Когда находишься одной ногой в могиле, начинаешь ценить отпущенное богом время, — пояснил он свое поведение. И тут же продолжил. — Когда по городу прошел слух, что прибыл контр-адмирал Краббе из своей инспекции, я поначалу не придал этому значения. Но затем пошли и иные слухи, что он позвал с собой в Петербург талантливого молодого поэта-песенника. Это меня заинтересовало уже сильнее — все же мы в какой-то степени коллеги. И тут я слышу имя этого молодого таланта, поразительно совпадающее с именем художника из тех же краев. Подобные вам, Роман Сергеевич, гении от живописи и литературы рождаются нечасто. Поздравляю вас с признанием, — протянул он мне руку.

— Признание? Вы о чем? — удивился я, но руку пожал.

— Ну как же. Будьте уверены — вот это, — ткнул он пальцем в книгу, — не пройдет мимо общественности. Ждите, что и в Петербурге вас позовут для знакомства. И если ваша песня так же хороша, как это полотно, то ваше имя станет на слуху.

— Она даже лучше, — не удержалась и вставила слово Елена Максимовна. — Я имела счастье услышать композицию Романа Сергеевича вчера на приеме у Афанасия Николаевича. Зал просто онемел от восхищения! А тут оказывается вы, Роман, еще и художник? А вы рисуете лишь полотна или что-то еще?

— Я нарисовал лишь одно полотно, — покосился я на женщину. — Но чаще я пишу портреты.

— Как здорово! Иван Саввич прав, Роман. Вы — восходящая звезда в живописи и музыке. Прошу вас, нарисуйте и мне мой портрет? Надеюсь сейчас, пока вы не завалены заказами, у вас найдется для этого время?

— Я пишу редко и не бесплатно, — нахмурился я.

— За деньгами дело не встанет, — отмахнулась Фаттеева.

— И времени у меня может тоже не быть. Я проездом — вы помните о том?

Не очень мне хотелось писать портрет этой дамы. Никитин тоже заметил, что та стала слишком навязчива, о чем и не преминул сообщить ей.

— Елена Максимовна, вы обещали сидеть тихо.

— Ой, простите, Иван Саввич, просто эти новости захватили мой дух! Стать свидетельницей становления поэта и художника, которого признают еще при жизни… — она мечтательно закатила глаза.

Поморщившись, мужчина посмотрел на меня.

— Соглашусь с Еленой Максимовной — если вы продолжите заниматься живописью, то успех вам обеспечен. Тем более если будете писать такие полотна, — и он указал не на саму картину, а на название книги.

Намек более чем прозрачный. Буду работать «на государство», то меня не станут зажимать и притеснять.

— Это не мой основной заработок, скорее — увлечение. Я наследник своего отца, а он помещик.

— Не зарывайте свой талант в землю. Помещиков в нашей стране много, а хороших художников — по пальцам одной руки пересчитать. Вот в нашем городе я знаю только одного хорошего художника. В столице их больше, но уж явно не сравнить с количеством помещиков в одном нашем уезде.

Тут Иван Саввич еще сильнее раскашлялся, и мы были вынуждены прервать беседу. На прощание Никитин предложил мне, раз уж я помимо занятия картинами еще и песни пишу, передать ему все свои черновики.

— Уверен, у вас, как у любого поэта, хватает творений, о которых неизвестно широкой публике, — пояснил он свою уверенность, что я имею не одну песню за душой.

Из моих черновиков он подготовит сборник, который и выпустит здесь, в Воронеже, и один из них поставит в читательский зал. Я пообещал ему подумать.

— Только не затягивайте, — вздохнул Иван Саввич. — Сами видите — я не вечный. Который год борюсь с болезнью, но чувствую — она берет надо мной верх.

— Тянуть не буду, — заверил я поэта.

Действительно, если уж знаменитый в губернском городе поэт считает, что мне стоит издаться, и готов этому поспособствовать — то надо пользоваться советом. Это станет еще одним кирпичиком в мою репутацию. Иван Саввич прав — помещиков в России полно, а вот поэтов и художников в разы меньше.

В итоге покинули мы кабинет Никитина с Еленой Максимовной также вдвоем, и у нее еще было время поговорить со мной, пока мы не дойдем до читального зала. Чем женщина и воспользовалась.

