В работе Сибелиуса в Израиле был ещё один существенный нюанс. В рамках компромиссного договора, подписанного Сибелиусом и инстанциями волшебного мира, на него был наложен вечный запрет на посещение Минска, и поэтому ему было запрещено работать с бывшими минчанами и их жизнями. Это было жестоко. Без Минска не было утешения и не могло быть смирения. Минск снился ему, и невозможность увидеть его со временем превратилась в одну нескончаемую боль. Он скучал по своей жизни там и ненавидел свою жизнь здесь.

Только присутствие Светланы немного спасало. Она была великолепна, и довольно специфическое с ней общение было весьма интересно. Сибелиус развлекал себя, изучая ошибки, сделанные создателями этого очень обычного робота. Он составил список из 100 вопросов, ставящих Светлану в тупик и после которых она всегда беспомощно замолкала и усаживалась ему на колени или начинала раздеваться. Среди них его любимыми были вопросы о смысле человеческой жизни. Сибелиус считал её «ответы» проявлением высшего уровня мудрости, и в эти моменты она ему особенно нравилась. Светлана была единственным «человеком», с которым он делился своими переживаниями. Она внимательно выслушивала его и ничего не понимала. Её покорный влюблённый взгляд хоть и раздражал порой, но был для Сибелиуса скорее симпатичен, чем неприятен.

Она не имела своего мнения ни по одному вопросу, была всегда внимательна и покорна. Её существование именно в этом базовом сетапе было однозначным, ещё одним свидетельством того, как в кругах магистрата относились к «результатам» его минской миссии. Они делали всё, чтобы высмеять его. Он не мог ничего с собой поделать, но хлопающая глазами игрушка Светлана нравилась ему всё больше и больше. «Вот тебе, Сибелиус, любовь, мать твою», как будто говорили ему те, чьи эго он оскорбил, полюбив Наталью и провалив один из самых престижных проектов нового времени.

Со Светланой можно было часами смотреть футбол, и она любила сидеть, прислонившись к его плечу, даже когда он не хотел разговаривать. «Да пляча майго прытулiся», вспомнил Сибелиус слова песни, когда-то звучавшей на одной из его свадеб… Время шло, и с ним обрела очертания бездна депрессии, поглотившая Сибелиуса и сожравшая остатки его когда-то улыбающейся «души».

Часть четырнадцатая

В конце концов в Израиле Сибелиус запил, чего не позволял себе даже в традиционно пьющем Минске. Запои его стали частыми и с каждым разом становились все длиннее. Он завёл себе друзей-алкоголиков, с которыми проводил дни напролёт в своей холонской халупе или в пыльных забегаловках рядом с домом. Работу он фактически забросил, на Светлану внимание перестал обращать вообще, благо, что в еде она не нуждалась.

Запои продолжались довольно долго. С ним пытались разговаривать волшебники из Управления, отделом особых поручений, но он просто отказывался их видеть. Они настаивали на встрече, но переубедить его было невозможно. Он пил с воодушевлением на протяжении всего 1993 года.

Закончилось это неожиданно и в один день. Холодным февральским утром 1994 года Сибелиус исчез из своей квартиры. Светлана привычно открыла глаза в 6 часов утра. Она никогда не спала, просто ложилась в полночь и, если была в постели одна, неподвижно лежала шесть часов с закрытыми глазами. Она прошла в салон, где с прошлой недели Сибелиус заседал со своими русскими собутыльниками. Сейчас его дружки спали друг на друге прямо на полу. Их было, кажется, пятеро, но Сибелиуса среди них не было. Убедившись, что он не в ванне, не в холодильнике и не в кухонном шкафу, она приняла единственное решение, на которое была способна в силу примитивности своей модели. Она вернулась в постель, закуталась в одеяло и закрыла глаза.

К вечеру, осознав, что пить больше нечего и наливать больше не будут, разошлись и гости. Все 10 дней, пока Сибелиус отсутствовал, Светлана оставалась в постели без движения.

Сибелиус вернулся совершенно другим, даже Светлана смогла заметить, как сильно он изменился: подтянутый, загоревший, как будто светящийся. Он выглядел моложе и более уверенно. Даже одет был иначе, более опрятно. За десять дней отсутствия он успел немало. Сибелиус прибыл в Берлин 2941 года, где в течение месяца загорал в городских парках и купался в озёрах. Но прибыл он туда не только ради европейского ласкового загара. В Берлине он провёл десять длинных встреч с Магистром Отдела особых поручений Арвидом Боргом, на которых они обсуждали его прошлое, настоящее и будущее.

