Я видел твои вычисления. Я понимаю, чего ты хочешь, но твоя цель, при всей ее благородности, по сути, и чему тут, собственно, удивляться, эгоистична и в данных условиях технически невыполнима. Это правильно и благородно с твоей стороны избавить маму от тяжести счастливой жизни с тобой. Действительно, пусть бы спокойно ходила на свои концерты, сидела в библиотеке с партитурами и потом познакомилась с Левой на каком-нибудь концерте Финберга в ДК Дзержинского. Но ты ошибся. И в стратегии, и в расчетах. Во-первых, Кирилл прав, здание не выстоит. Это сотни жертв, большие разрушения. Во-вторых, если Наталья не встретит Сибелиуса, исчезнут не только все эти дебри, которые сейчас ты пытаешься распутать. Вместе со многими другими исчезнем и мы с Кириллом. Вообще случится много ужасного, не хочется даже перечислять. И самое главное, город Минск уже не будет таким, каким он стал благодаря вам. Вы вдвоем, весь этот хаос, созданный вами, ваше дыхание определили будущее этого места, сделали его таким, каким мы все его любим. Непохожим ни на один другой город. Мы не можем трогать это, не имеем права. Это судьбы, память, любовь.

Я удивлен, что ты как будто специально не обратил на это внимания. Ведь ты же обсуждал это с тем, другим Сибелиусом. Ладно, спишем на возраст и обстоятельства. И, папа, разве ты не хочешь, чтобы и мы, твои дети, познали радость, на которую способны только те, кто любит. Я все еще мечтаю об этом. Даже Кирилл, я уверен, мечтает об этом. Вдруг он раскается? Разве можно отказать ему в этом праве, разве ты готов лишить его этого шанса? Он ведь не зря тебя не испепелил. Неизбежное неизбежно, и он тоже часть этого плана. Мы ведь знаем, чем все это закончится. Всегда знали.

Маму, однако, он спасать не собирался. Даже когда попросил меня не позволить ей выйти из дома в тот день, когда она погибнет на Захарова. Он просто играл с ней, прекрасно понимая, что она обречена умереть в этой конструкции судеб. Зато поднял уровень страданий в ее последние мгновения. При этом испортив и изменив жизнь Леве, которого дома должна будет ждать совершенно чужая ему женщина. Этот момент обреченности, хочу оговорить еще раз. Без твоего вмешательства ее шансы равны нулю. Кирилл, согласно линии своих поступков, уверен сейчас, что ты нейтрализован, и, значит, когда тот Лева вернется из командировки через какое-то время, мамы все равно не станет. Ей некому помочь. Так ему кажется. И даже если ее запрут в квартире, она умрет от сердечного приступа или выпадет с балкона. Чтобы это изменить, нужно сломать эту закономерность. Это можешь сделать только ты, но не для себя. Ты обсуждал это с тем, Сибелиусом номер, не знаю какой.

У нас есть Лева-санитар, поверивший в чудо. Вера в чудо должна быть вознаграждена. Нужно распутать этот узел. Для него. И только для него. В твоей схеме заложен совершенно противоположный посыл. У тебя мама знакомится с совершенно другим Левой. Это не решит проблему. Это создаст миллион новых. Неразрешимых. Да, Веронике, только что узнавшей, что ее зовут Наталья, предстоит привыкнуть к новообретенной грусти от потери недавно полностью забытого человека. Но я уверен, она справится.

Тут я подхожу к главному. Секвенция превращения московского Левы в санитара Льва Главацкого должна сохраниться. Мамина смерть изменила Леву и заставила его поверить в чудо. Но мы не можем позволить ей умереть еще один раз. А баланс жизни и смерти не может нарушаться. Если мама останется жить, значит, умрет кто-то другой. Не случайный прохожий, а кто-то действительно важный. Я долго думал и боюсь, что у нас нет выбора. Умереть должен московский Лева. К сожалению. И да, это серьезное, подсудное, уже плевать, нарушение правил, но Лева Главацкий, тот, который здесь, тебе придется сделать так, чтобы он не исчез, когда умрет несколькими годами раньше. Тогда он сможет перенестись в Минск к своей единственной и неповторимой Веронике. И хотя их ближайшее будущее не сулит живущим в Минске людям ничего хорошего, 2020 год случится очень скоро, их сыновья только-только закончат школу. И тогда нет уверенности, что они спокойно доживут до лучших времен. Еще одна эмиграция. Возможно… разное. Зачем… Они и так много пережили. Я подыскал им другое, лучшее время. В Минске, конечно…

И последнее, папа. Не открою никакого секрета для тебя, что игры с причинно-следственным порядком сопряжены с освобождением энергии, и ты прекрасно понимаешь, что взрыва избежать не удастся и в новом варианте. Вернее, его можно будет избежать, только если ты решишь все оставить как есть. Да, ты можешь сделать и так, ты можешь принять решение ничего не делать. Только это предотвращает взрыв. Иначе прямо в этой комнате бахнет не слишком сильно, но некоторые люди погибнут. Другого варианта, увы, нет. И не медли. Жми на кнопку на счет 10. Скоро сюда явится Лева. Любая задержка дольше нескольких секунд может стоить ему жизни. Хуже варианта я даже представить не могу, он умрет и сейчас, и тогда, в прошлом. Одно это может разнести нам тут полмикрорайона. Вот это будет настоящий кошмар, папа.