— Роман, я очень уважаю Ивана Саввича и доверяю его мнению. Раз он сказал, что вас ждет блестящее будущее художника, то так оно и есть. И раз уж вы сами признались, что пишите портреты — то прошу вас вечером задержаться у меня. Скажите, в какую сумму вы оцените свою работу? И не думайте, будто я навязчива из-за того, что вы мне понравились, как мужчина. Сейчас вы меня заинтересовали как творец. Ну и ваша невеста ведь будет рядом — где уж тут про невинный флирт вспоминать, — рассмеялась она. — Так что скажете? Потратите свое драгоценное время на мою персону?

Если бы не нужда в деньгах, я бы наверное отказался. Конечно я думал подработать портретистом, но не желал работать на неприятных мне людей.

«А с другой стороны — много времени у меня это занять не должно. Максимум — четыре часа потрачу. Зато подтвержу свои таланты художника на случай, если кто-то не поверит, будто в сборнике опубликовано не мое полотно».

— Сто рублей серебром, — остановившись, посмотрел я в глаза Фаттеевой.

Ценник я поднял в два раза по сравнению с тем, который был в Царицыне. Тут и город губернский, и если Елена Максимовна откажется, я не особо расстроюсь. Но она согласилась, напомнив напоследок, что список упражнений тоже будет ждать.

Когда она пошла к выходу, я смог вернуться к выбору книги в дорогу. Настя конечно же поинтересовалась — о чем я разговаривал с Иваном Саввичем. И очень удивилась и обрадовалась, узнав о публикации в военном сборнике.

— А почему вы вдруг отказались пойти? — спросил я девушек в ответ.

— Он же чахоткой* болен, — пояснила вместо сестры Анна. — Ты разве это не понял? Мы не хотим заразиться ей и сгореть в расцвете лет.

* — чахоткой в те годы называли туберкулез. Никитин Иван Саввич заболел им в 1855 году после купания в реке, и умер в 1861. Эффективного лечения от этой болезни тогда не существовало.

— Да, может, наше проклятие о том было? Никто не знает, как оно действует, — поддержала сестру Настя.

— А еще вам говорили, что рядом со мной безопасно, — усмехнулся я. — Так чему верить?

Девушки смутились.

— Чахотка неизлечима, — прошептала Аня. — У нас мама от нее умерла. Мы помним, как она мучалась. И как нас папа не пускал даже с ней попрощаться — боялся, что и мы заболеем и его оставим.

Увидев грустные лица своих девушек, я предпочел замять тему и переключился на расспросы — что они себе в дорогу взяли. Затем и к приказчику пошли узнавать, что есть для покупки в наличии. И лишь нагрузившись стопками книг, я понял две вещи — нам не на чем их везти в съемную комнату — раз, и время, которое я сам назначил для Тихона, чтобы он нас ждал у доходника и повез потом сюда, давно истекло — два. Но по первому пункту ничего страшного — просто наймем извозчика. А вот как там мой слуга — не потерял ли меня? Это уже меня гораздо больше тревожило почему-то.

* * *

Доходный дом, где Роман с девушками снял себе комнаты

Тихон был доволен. Ему удалось не только продать их одноосную телегу, но и купить новую вместе с лошадью. Это барин думает, что в этом деле все легко. Отдал приказ — и жди исполнения. А вот и нет! Одноосная телега сама по себе довольно редкий транспорт. Потому и стоит копейки — кому она нужна? Много не погрузишь, а лошадь для своего движения требует. Так у их телеги еще и оглоблей не было. Ох и пришлось побегать Тихону, пока он покупателя нашел! В том же Царицыне продавец, который им эту телегу сбыл, ох и рад был! А вот в Дубовке уже вряд ли бы удалось Тихону покупателя найти. Уж не в поставленные господином сроки точно. Но Воронеж — город большой. Губернский! Парень раньше и не бывал в таких. А уж потом купить нормальную телегу с лошадью было гораздо проще. Хотя даже их не всяк хозяин отдаст. Тем более справных. Но парень справился, чему был очень горд. И зная своего господина, хотел с ним поделиться своими достижениями. Роман Сергеевич пусть и из господ, но понимание имеет. И перед слугами нос не задирает, хотя и дистанцию блюдёт. Тихон как в церкви бывал, всякий раз за нового господина свечку ставил. За «здравие» конечно. Ух и повезло ему, когда Роман Сергеевич Тихона у князя забрал!

