«Наташа, я люблю тебя. Прости меня…»

Когда свет вернули, Сибелиуса на сцене уже не было. Немного растерянный, но не потерявший самообладание, Гедыльтер дал отмашку музыкантам, и они заиграли по памяти что-то энергичное в тщетной попытке сгладить тяжёлое ощущение, охватившее всех присутствующих.

Часть двадцатая

Ошибки навигации, боль, которую он всё более явно испытывал, перемещаясь во времени и в пространстве, и теперь ещё это, заклинание невидимости, переставшее действовать, не дойдя и до середины цикла. Сибелиус хоть и осознанно спился в своё время, квалификацию, тем не менее, не терял. В умении совершать чудеса волшебник высшей категории номер 14ST25CGFNTE1401MFFF27654765667548, aka Сибелиус Райский, был безупречен.

С самого начала своей карьеры он славился своей виртуозной и элегантно фривольной, но в высшей степени профессиональной манерой колдовства. Его стиль считался эталоном точности и глубины. В учебнике Магии для академий усовершенствования тонкостям его мастерства был посвящён целый образовательный раздел, правда без указания его имени. Таким образом, и иначе объяснить это не представлялось возможным, нынешние сбои скорее всего были следствием недоброжелательного вмешательства. Кто-то, могущественный и имеющий доступ к его реплике, играет с ней и с издёвкой «подкручивает в ней какие-то гайки». Это значило также, что его ведут и его передвижения известны. Похоже, с ним играли в какую-то злую игру, как будто держали на ниточке, периодически отпуская на допустимое расстояние. Классический стиль аппаратчиков из карательных органов волшебного мира. Ну что же… Хотите так, значит будет так. Сибелиус не знал страха и был настроен решительно. Сдаваться он не собирался.

Прямо со сцены, прилично испугав зрителей и музыкантов Кантабиле, после того как легко обесточил здание малого зала Филармонии одним шёпотом произнесённой чарой, под покровом кромешной темноты, Сибелиус направился из 1984 го в 1991 й. На этот раз переход произошёл почти гладко, если не считать того, что вместо полудня он появился в телефонном автомате возле магазина Океан в 9:00 утра. Но это было скорее приятной мелочью, подарившей ему дополнительное время в ситуации полного цейтнота. Сибелиус точно знал, что приближается к краю бездны, за которым неизвестность.

18 января 1991 года в Минске была пасмурная рабочая пятница. Зимы конца восьмидесятых и начала девяностых в белорусской столице не были слишком снежными и слишком холодными. Говорили, что это из-за Чернобыля.

С утра город погрузился в туман, который рассеялся часам к восьми. Солнце так и не появилось, и этим утром небо предстало перед идущими на работу минчанами, совершенно серым, почти чёрным. Было не холодно. Температура с утра поднялась немного выше нуля, и выпавший неделей раньше снег беззвучно таял, по всему городу, придавая уличному асфальту ярко-чёрную, местами блестящую окраску. Утренний перекрёсток ещё не переименованного Ленинского проспекта и улицы Козлова был переполнен машинами. В январе 1991 это был всё ещё советский, нетронутый грядущими переменами автопарк, состоящий из Волг, Жигулей и Москвичей. Все изменится очень скоро, и буквально через два три года город будет не узнать. Но пока это яркое месиво гудело и дымилось приятным глазу Сибелиуса советским светом.

Он зашёл в Океан. Полки были оптимистично заставлены одним единственным видом консервов, причём на зеркальных стеллажах за спинами продавцов они были эффектно выстроены в виде пирамид, создающих ощущение хоть какого-то отсутствующего присутствия. Но Райский пришёл сюда не для того, чтобы что-то купить. Он понимал, что это, возможно, его последний шанс увидеть это знаменитое, позже нередко называемое культовым, место. Для минчан и для Сибелиуса в том числе, это был больше чем просто рыбный магазин. Его интерьер был изящно оформлен, стены и колонны были покрыты сверкающей отделкой похожей на рыбью чешую, превращающую магазин Океан в океан в буквальном смысле слова. Сибелиус не отказал себе в удовольствии и потрогал чешую руками и даже, дурачась, прижался к ней щекой. В своё время, возле Океана он назначил Наташе одно из их первых свиданий, это было невозможно забыть. Океан был символом времени, знакомым каждому живым воспоминанием. Долгие годы, как почти каждый уважающий себя минчанин, Сибелиус приносил отсюда домой и на застолья консервированную морскую капусту, заменившую для целого поколения советских людей в Минске запятнанные западным духом, несуществующие для них креветки, крабы и прочую морскую живность. Здесь же он выстаивал в очередях когда «выбрасывали» хорошую рыбу. Но впрочем это он делал крайне редко. Чаще, просто создавал свои покупки с помощью нехитрых комбинаций пальцев и голоса. Так или иначе отделочная чешуя магазина Океан сверкала над городом Минском в течение 45 длинных лет до тех пор пока не была демонтирована во время ремонта, превратившего Океан в псевдо капиталистический супермаркет эпохи политических репрессий.