Когда я закончу говорить, ты увидишь кнопку красного цвета, никаких вычислений больше делать не надо. Просто представь, что ты на нее нажимаешь. Или подумай о чем-то другом и не нажимай. Будет так: слева от нее включится таймер, и, когда счет дойдет до 10, действуй. Это все. Прости меня, пожалуйста, и прощай. Не забывай меня…»

Часть сорок вторая

Двери лифта с привычным грохотом распахнулись, и навстречу Леве шагнула, как всегда полная энергии, медсестра Вера. «Лёвушка, привет, дорогой. А ты что здесь делаешь в такую рань?». Засмеялась и, улыбаясь, исчезла за дверью директорского этажа. Пока Лева раскланивался, лифт уехал, и поэтому его пришлось вызвать снова. Ожидая, он обернулся, чтобы еще успеть увидеть целыми окна четвертого этажа, прежде чем от оглушающего взрыва они эффектно разлетелись на тысячи мелких кусков. Взрыв был настолько сильным, что разнес вдребезги всю конструкцию внешней стены. Стекло и куски разорванной кладки обрушились вниз, скрывая внутренний двор и всех находящихся в нем под облаком строительной пыли…

Мы живем в ожидании чуда. Всем хочется однажды загадать золотой рыбке или даже какой-нибудь щуке свои три самых сокровенных желания. Почему не одно, а сразу три? Даже на встрече с волшебным мы сомневаемся. А вдруг не сработает? И поэтому идем наверняка, чтобы хотя бы одно сбылось и сделало нас счастливыми. Некоторые наши цели настолько амбициозны, что порой только чудом можно объяснить их достижение. Оно же, чудо, являясь единственным гарантом успеха, оправдывает и неудачи, служа своеобразной индульгенцией для проигравших, психологическим буфером для отчаявшихся.

Наш мир несправедлив, это аксиома, осознание которой знаменует наше взросление. Лучшие не заслуживают лучшего, чем больше и тяжелее работаешь, тем меньше платят, влюбленных не всегда любят в ответ. И мечты, они сбываются так редко. Поэтому с самого детства нас учат их остерегаться. С самого рождения мы учимся быть счастливыми в рамках возможного, в рамках доступного, в рамках понятного.

С Левой все было иначе. Он, убитый горем, но не потерявший надежду, со свойственной белорусским отличникам дотошностью день за днем просил у мироздания одну-единственную вещь. Он просил вернуть ему Веронику. Он, видимо, так никогда и не повзрослевший, уверовал в то, что это случится. И просил очень убедительно. Мироздание это не фигура речи, это взаимодействующая структура, где каждый винтик имеет значение, где каждое движение, каждая мысль приводит в действие другие части системы.

Каждый день Лева просыпался с мыслью о Веронике. Каждый день разговаривал с ней. В течение этих долгих лет он помнил, мечтал и писал о ней. Лева, не как любой другой на его месте, не попытался увидеть в смерти Вероники ничего положительного, он отказался принять постулат открывшейся, вместо старой закрывшейся, новой двери. Он скрупулезно, день за днем подыскивал ключ к старому входу. Просиживая часами на берегу моря в вечерние часы, он мечтал о её возвращении, о том, как они встретятся. Он представлял её выходящую из воды ему навстречу в облегающем легком наряде, живую. Невозможное возможно, говорил он себе. И оказался прав. Однако реальность превзошла все его даже самые смелые ожидания.

Светало. Нешумный проспект, скрытый за кронами каштанов, медленно просыпался. Часы на электронном табло, расположенном на доме, видном с того места, где сидел Лева, показывали 06:00. Только что, оглушенный взрывом и ослепший от прилипающей к поту строительной пыли, скорчившись от боли, он лежал в больничном дворе, придавленный к земле куском арматуры, в Тель-Авиве. А сейчас, нет, не похоже, что он сошел с ума, он на парковой скамейке в утреннем, прохладном, родном… Минске… «Боже мой, какое счастье», подумал Лева и улыбнулся.

Минскую площадь Победы, если не считать практически круглосуточно целующиеся пары на скамейках скверов по обе стороны проспекта и свадебные кортежи, приезжающие для традиционного возложения цветов, назвать местом одухотворяющим можно было с большой натяжкой. Но на Леву эти дома и обрамляющие их огни воспоминаний подействовали как лекарство. Всматриваясь в них, он ожил, освободился от сковывающего его панциря чужой, навязанной ему обстоятельствами жизни. В одно мгновение он сбросил с себя все опостылевшее и ненавистное. И неудивительно, ведь величественно талантливый ансамбль площади, постепенно сформировавшийся на месте когда-то безликого перекрестка, превратился со временем в один из важнейших символов Минска, в его визитную карточку, смотря на которую даже полуживой Лева вздохнул полной грудью.