Сибелиус более чем пронзительно выразил сожаление обо всём, что произошло в Минске, и в слезах попросил амнистировать его. Это было очень убедительное и эмоциональное раскаяние. Магистр Борг смягчился и в качестве жеста доброй воли разрешил Сибелиусу переехать в другой, более приличный тель-авивский квартал. Сибелиус обязался больше не пить и вернуться к работе, желательно к настоящей, а не к эзотерическому навозу, с которым ему приходилось возиться сейчас. Магистр обнадёживающе пообещал подумать. Сибелиус заполнил и подал официальное прошение о помиловании и реабилитации, что ранее было просто невозможно. Сейчас его прошение приняли к рассмотрению после распоряжения Магистра. Воодушевлённый своими успехами, Сибелиус переместился в Братиславу на коррекцию возраста, а потом вернулся домой к Светлане.

Он появился 10 дней спустя во времени своей миссии по причине того, что просто не смог вспомнить, какого числа он отбыл в Берлин. Ему повезло: он вполне мог вернуться и на 10 дней до своего исчезновения, и тогда могли бы возникнуть проблемы. Для Светланы, кстати, времени как понятия не существовало. Она могла прождать его и несколько месяцев, она была идеальной партнёршей с вечным запасом терпения.

Со дня своего возвращения Сибелиус не притрагивался к водке вообще. Они переехали в новую квартиру на бульваре Хен в Северном Тель-Авиве, недалеко от театра и концертного зала. Сибелиус снова вздохнул полной грудью и в ожидании нового определения командировки проводил много времени со Светланой, которая теперь много и желанно смеялась. Они ходили на море, в кино и много гуляли. По утрам он возился с бумажками, заполнял отчёты и вёл подробный дневник миссии.

Но особенно важным днём недели для Сибелиуса стала пятница, день, когда он ходил на вечерний спектакль в национальный театр Гамима.

Это было его особенное время, ради которого, собственно, и было затеяно это представление с раскаянием.

Раз в неделю, в пятницу, когда он находился внутри театра, обычно после первого акта, во время антракта, он заходил в мужскую уборную, закрывался в дальней кабинке и оттуда перемещался в Минск восьмидесятых годов. Во время до и после знакомства с Натальей. Он хотел видеть её, он искал встречу с ней. Он больше не мог без неё жить. И поэтому принял решение вернуть её.

Это было очень рискованное предприятие, нарушающее все писанные и неписанные правила, но цветущий снаружи и мёртвый внутри Сибелиус Райский мечтал и думал только об одном, вернее об одной, только о ней. Все его мысли, все его устремления были обращены туда, где ещё жила женщина, сделавшая его человеком.

Часть пятнадцатая

Сибелиус не знал всех деталей произошедшего с Натальей во время и после аварии. Единственное, что ему было известно, это что она жива и находится в безопасности. Тогда он сознательно отстранился и не вникал в подробности того, как будет украдена у него его семья. Это было малым, но все же утешением его преступной совести. Самообманом, оправдывающим его малодушие. Он понимал, что над ней потом наверняка потрудилась не одна бригада психологического моделирования и при встрече с ним, если она состоится в том времени, где она живет сейчас, она вряд ли его узнает. Селективное уничтожение памяти было страшной неизбежностью. Чтобы спокойно и счастливо жить свою другую, но все же жизнь, ей необходимо было забыть своих детей и мужа, их, ей подарившего и позже забравшего.

Её поселили в Минске, только в другом времени и в другой реальности. Когда на пике одного из своих эпических запоев Сибелиус начал обдумывать свой грандиозный план реабилитации собственной совести, он уже тогда сообразил, что ему нельзя появиться перед забывшей его Наташей без предварительной подготовки в Минске прошлого. Его план формировался вместе с каждой выпитой им бутылкой водки Кеглевич. Этот чудовищный продукт израильской виноводочной промышленности и стал тем чудо эликсиром, с помощью которого план Сибелиуса из набора бредовых идей превратился в замысловатый творческий замысел.

Итак. Прежде всего примирение с властью и ослабление штрафных протоколов. Вставший на путь истины Сибелиус Райский будет менее интересен и таким образом ему будет легче ускользать от всегда обильного, но скучающего наблюдения. Сделав это, Сибелиус, с более-менее спокойной душой, впервые, со времени ссылки в Израиль, переместился в Минск.

Это была проба пера, зарисовка художника. Пока ему необходимо было просто вздохнуть в себя это чудо, именуемое Минском. И он сделал это, в первом антракте пьесы Фридриха Дюрренматта «Визит старой дамы». Главные роли в начале девяностых в этом спектакле Габимы играли невыносимый Йорам Гаон и великолепная Гила Альмагор. Гаон как всегда с лоснящимся, но популярным лицом, Альмагор обычно драматически обильно накрашенная в габимовском иконном стиле. Надо отдать должное Сибелиусу. Каждый раз возвращаясь из Минска в ту же туалетную кабинку он всегда шёл в зрительный зал и досматривал спектакль до конца. Он вообще питал слабость к израильской театральной сцене, его особым уважением пользовалась именно Габима, с ее все ещё русским размахом и большим чем в Камерном традиционализмом. По мнению Сибелиуса это был Театр с большой буквы.

