Она приподнялась с места и отодвинула штору, чтобы выглянуть наружу, но застыла в молчании, испуганно сжалась, медленно осела на пол и по-девичьи потеряла сознание. Сибелиус, не удивившись, быстро и легко поднял её с пола и на руках перенёс на диван. Прикрыв её тёплым покрывалом, он тоже выглянул в окно.

Неудивительно, что она так расчувствовалась. Вместо обычно подвижного вида на загруженный в это время перекрёсток улица выглядела как разорванный и неаккуратно склеенный мятый постер. Куски троллейбусов и машин, висящие в небе или вдавленные в асфальт, люди, разделённые на неравные части, как будто вырезанные неряшливыми ножницами из картона. Половинки деревьев, части мемориальных досок. Некоторые куски открывающегося вида были совершенно чёрными, как испорченный частично фрейм фотографии.

В центре этой композиции выделялась обезглавленная фигура председателя Союза композиторов БССР Игоря Лученка, стоящая на переходе со стороны дома родителей Натальи. Сибелиус узнал его по газете «Правда», которую он прижимал к себе левой рукой, и всем известным в городе роговым очкам, приклеенным в воздухе в районе предполагаемой переносицы. Правой руки не было, так же как и обеих ног. Он как будто парил в воздухе без движения. Взгляд Сибелиуса скоро нашёл и голову Игоря Михайловича, непропорционально большую, заваленную на бок около верхушки здания цирка. Голова классика белорусской песни была, как всегда, украшена утеплённой плоской кепкой, из-под которой по сторонам выбивались волосы. Он жил по соседству, в доме рядом со Свислочью, прямо напротив парка Горького. В момент излома линии времени Лученок, видимо, шёл на работу в контору Союза композиторов на улице Ленина возле одиннадцатилетки.

Здание цирка было наклонено влево, и часть купола отсутствовала. Вместо него была зияющая чёрная безжизненная дыра, вокруг которой видны были то ли люди, то ли птицы. Вполне себе добросовестно склёпанный ад, отметил про себя Сибелиус.

Когда Наташа очнулась, Сибелиус приступил ко второй части своей презентации. Он создал богато накрытый стол с бутербродами с икрой, шпротами и печенью трески, включил музыку, не притрагиваясь к проигрывателю. На глазах у уже совершенно потерявшей дар речи Наташи пластинки сами вылетали из конвертов, приземлялись на проигрыватель, и игла сама опускалась на дорожки песен, которые Сибелиус заказывал.

Из воздуха появились её любимые книги: дефицитные издания Ремарка и Хемингуэя, Довлатов. Но особенно сильно впечатлила Наташу пластинка Владимира Горовица 1989 года с сонатами и фортепианными концертами Рахманинова, украшенная сверху исполненным почерком отличника автографом знаменитого пианиста, а на обороте конверта аккуратным автографом Рахманинова.

Сибелиус спросил Наташу, хочет ли она узнать своё будущее. Спросил и, не дождавшись ответа, поднялся в воздух. Он полетал немного по комнате, сначала сам, потом вместе с обнажённой Наташей. Она, оставившая попытки что-что понять, просто расслабилась, пробуя овладеть испугом, и уже не пытаясь скрывать всё больше захватывающий её пьянящий интерес.

Сибелиус сотворил бутылку французского розе. Бутылка сама открылась и в воздухе разлилась в два крупных бокала, в это время облетающих их чешскую хрустальную люстру. Сибелиус и Наташа, парящие в обнимку, медленно выпили и длинно поцеловались. После чего, окончательно потеряв голову, и они снова начали заниматься любовью, на этот раз прямо в воздухе, не опускаясь на землю.

Часть двадцать третья

Они попрощались, и второй Сибелиус уже было собрался уйти, оставляя Наташу наедине с мыслями и конвертом с подробными указаниями перед завтрашним днём, когда его внимание привлекла ранее им не замеченная фотография Наташи на стене рядом с дверью в коридор. Это было небольшое, может быть, 10 x 15, цветное фото в аккуратной рамке. На нём, по-зимнему одетая, румяная с мороза Наташа была сфотографирована в московском ГУМе, стоящей на фоне лестницы эскалатора и торговых рядов. На ней были тёмно-серые брюки, поверх заправленного в них светлого гольфа - чёрная прилегающая зимняя куртка с капюшоном. Это был длинный, до колена, пуховик, сейчас полностью расстёгнутый. На фотографии Наташа улыбалась своей знакомой улыбкой, позволяя камере запечатлеть тепло, исходящее от неё и наполняющее пространство вокруг. Тщательно причёсанные волосы были собраны сзади в относительно длинный хвост. Позируя для фото, Наташа опиралась на узорчатые металлические перила. В левой руке она держала модную женскую сумку, а в правой, лежащей на деревянной ручке перил, мобильный телефон, серебряный айфон с тройной камерой.

Сибелиус рассмотрел фото со всех сторон и обнаружил на обратной стороне рамки наклейку IKEA: Made in China. Теперь он не сомневался, он готов был поклясться, что, когда вошёл в квартиру, фотографии на стене не было. Он не стал тревожить Наташу вопросами, на которые у неё, очевидно, не было ответов. Судя по стилю одежды, причёски, интерьеру ГУМа, а главное, модели телефона, фото было сделано примерно в 2019-2020 году. До 2018 года такую модель телефона вообще не производили.

Не было простого объяснения у всего этого. Вставить в рамку, которую ещё не произвели, купленную в магазине, который ещё не открылся, фото, которое будет сделано только 30 лет спустя, и повесить в минской квартире в 1991 году. Кроме этого, судя по фото, в 2019-2020 году Наташа не выглядела старше, чем в 1991-м. Только волосы были немного длиннее. Слишком замысловато для того, чтобы быть реальным. Это работа серьёзных волшебников, не любителей. Размышляя, он вернул фото на место. Даже не вникая в подробности, ему было ясно, что дела плохи. Наташа не жила в Москве в 2020 году в известной ему линии жизни и в той, которую он для неё запланировал. И появление этого фото, сам факт его существования, доказывали, что его план провалился. Решение нужно было принять немедленно, и сейчас, и он сделал это, как был в своё время обучен, как диктовали его рефлексы. Ничего не сказав, он просто вышел из квартиры. Когда дверь за ним закрылась, никакой фотографии на стене уже не было.

С момента появления второго Сибелиуса прошло уже несколько часов, и совершенно разбитая, как после межконтинентального перелёта, Наташа попыталась привести себя в порядок. Смыла косметику и слёзы, приняла душ. Убедившись, что время снова запущено и за окном бушует родной послеобеденный Минск, Наташа прибрала немного в доме и, чтобы отвлечься, стала смотреть телевизор. Там шёл её любимый советский фильм «По семейным обстоятельствам». Во время эпизода с логопедом в исполнении Ролана Быкова Наташа привычно посмеялась до слёз. Это помогло на некоторое время отогнать плохие мысли.

Около четырёх первый Сибелиус вернулся с детьми и покупками и сразу начал готовить. Они сели за стол около шести. Совершенно обессилевшей от этого фантастического джетлага, ведь для неё уже давно должна была наступить ночь, Наташе еле-еле удавалось скрывать от мужа своё состояние. Встать к детям после стола она была просто не в состоянии. Сибелиус уложил мальчиков спать, и они ещё некоторое время смотрели телевизор. Заснули около 22:00. Наташа поцеловала мужа и, пожелав ему спокойной ночи, повернулась на другой бок. И только тогда, убедившись, что первый Сибелиус спит, заплакала как маленький ребёнок.

С утра они собрали и накормили Кирилла и Мефодия, Сибелиус подогрел чай. Сделал бутерброды на стол и собрал им в дорогу. Потом помог спустить вещи в машину. Всё выглядело обыденно. Они попрощались возле подъезда коротким поцелуем без слов.

Наташа старательно и успешно скрывала волнение. Улыбалась, избегая взгляда мужа. Впрочем, какой он ей муж после всего, что он сам только что ей рассказал? Её сердце билось сильно, почти до боли. Ощущение нереальности происходящего всё сильнее влияло на неё. В Наташиной голове, как колокольный звон, растекались сомнение и страх. Внутри её трясло, и порой ей казалось, что сознание покидает её. Вести машину в таком состоянии было очень страшно.

Её красная Лада 2106, Жигули-шестёрка, начала медленно отъезжать от подъезда. Сибелиус отстранённо помахал рукой мальчикам на прощание. Потом всё же подбежал к водительской двери, открыл её на ходу и поцеловал Наташу в губы, когда машина полностью остановилась. Это был очень странный поцелуй. Холодный и пустой. Наташе пришло в голову, что второй Сибелиус ей нравится больше. «Боже мой, я, кажется, схожу с ума…» Она почувствовала головокружение. Но вида снова не подала. Дала Сибелиусу закончить, закрыла дверь и, через окно дотронувшись двумя пальцами до его лица, произнесла неуверенно: «До свидания, Сибелиус. Я скоро вернусь». И нажала на газ, выкручивая тупой жигулёвский руль на зигзаге поворотов дворового переулка.

Она выехала из двора на Интернациональную и на Янки Купалы, вместо того чтобы повернуть на светофоре налево, чтобы ехать в сторону Троицкого предместья через мост, повернула направо и сразу перестроилась в левый ряд. На светофоре возле цирка она поехала налево по Ленинскому проспекту на восток. Она ехала медленно, соблюдая все правила, Сибелиус предупредил её, что контактировать с милицией ей ни в коем случае нельзя. Мальчики, с утра сонные, сидели на заднем сиденье почти беззвучно.

На площади Якуба Коласа Наташа свернула направо и довольно скоро нашла стоянку за Филармонией. Из машины она вышла только с сумочкой, с документами и кошельком, всё остальное: вещи, одежда, игрушки, еда, всё осталось в багажнике машины. Быстрым шагом они втроём прошли вдоль Филармонии в сторону площади. Там спустились в подземный переход и сразу зашли в метро. В переходе и кассах людей было немного. Дети не задавали вопросов, покорно следовали за ней, иногда переругиваясь между собой. На перроне они сели в поезд, который шёл до конечной станции Восток. Их место назначения. Там, возле лестницы по ходу поезда, их должен был встретить Сибелиус.

Поездка предстояла короткая, буквально три-четыре станции: Академия наук, Парк Челюскинцев, Московская и… неизвестность. На каждой остановке людей в вагоне становилось всё меньше и меньше, пока на последнем перегоне они не остались совсем одни. Последние пару минут до Востока тянулись целую вечность. У Наташи сильно болела голова. Ей было плохо. Она была раздавлена физически и морально. Она, закрыв глаза и прижимая мальчиков с двух сторон к себе, дышала медленно и неглубоко.

Поезд остановился. Магнитофонная запись минского метрополитена объявила по-белорусски конечную остановку. Мальчики потянули Наташу за руку, она, собравшись с силами, вышла из поезда. Через несколько мгновений они остались на станции совершенно одни. Сибелиуса не было.

Они медленно обошли перрон, проверили, что Сибелиуса нет и возле противоположной лестницы, хотя станция Восток, совсем небольшая, легко просматривалась с любой точки. Присели на скамейке рядом с табло.

На лестнице, по которой должен был спуститься Сибелиус, теперь находящейся в противоположной от них стороне, появились два незнакомых типа в странных длинных плащах. В руках они держали предметы, похожие на что-то среднее между дубинкой и автоматической винтовкой. Наташа увидела, как они буквально прошли сквозь турникеты. С их стороны это выглядело глупо и неосмотрительно, потому что не оставило у Наташи никаких сомнений, кто находится перед ней и что произойдёт дальше. Вернее, что не произойдёт. Она слово в слово запомнила то, что ей рассказал вчера тот, кого в последние годы она называла своим мужем. Было очевидно также, что Сибелиуса она больше не увидит.

Утончённо хмурые гэбэшные лица незнакомцев, одно небритое и молодое, второе, наоборот, старое, в тяжёлых морщинах, показались ей знакомыми. Это помогло ей преодолеть страх, она встала со скамейки и медленно зашагала в их сторону, Кирилл и Мефодий тоже поднялись со своих мест и, как будто в оцепенении, остались стоять возле скамейки.

Она краем глаза заметила свет фар приближающегося из депо поезда метро. Обернувшись, Наташа взглянула на счётчик левого перрона, показывающий время до следующего поезда. Он дошёл до 10 секунд. Это помогло ей рассчитать свои следующие движения. Она сделала ещё ровно 6 шагов в сторону приближающихся к ней незнакомцев до момента, когда поезд до конечной Институт Культуры не въехал на станцию. Ещё три быстрых шага в направлении левого перрона, и она взлетела с края посадочной площадки перед заходящим на станцию составом, чтобы в последнюю секунду рухнуть ему прямо под бушующие жаром колёса.

Часть двадцать четвёртая

На этом месте в своё время стоял талантливый, работы Лангбарда и Манизера, памятник Ленину. Семиметровый бронзовый убийца миллионов, тиран и злой гений русской революции располагался на трибуне, возвышавшейся над окружавшей его, а теперь отсутствующей, площадью.

Тогда величественное здание Дома белорусского правительства вместе с памятником являло собой гармонически завершённый архитектурный ансамбль, по праву считавшийся шедевром советского зодчества в течение нескольких столетий. Но с течением времени перемены, постигшие Минск, камня на камне не оставили от былого модернистского великолепия этого места.

Когда-то Дом правительства, а ныне сомнительного вида здание с облезлыми и почти совершенно чёрными стенами, на бумаге общежитие для иностранных рабочих, де-факто бордель для военнопленных, располагался на просторной площади, подчёркивающей его архитектурные линии. Сейчас же он был со всех сторон, почти впритык, окружён разной высоты, от двух до десяти этажей, постройками, похожими на что-то среднее между жилыми домами и сараями. Строения эти, похоже, пустовали, некоторые стояли с разбитыми окнами или были частично разрушены.

Другая минская жемчужина, Красный костёл, вообще отсутствовала. Его взорвали отступающие из города части коалиции Северо-Запада. После завершения оккупации прошло уже месяца два, но на месте костёла всё ещё оставалась неубранная гора обугленных кирпичей и песка.

Обойдя эту свалку стороной, Сибелиус очень скоро вышел на знакомый его памяти пятачок, на котором уже не существующая площадь Ленина/Незалежнасці смыкалась с Ленинским проспектом. Слово проспект, кстати, вышло из употребления лет триста назад и было заменено французским бульвар.