Выйдя из магазина, Сибелиус повернул налево и не спеша пошёл вниз по тротуару в направлении площади Победы. На площади, чтобы перейти дорогу, он спустился в мрачный подземный переход и на углу Захарова зашёл в булочную, ту самую, напротив которой десятилетиями располагался газетный киоск. Магазин состоял из двух помещений, зайти в которые можно было через один общий предбанник. Уже с него на посетителей обрушивался потрясающе приятный запах свежего хлеба. Запах этот не был синтетическим трюком, которым уже очень скоро станут массово пользоваться в крупных и не очень магазинах по всему миру для того чтобы провоцировать аппетит и соответственно увеличивать средний размер покупки, это был настоящий запах свежего, только что испеченного хлеба, ждущего покупателей и покупательниц на полках. Слева, с окнами на Захарова, располагалась сама булочная, продающая батоны, чёрный хлеб, выпечку и сладости, справа же находился прототип будущих минских кофеен эпохи Лукашенко. Из-за высокого прилавка девушка лет двадцати в форме торговала вкуснейшим кофе с молоком и пирожными. Вкус этого кофе сопровождал Сибелиуса все годы его жизни в Минске и связанные с ним восторг от встреч, поцелуи знакомства, объятия прощания, слёзы любви, сейчас кружились вокруг него, опьяняя и сбивая с толку. В полупустом кафетерии Сибелиус некоторое время пил кофе с молоком из крупного гранёного стакана за высоким столиком, заедая его эклером. Он думал. Ему было о чем.

Так незаметно наступил полдень. Оставляя за собой 4 пустых стакана и щедрые чаевые, Сибелиус вышел из кафе и продолжил свой путь по переулку, ведущему прямо в парк Горького.

Он шёл домой, вдыхая запахи и цвета родного города. Знакомые вывески, таблички и надписи, каждая мелочь имела сейчас значение. Любая деталь, попадающая в поле его зрения, воспринималась им через призму опыта, через стук сердца и глубину дыхания. Сначала, слева, вечная парикмахерская Наутилус, куда он водил стричься мальчиков и где знойная парикмахерша Вера стригла его тоже когда то, пока пока Кирилл с Мефодием играли в комнате ожидания или в гардеробе. Потом справа, скамейки среди елей в сквере, прилегающем к площади, хранящие память о запахах и смехе его подружек. И наконец, прямо напротив входа в парк, на углу Фрунзе маленький овощной магазин, продающий самый вкусный томатный сок в его бесконечной жизни. Сок наливали в стакан, помытый на специальном фонтанчике под крышкой. На соковом прилавке, который находился прямо у входа в магазин, держали стакан с солью и стакан с водой, из которого торчали чайные ложки, предназначенные для соления. Мокрой ложкой набирали соль, после чего она возвращалась на место, до тех пор, пока к ней не протягивалась рука следующего покупателя. В этом овощном кроме мороженой картошки большую часть года мало что продавали и поэтому чаще всего, покупка Сибелиуса там ограничивалась стаканом томатного сока, обильно посоленного, естественно.

Последние несколько сот метров он сделал по Стометровке, от моста через Свислочь до цирка, со стороны с которой открывался вид на реку, ротонду, генштаб и дом со шпилем. Классическая Минская открытка в реальном времени. Великолепная и родная. В последний раз.

Сибелиус шёл не спеша. Светофор. Остановка 57го и 75го автобуса. Арка. Наконец он у себя во дворе.

Он устроился в беседке, достаточно далекой чтобы не привлекать к себе внимание но достаточно близкой чтобы видеть кто входит и выходит из его подъезда.

Через какое то время другой Сибелиус спустится вниз и пойдёт на метро, чтобы ехать на Комаровку за овощами для их последнего с Наташей ужина. Завтра с утра она уезжает к родителям на дачу. Это их последний день вместе. Сибелиус номер два ощутил редкое для себя волнение, почти страх и, чтобы сосредоточиться, перестал дышать. Это помогло ему согреться и успокоиться.

Ну вот, наконец то. Первая, задумчиво подавленная версия Сибелиуса Райского вышла из подъезда и скрылась в проходе между домами со стороны проспекта. Смотреть на себя со стороны показалось Сибелиусу довольно забавным. Ну что же. Время пришло. Сибелиус, заметно спеша, приблизился к своему подъезду. Он набрал код домофона, зашёл внутрь. Лифтом он решил не пользоваться. Просто бегом поднялся по лестнице на свой 5-й этаж. Возле своей двери Сибелиус немного замешкался, но потом, всё же собрав в кулак всё своё мужество, длинно позвонил в дверь.

Часть двадцать первая

Наташа очень быстро открыла дверь и знакомо расплылась в улыбке, той самой незабываемой улыбке, так свойственной ей, так точно её характеризующей. «Наташенька, милая…» Сибелиус прямо с порога рухнул перед ней на колени и, рыдая, прижался к её ногам.