Минск встретил Райского приветливой свежестью осени. Это было ещё совсем раннее утро и его материализация во дворе дома, торцом стоящего к немецкому консульству прошла совершенно никем не замеченной. Он осмотрелся, вышел из двора, обогнул дом против часовой стрелки и вышел на улицу Захарова. Его взгляду открылся стоящий в центре площади величественный монумент Победы, 38-метровый, в египетском стиле обелиск облицованный гранитом и увенчанный украшенным камнями изображением ордена. Сибелиус прошёл ещё немного вперёд и заглянул за стекло ещё закрытого газетного киоска возле булочной, его интересовали вчерашние газеты. Все правильно, 12-е сентября 1984 года, значит сегодня 13-е, четверг. Он не ошибся.

Ему нужно было как-то убить время до открытия хоть какого-нибудь продуктового магазина и поэтому он спустился в переход, а затем в метро. В кассе за 10 копеек он купил два розовых жетона и прошел на перрон. Метро в Минске было совершенно новым, только-только в июне запустили первую и пока единственную линию. Сибелиус сел в поезд чтобы проехать одну остановку до станции Октябрьской. Он собирался выйти, прогуляться немного по любимому Александровскому скверу, а потом к открытию зайти в Центральный универсам чтобы съесть что-нибудь на завтрак.

Вагон метро в этот ранний час был полупустым, он присел на сиденье справа от двери и прикрыл глаза. «Асцярожна дзверы зачыняюцца. Наступная станцыя Кастрычнiцкая», объявили в поезде. Растроганный Сибелиус улыбнулся и открыл глаза. Прямо перед ним стояла и смотрела на него лет двадцати симпатичная девушка с распущенными волосами в синем элегантном расстегнутом плаще. Под ним на ней было светлое короткое открытое платье. На ногах у девушки были туфли на довольно высоком каблуке. В ее лице читалось неподдельное удивление.

«Сибелиус? Что ты здесь делаешь?» произнесла она вплотную приблизившись к нему так, что он отчетливо ощутил запах ее духов.

Часть шестнадцатая

Ее звали Вика Могилевская. Осенью 1984 года она была студенткой четвёртого курса французско-итальянского факультета Института иностранных языков и счастливой обладательницей самого эффектного декольте в Минске. Ее незабываемые линии достаточно долго кружили голову Сибелиусу в те времена, когда он систематически влюблял в себя минских женщин в качестве научного эксперимента. Ей еще предстояло быть завербованной пятым управлением КГБ и погибнуть при исполнении служебных обязанностей в 1994 году в Москве, в постели военного атташе при французском посольстве. А пока ее хорошенькое личико то и дело мелькало везде и всюду, где танцевали, смеялись и наливали.

Встреча с Викой в метро едва ли могла обрадовать Сибелиуса, потому что, увидев ее, он немедленно понял, какую кашу заварил, появившись в Минске во времени, в котором его первая версия находилась в командировке от департамента Любви. Ведь именно этой ночью, а недавно еще сильно пьющий Сибелиус это забыл, они с Викой встретились на одной вечеринке у их общей знакомой на площади Калинина. Он также забыл, что оставался у этой знакомой ночевать после того, как под утро все гости разошлись. Он, вернее тот другой Сибелиус, только что, буквально минут 30–40 назад, провожал Вику до метро Парк Челюскинцев и, простившись с ней длинным поцелуем, вернулся в квартиру, где его ждала… кажется, ее звали Тамара.

На метро Вика ехала домой, на Карла Маркса. Она жила в номенклатурном доме, в квартире, которую после войны получил ее дед, Арон Могилевский, известный в сталинской Белоруссии своей жестокостью следователь НКВД. Вику клонило ко сну, но она буквально подскочила, когда на Площади Победы в вагон зашел смотрящий в пол Сибелиус. Не заметив ее, он уселся, прислонил голову к окну и, блаженно улыбаясь, закрыл глаза. Потомственная чекистка, внучка садиста и дочь профессора кафедры марксизма-ленинизма в БГУ, сразу поняла, что перед ней нечто за гранью здравого смысла, нечто не поддающееся объяснению. Брата-близнеца у Сибелиуса Райского, насколько ей было известно, не было. Если допустить, что она все же не совсем пьяна и еще не окончательно сошла с ума, то она быстренько подсчитала, что, только что простившись с ней на площади Калинина, чтобы успеть войти в метро сейчас на станции Площадь Победы и сесть в тот же поезд, в который она села 20 минут назад, Сибелиусу пришлось бы лететь на вертолете. Вика сделала пару шагов в сторону сидящего Сибелиуса. Приблизившись к нему вплотную, она наклонилась и заговорила с ним. Сибелиус открыл глаза, и их взгляды встретились.