Он много и достаточно хаотично ходил по улицам, магазинам и предприятиям общественного питания в течение долгих часов. Сибелиус не искал встреч со знакомыми и не знакомился с женщинами, только улыбался им, совсем немного.

Он несколько раз проехал на трамвае от Железнодорожного вокзала до Зелёного Луга и обратно. Трамваи и раньше, несколько лет вперёд, привлекали его своими запахами и звуками. Минский трамвайный парк в 1978 году формировался только за счёт поставок Рижского вагоностроительного завода, и они все были одинаковой красно-жёлтой расцветки. В более старых трамваях уютно скрипели пружины сидений, старые металлические детали были аккуратно подкрашены, и немного пахло мазутом.

Ему нравилось смотреть, как работает водитель. Как правило, это были относительно молодые женщины, иногда в оранжевых жилетах, иногда просто в обычных нарядах. Некоторые были вызывающе ярко накрашены, некоторые курили в водительской кабине. Бесстрашные женщины, умеющие переключать трамвайную стрелку вручную с помощью лома. Стрелки эти иногда заедали. И тогда водитель спускалась наружу и двигала их, чтобы не пропустить поворот или, наоборот, продолжить двигаться прямо на перекрёстке. Наблюдать за их работой было настоящим удовольствием.

Для Сибелиуса трамвайное время было сродни терапии. Звук разгона рижского трамвая звучал для него как музыка. Когда разгон заканчивался и трамвай после рывка катился на нейтральном ходу, Сибелиус закрывал глаза и, кажется, даже летел, приподнявшись на пару сантиметров над своим сиденьем.

Не связанный никакими обязательствами и идиотскими расписками, сразу после полудня он начал творить чудеса направо и налево. Это произошло совершенно спонтанно: он обедал в кафе в Троицком. Работало радио, на белорусском канале началась программа «У абедзены перапынак». Голоса ведущих, музыка, атмосфера программы были настолько жизнерадостными, что решение действовать в голове Сибелиуса созрело мгновенно.

С этого момента везде, где он появлялся, люди влюблялись друг в друга, смеялись и дарили друг другу цветы. В карманах прохожих появлялись деньги, хорошие американские сигареты и даже импортные презервативы. Он творил запахи, наряды и настроение. При этом сам оставался в тени, выглядел очень мило, но из толпы не выделялся. Расхаживая по своей духовной альма-матер, он наконец осознал, что полностью счастлив.

Минское бабье лето в 1978 году было канонически красиво. Красно-жёлтые кроны деревьев, в море которых погрузился его любимый город, действовали на него завораживающе. Мягкая осень его мечты. Он ощущал себя в точке, которую можно было сравнить с моментом перед тем, когда человек засыпает. Момент абсолютного счастья, когда вся ночь впереди и ты ещё не спишь, но в предвкушении и поэтому оттягиваешь сон. Так и Сибелиус. Его ещё нет в Минске, а вот он есть. Покупает пирожок с мясом возле входа в ГУМ.

«Боже мой, для чего», думал Сибелиус, спускаясь по ступенькам института Белпромпроект в сторону Немиги, «для чего существует вся огромная структура волшебного мира, все департаменты, управления, координационные центры? Десятки или сотни тысяч бессмертных и всесильных, постоянно что-то делающих, пишущих, запоминающих, проводящих эксперименты. Ради чего? Зачем? Ради гор бумажного мусора и зарплат…

Департамент любви… который не помог ни одному влюблённому и не предотвратил ни одного разбитого сердца. Или департамент здоровья, не спасший ни одного ракового больного. Что там ещё есть? Горы номенклатурного мусора, раздающие приказы и протоколы, а потом следящие за их исполнением. И конечно великие магистры. Объединив усилия, они могли бы изменить мир, историю. Если бы они захотели, в этом мире не было бы ни голодных, ни обиженных. Но вместо этого они руководят громоздкой машиной без смысла и без предназначения, позволяя целым народам терять свободу, даже не пытаясь предотвратить ужасные, чудовищные преступления, да что там… просто не пробуя сделать мир лучше, таким, где есть меньше слёз горечи и разочарования.

Дойдя до общежития БГУ, он поиграл с толпящимися возле двери, более чем скромно одетыми студентками с периферии. С помощью изящного заклинания он сменил их наряды и украшения. Сказочная перемена внесла некоторую сумятицу в этот и так всегда людный пятачок на Парковой магистрали. Засиявшие несоветским светом девушки сразу привлекли к себе массу внимания.

Не дожидаясь завершения этого шумного импровизированного бала, Сибелиус почти бегом пересёк дорогу и быстро зашагал в сторону Верхнего города. Он знал, что его самодеятельность скоро будет замечена и полицейские появятся с минуты на минуту.

Его первоначальный план потерял свою актуальность. Выбора не осталось, сейчас необходимо было действовать быстро и решительно.

Он уже бежал в сторону Консерватории между домами площади Свободы, когда его окликнули.