Даже в этот обычный день, который она целиком провела, занимаясь домом, Наташа выглядела великолепно. Как всегда была просто, но тщательно накрашена, волосы причесаны и аккуратно собраны сзади в пучок. Её глаза привычно светились. Полыхающим пламенем от неё исходила яркая аура женственности. Всеми струнами запаха и света с миром говорила женщина. Она всегда была такой, эффектно нежной и ненавязчиво желанной. Болезненное, убивающее душу воспоминание обрело наконец человеческий облик.

Одета она была по-домашнему элегантно, простая юбка выше колена, тёмные с переливом колготки. Верхом служил не слишком плотный, но не вызывающе подчеркивающий отсутствие бюстгальтера светлый гольф.

Поведение Сибелиуса не удивило её, она всегда воспринимала его эксцентричную чувственность как одно из его главных достоинств. Прижавшись лицом к её коленям, он целовал их, и его руки и мысли уже устремились вверх. Он начал раздевать её прямо в коридоре. Следуя за его ласковыми руками, Наташа подчинилась своему желанию. Не обладая какой-то слишком замысловатой чувственностью, она всё глубже и глубже дышала от его точных прикосновений и не стесняющихся поцелуев. Тонущие в охватившей их обоих страсти Наташа и Сибелиус шумно соединились полураздетые, не дойдя до спальни, на незастеленном в зале диване.

Они долго ласкали друг друга, прислушиваясь к своим сердцам и смакуя собственные ощущения. Не произнося ни слова, они одержимо любили и, упиваясь друг другом, хрипели в унисон времени, которое внимательный Сибелиус остановил, как только понял, что умрёт прямо здесь, в этой минской квартире, если будет вынужден смотреть на часы во время этого счастливого безумия.

Наталья Мицкевич-Райская. 1963 года рождения. Единственная в своём роде. Волшебница, божественное существо. «Вот она, любовь с трёхэтажной буквы, здесь перед вашим носом, господа магистры. Обычная минская женщина творит чудеса без ваших дипломов и печатей. Но процесс для вас важнее результата. Синтетика красивее живого. Как я мог позволить вам забрать её у меня… Как я мог…»

Наконец пришла и Наташина очередь, видимо под грузом охвативших её эмоций, после сильнейшего возбуждения только что пережитого. Ещё не прекратив стонать от удовольствия, счастливая и обессиленная, она тоже заплакала.

Позже, немного придя в себя, она спросила:

«Сибелиус, ты же не успеешь на рынок, а забрать мальчиков из сада? Что случилось, почему ты вернулся?»

«Наташенька, я не вернулся, меня здесь нет…»

«Ты с ума сошёл, Сибелиус. Ты странно шутишь…»

«Я не шучу, Наташенька. Прямо сейчас я на Комаровке, в крытом рынке, стою возле мясного ряда и разговариваю с Валерой Ивановым, помнишь этого скромного парня в очках, композитора, ты познакомилась с ним совсем недавно, на концерте в Филармонии. Финберг сделал ему авторский вечер. Помнишь, какой был замечательный концерт? Долина пела во втором отделении в фиолетовом платье. Ты же всегда любила его песню из фильма «Тихие троечники». Он ещё «Мой звёздный тополиный сад» написал, да тот самый, который Успенская поет на своем американском альбоме. Да, прямо сейчас я с ним разговариваю. Возле свиных голов».

Наташа рассмеялась.

«Сибелиус, ты что… Который час вообще? Не может быть…» Часы на стене показывали семнадцать минут второго. Она поискала и нашла свои часы. То же самое.

«Сибелиус, этого не может быть, нет, это просто невозможно. Когда ты позвонил в дверь, я посмотрела, было четверть второго. Что происходит?»

«Наташа, думаю, нам нужно поговорить…»

Часть двадцать вторая

Он говорил долго, минут тридцать, наверное, но когда его переполненный эмоциями монолог подошёл к концу, часы по-прежнему показывали 13:17. В комнате разразилось напряжённое молчание. Всё ещё не одетая, немного сгорбленная Наташа сидела на стуле возле недавно ими купленного чёрного кабинетного рояля. Она беззвучно нажимала клавиши указательным пальцем правой руки. Желая разрядить обстановку, Сибелиус предложил ей чай и уже было засуетился у плиты, но Наташа остановила его своим ласковым голосом.

«Я, конечно, подозревала, что ты не от мира сего, но то, что ты мне сейчас рассказал, это нечто. Я как будто книгу прочитала. Очень интересную книгу. Я не знала, что ты настолько одарён своей фантазией. Тебе нужно писать, любимый мой. Подумай, твоими романами будут зачитываться, я буду ими зачитываться… Я всё понимаю… Может быть, ты пытаешься меня впечатлить, возможно, что-то тебя беспокоит. Спасибо, да. Ты добился того чего хотел, вот я например, в шоке. Всё прозвучало очень убедительно, ты так аккуратно всё разложил по полочкам. И всё же ты меня, конечно, извини, но некоторые вещи, знаешь, это за гранью юмора. Это не смешно. Слушай, может, мы ещё успеем погулять с детьми сегодня… Что там за погода на улице?».