Вот только когда парень вернулся к доходному дому, где они на постой остановились, господина еще не было. Но то не беда — зная Романа Сергеевича, Тихон был уверен, что скоро тот вернется. Однако вскоре уже и время стало подходить, к которому сам господин парню приказал у доходника стоять — а барина все нет и нет! У иных-то дворян это в порядке вещей — слугам своим о планах не сообщать. Вот только Тихон знал, что Роман Сергеевич не из таковых. Ежели сказал, что к такому часу придет — то выполнит обязательно! А коли не сможет, так предупредит. Даже пущай сам Тихон не из благородных, но Роман Сергеевич на то смотрит спокойнее. Обязательно бы сказал, что задерживается! Да с тем же мальчишкой дворовым передал записку! Чай, Тихон грамоту разумеет. Уж пару строк прочел бы.

— Да где же он? — заволновался парень.

Два часа пополудни пробило уже четверть часа назад, а господина все нет! И дамы его не вернулись. О том Тихон у домовника спросил, на что ему ответили, что как ушли господа гулять по городу, так их и не видели.

Тихон вспомнил, какой Роман Сергеевич шебутной. Как не боится отстаивать свое мнение, в бой с другими аристократами вступать.

— Как бы опять в участок не загремел, — прошептал парень с тревогой.

Уже полчаса прошло, как он должен был с господином встретиться, а вокруг — тишина. Нет, город-то шумит, а вот барина нет. И его дам тоже. Тут-то и не выдержал Тихон. Будь на месте Романа Сергеевича прежний хозяин — князь Белов — так Тихон и пальцем бы не пошевелил. Но он помнил, как господин отправил к нему Митрофана с холодного пирса забрать, когда парень барышень на день рождения сестры господина привез по реке. И как потом Роман Сергеевич о его здоровье справлялся. Потому нельзя вот так просто все оставить. Надо добром за добро платить! Вдруг Роман Сергеевич в чужом городе в беду попал? Надо сходить до полицейского участка, узнать. А там и господину Артюхову или самому контр-адмиралу поведать! На крайний случай — господину Завадскому, с которым у господина хорошие отношения. Но для начала — все выяснить надобно.

— Валентин Кузьмич, — обратился Тихон к домовнику, — подскажите, а где ближайший полицейский участок?

— Тебе на кой? — удивился мужик.

— На сердце тревожно. Боюсь, как бы мой барин туда не попал.

— Из буйных, чтоль? — округлил глаза домовник.

— Не-е, — замотал головой Тихон. — Невезучий.

— А-а-а! — понятливо закивал домовник. — Ты это… два квартала пройди туда, и налево поверни. Там и найдешь участок ентот.

Поблагодарив домовника, Тихон отправился по указанному пути. Пошел не пешком, а на карете. Если барин там, то зачем ему назад идти и ноги сбивать? А если нет, то неизвестно, куда Тихона полиция потом направит.

Возле участка было шумно. Полицейские сразу пятерых дебоширов пытались внутрь завести. Те напились изрядно, и судя по рожам — из портовых рабочих. Оставив карету барина в десятке метров от входа, Тихон внутрь направился. Подходил осторожно — городовые дюже злые были, так эти разбушевавшиеся портовые их достали. Не стеснялись зуботычины раздавать, а у самих уже и морды красные от крика.

Но вот вроде снаружи никого не осталось, и парень рискнул зайти внутрь, а там… Дым коромыслом! Далеко этих рабочих увести не успели, участковый пристав кричит, чтобы работяг угомонили, городовые палками своими тех по хребту охаживают, а портовые вырываются…

В какой-то момент одному из дебоширов удалось все же своего надзирателя коленом промеж ног пнуть. Тот согнулся пополам, а портовый работяга на выход ринулся. Внешне он с Тихоном очень похож был. Тоже молодой, да блондинистый. Еще и пробегая мимо Тихона толкнул так, что парень к стенке отлетел. Замотал головой, приходя в себя, а навстречу ему уже тот самый городовой летит, который промеж ног получил!

— Ну, лиходей, держись! — зло выдохнул городовой в лицо Тихону перед тем, как оходить его палкой по хребту.

Парень даже ничего в свою защиту сказать не успел, как по загривку получил! Затем и по плечу, по бочине — из-за чего согнулся болезненно на один бок… А там Тихон сам не понял, как его уже под руки взяли и в камеру ведут! В себя парень пришел уже в холодной.

— Вот же ж… — простонал он, — выяснил, куда барин делся… Ой, бли-ин… как бок-то болит! Ироды! Ох… И что мне теперь делать?