Никто не мог знать его в Минске осенью 1978 года. Поэтому, развернувшись в сторону фигуры, появившейся из сумерек со стороны улицы Кирилла и Мефодия, он достал из кармана волшебную палочку и, коротко прошептав заклинание, направил её на незнакомца. После чего, не задумываясь, выстрелил.

Часть девятнадцатая

Скорее всего, это были обычные патрульные из полиции времени, прибывшие по стандартному вызову. Кто им позвонил, значения сейчас не имело, важно было, что в Департаменте безопасности ещё не были в курсе происходящего, ведь от них так легко скрыться ему вряд ли бы удалось. Так или иначе, его будут искать, потому что сделать вид, что ничего не произошло после зафиксированной жалобы о массивном использовании магии и волшебства не в соответствии с инструкцией, и особенно после нанесения тяжёлых увечий сотруднику полиции, не удастся. Но до тех пор, пока не выяснится, что речь идёт о нём, знаменитом Сибелиусе Райском, всё будет происходить вяло и скучно.

Это давало ему какое-то время на ещё один историографический манёвр. Собрав в кулак все свои силы и знания, он совершил очередной и снова далеко не изящный переход во времени, причинивший ему заметное физическое страдание. Буквально плачущий от боли, Сибелиус вернулся в 13 сентября 1984 года в Минск, чтобы наконец увидеть свою Наташу. Ощущение утекающего, как вода, времени подстёгивало его и вело в опасном, по сути безумном направлении.

В малом зале Филармонии в 19:00 должен был начаться концерт минского ансамбля старинной музыки Кантабиле. Сибелиус специально выбрал именно этот концерт, потому что знал, что Наташа туда придёт. Его план, тот большой план, родившийся в пьяном бреду его израильских застолий, был довольно простым, но чтобы приступить к его исполнению, ему необходимо было её увидеть. Сибелиус мечтал об этой встрече, но и опасался её, особенно после безумного дня, проведённого с Викой. И всё же он ни на секунду не сомневался в целесообразности своего присутствия здесь и сегодня. Сибелиус Райский находился в Минске, чтобы взглянуть на Наташу, чтобы решить для себя, наконец, стоит ли эта игра свеч, хотел почувствовать, прислушаться к себе. Ведь на кону было многое. Поэтому он был здесь, в этом максимально нейтральном времени, где Наташа его ещё не знает, но уже выглядит точно так же, как во время их чудесной встречи несколько месяцев спустя.

Наташа обожала Кантабиле. Не пропускала их нечастые концерты в Минске на протяжении всех лет, начиная с самого первого, состоявшегося 9 марта 1976 года, когда ей только исполнилось 14 лет, и до самой своей «смерти» в 1991-м. Наташина мама, Елена Григорьевна, дружила с женой солиста Кантабиле, Генриха Гедыльтера, Женей Видановой. Женя, Евгения Анатольевна, преподавала гармонию и сольфеджио в музыкальном училище с 1959 года. Наташина мама вела там общее фортепиано с конца шестидесятых.

Их семьи часто собирались вместе. Наташа очень любила Генриха, или, как его все называли, Гену Гедыльтера. Он был высокопрофессиональным талантливым флейтистом, уважаемым педагогом и удивительно добрым весёлым человеком. Невысокого роста, всегда с бородой и сигаретой в углу рта, он постоянно хохмил, неизменно срывая хохот окружавших его людей. Рано поседевший, Гедыльтер тем не менее никогда не выглядел старым.

Застолья с ним всегда были шумными и весёлыми. Это были традиционно огромные, обильно заставленные столы, которые накрывались в квартире Гедыльтера и Видановой на Цнянской, совсем рядом с Комаровским рынком, стратегической точкой, где обычно покупались все необходимые ингредиенты успешного минского стола. Наташа с родителями бывали в этом доме многие десятки раз. Там, очарованная особенной, нигде больше не существующей атмосферой, Наташа приняла решение тоже стать музыкантом.

Генрих Гедыльтер был первой флейтой Государственного симфонического оркестра БССР. Именно из солистов этого коллектива и был им создан Кантабиле. Это были лучшие, самые сильные солисты, личности, чей талант озарял души минской публики на протяжении десятилетий. Виолончелист Виктор Хальфин, скрипачи Михаил Барановский и Пётр Сакин, органист и клавесинист Фисейский и позже Константин Шаров, гобоист Валерий Фролов и, наконец, флейтист Генрих Гедыльтер. Талантливый энтузиаст своего дела, автор всех аранжировок Кантабиле, его душа и энергия. Собранные им за годы существования ансамбля, часто уникальные ноты, со временем превратившиеся буквально в горы нот, хранились у него дома в огромном шкафу, ставшем его прижизненным памятником.