С места, где он сидел, был хорошо виден дом, расположенный с правой стороны от обелиска, тот, в котором во времена СССР располагалась номенклатурная «Березка», а в годы их с Вероникой знакомства, хорошее кафе с лучшим в городе горячим шоколадом. В еще не исчезнувших полностью утренних сумерках над домом сияло огромными красными буквами выложенное слово. Те же красные буквы, но… Это было даже более странно, чем его мгновенное перемещение на 2 тысячи километров. Нет, этого не может быть, ему это снится. Или все же нет? Может быть, он умер. Он сильно зажмурился, вспоминая, как все вокруг потемнело, и он потерял сознание, погребенный под строительным мусором буквально только что. Лева сосчитал до десяти и, когда открыл глаза, снова посмотрел на надпись. Он не ошибся. Слово БЕССМЕРТЕН, которое он помнил с раннего детства, сейчас отсутствовало. Горящие алым огнем 10 букв, установленные сейчас на доме, вместе звучали как НЕСМЯРОТНЫ.

Еще не осознавший, что только что увидел, Лева, испуганный и дрожащий, пошел неуверенно в сторону моста, медленно поднялся по ступенькам и вышел на тротуар проспекта, ровно в том месте, где начиналась историческая стометровка. В этот час минские бабочки либо уже разошлись по домам, либо уехали с клиентами, поэтому Лева был на улице совершенно один. Он, стоя перед пешеходным переходом, наблюдал за изредка проезжающими машинами. Он не двигался, ему было холодно. Долго ждать не пришлось.

Старинный Мерседес появился как будто ниоткуда. Величественная машина медленно двигалась со стороны цирка по крайнему ряду. На её сияющем вишневом корпусе отражался свет фонарей. Наконец, поравнявшись с Левой, она остановилась. Задняя дверца сразу со скрипом открылась. После небольшой паузы на тротуар ступил высокого роста человек, в котором Лева без труда узнал Сибелиуса.

Понимание грандиозности момента грохотало в Левиной голове чудовищной мигренью. Облаченный в нетронутый влагой утреннего тумана плащ, Сибелиус опирался на крупную трость. Уже ничему не удивляясь, Лева обнаружил, что каким-то образом перенесся на противоположную сторону улицы. Сибелиус подошел к растерянному Леве и как-то неожиданно, по-отцовски обнял и поцеловал его в голову. Еще какое-то время они так и стояли молча, обнявшись.

Часть сорок третья

Это был очень долгий поцелуй. Как и обещала, Наташа пришла к мосту ровно в семь. Поверх летнего лёгкого платья на ней было светлое распахнутое пальто. От метро она шла быстрым шагом, а после троллейбусной остановки почти бежала.

Когда Наташа приблизилась к Лёве, стоящему, прислонившись к чугунной решетке моста, они слились в долгожданном поцелуе. Она, хоть и была немного ниже ростом, поцеловала его первая, спокойно и уверенно. Он ответил сначала сдержанно, потом в свободном парении.

Их сердца замерли поначалу лишь для того, чтобы потом взорваться и забиться чаще. Она даже слегка застонала и прослезилась.

С закрытыми глазами, дрожа в сладком напряжении, они начали замедлять время. Свидетельством этому было охватившее их ощущение счастья. Теперь они знали, что это возможно - остановить время, быть счастливым. Да, всё что угодно.

Вокруг сначала исчезли уличные шумы. Потом редкие прохожие и спешащие по проспекту машины замедлили ход и, наконец, совсем остановились. Во всем мире оставались только их дыхание и притягательный вкус неизвестности. Им было легко и тепло целоваться в это раннее минское утро. Всё было именно так, как им обоим хотелось. Абсолютное счастье. Настоящая любовь как разрешение всех их переживаний.

Мысли оставили их, закружились где-то рядом, отдельно от них и всего на свете.

Что изменилось за этот день длиной в пятнадцать лет? Не пытаясь искать ответы, Наталья предалась его ласке, полностью забывшись, не обращая внимания на то, как далеко всё заходит. Его руки уже скользили по её худенькой спине, опускаясь под пальто всё ниже…

«Пожалуйста… Давай пойдём домой. Сейчас, да, прямо сейчас, прошептала Наташа из последних сил. Я думаю, что больше не выдержу… И пусть время больше не останавливается».

Подхваченные силой своего желания, Лёва с Наташей, всё ещё в объятиях друг друга, поднялись в воздух. Закружились. Их понесло вверх в сторону покрытого серым мрамором памятника, до самой, им с детства знакомой, сияющей на вершине звезды, над родными, недавно заново выложенными крышами.