Многолетний стоический труд соратников Гедыльтера был высоко оценён критиками и публикой. Кантабиле были настоящими звёздами, разъезжающими по гастролям по всему СССР. Именно они первыми начали исполнять Полацкi Сшытак (Полоцкая тетрадь), включив в свой репертуар не один десяток пьес белорусской барочной школы, только в начале 80-х годов XX века нашедших путь к слушателям благодаря Кантабиле. Даже само название Полацкi Сшытак родилось в Кантабиле после того, как свою находку им показал исследователь Мальдис. В русифицированном советском Минске многие смеялись над Гедыльтером, раз за разом включающим номера из Сшытка в программу концертов. Благодаря Генриху Яковлевичу Гедыльтеру и его коллегам белорусская классическая музыка стала легитимно исполняемой, а белорусскость в музыке перестала восприниматься только через призму этнографии и фольклора. Это был своего рода гражданский и культурологический подвиг, то, что сделали Кантабиле с Сшытком.

Генрих Яковлевич вырос в музыкальной семье. Его отец, Яков Гелыльтер, до войны играл на виолончели в симфоническом оркестре БССР, а после войны возглавил ОМА (отдел музыкальных ансамблей), где за суровый нрав получил от дрожащих от его взгляда, зависящих от него музыкантов кличку Дегитлер. Его сын Генрих, напротив, был серьёзным, но очень мягким человеком. Он умел ладить с коллегами, начальством, со студентами. Это был добрейший, хрестоматийно хороший, интеллигентный человек. Знакомство и общение с ним было одним непрекращающимся фейерверком удовольствия.

Сибелиусу тоже довелось познакомиться с этим выдающимся во всех смыслах человеком в своё время, и несколько раз они с Наташей вместе присутствовали на этих гедыльтеровских минибанкетах. Некоторые блюда Генрих Яковлевич готовил сам и потом, улыбаясь, расхваливал, сидя с дымящей сигаретой и налитой рюмкой спиной к балкону во главе стола.

Как обычно перед концертами Кантабиле перед малым залом Филармонии толпились люди. Это был бывший и будущий костёл Святого Роха, закрытый в 1930 году и в шестидесятые приспособленный под концертный камерный зал. Он располагался на так называемой Золотой горке, участке, в послевоенные годы оказавшемся во дворах построенного немецкими военнопленными проспекта Сталина.

Сибелиус, не приближаясь к зданию, произнёс заклинание и исчез, стал полностью невидимым. Пользуясь этим, он легко и совершенно бесплатно прошёл внутрь, никем не замеченный, и расположился в районе сцены. Зрители собирались и рассаживались по местам. Зал был совсем небольшой, два десятка рядов по двум сторонам с центральным проходом между ними, точно так же, как было, когда в здании велись церковные службы. Сцены как таковой тоже не было, музыканты просто располагались перед убранными алтарями рядом с сохранённым органом. Сидя в углу сцены, Сибелиус наблюдал, как зал наполняется, и вот наконец…

Появилась Наташа. Своей статной аккуратной походкой она прошла к своему месту в первом ряду. Весь её вид излучал эмоциональный подъём, она, как часто потом замечал Сибелиус, светилась этим своим особым духовным светом, присутствующей красотой, сражающей и беспощадной. Её кресло было почти в самом центре ряда, она сидела, склонив голову, и с игривой, но чистой улыбкой смотрела на сцену, ещё пустую. Невидимый Сибелиус съедал её глазами. Внутри его уже всё бушевало, в ушах стучали литавры раскаяния. Он едва сдерживал себя, чтобы не плакать. «Наташа, милая Наташа. Мой милый ангел, моя Наташа… Что же я наделал, как я мог так поступить… С тобой, как я мог…»

Он встал с места, прошёл в её сторону, остановился прямо напротив, может, в метре.

Когда свободных мест уже не осталось, музыканты вышли на сцену. От Гедыльтера традиционно пахло табаком и одеколоном. Он поднял флейту к губам, взглянул налево, направо, после чего расправил плечи и головой с инструментом показал остальным музыкантам вступление. На зрителей полился какой-то чрезвычайно техничный Скарлатти. Обаятельный Гедыльтер быстро и очень впечатляюще победил третью октаву своими крупными нефлейтовыми пальцами. Наташа смотрела на него с нескрываемым восторгом. В то время как из своего таинственного небытия на неё смотрел невидимый Сибелиус.

После Скарлатти играли Сшытак, что-то очень грустное. С многочисленными фермато и длинными нотами. Звучало это интересно, но не жизнеутверждающе. Бытовая музыка для домашнего флирта, как иногда, подшучивая, отзывались о Сшытке в очереди в виноводочный на Немиге.

Когда Гедыльтер уже почти закончил своё плотно размазанное, первооктавное соло, произошло то, что никто не ожидал. Сибелиус возник, неожиданно для всех и себя самого, прямо посреди сцены, по правую руку от гобоиста Фролова. Сибелиус, похожий на призрака, стоял на коленях с опущенной головой. В зале несколько человек испуганно закричали. Наташа, полностью погружённая в музыку, из-за крика перевела взгляд на Сибелиуса, но лицо его рассмотреть не успела и, ещё не испугавшись, услышала, после того как в зале погас свет и музыка прервалась, как почему-то знакомый ей голос произнёс: