Часть тридцать девятая

Вероника спала, лежа на спине поперек крупной кровати, занимавшей большую часть их с Лёвой спальни. Выходящая из комнаты на балкон дверь была открыта, и свисающая поверх нее белая занавеска плавно колыхалась при каждом дуновении ветра. Легкая простынка, которой до этого укрывалась Вероника, сейчас бесполезная, лежала на блестящем в утреннем свете паркетном полу.

Первые утренние лучи уже почти добрались до её ног, готовые подарить им свою ласковую негу. Вероника спала без одежды уже с ранней весны, совершенно не мерзла, предпочитая держать дверь открытой даже в прохладные ночи. Её обнаженное тело, преисполненное достоинства и утреннего одиночества (Лёва накануне улетел в командировку в Москву), с его расслабленным ровным дыханием было прекрасно, как фарфоровая игрушка.

Её безмятежный сон не прерывался звуками оживающих улиц, уже ясно доносящимися снаружи. Приглушенный шум машин, движущихся по проспекту Независимости, задерживался и терялся в кронах лип, которыми был обильно засажен двор их дома на Золотой горке. Звуки утренней улицы сейчас состояли в основном из отголосков работающих телевизоров, радиоприемников и, кое-где, полных надежды утренних электробритв.

Вероника проснулась, тем не менее, не от уличного шума, а от неожиданно посетившего её озноба, некой смеси тревоги и уличной прохлады. Вдруг в её голове отчетливо прозвучала только что посетившая и, видимо, разбудившая её мысль:

«Я не хочу умирать, нет, не сегодня. Пожалуйста, не сегодня».

Вероника приподнялась в кровати и, уже сидя, испуганная, склонив голову вперед, все еще не открывая глаза, прислушалась.

Снаружи слышались глухие поцелуи и шептания, смешанные с шуршанием одежды. Оставаясь в кровати, разобрать, о чем там говорили в перерывах между поцелуями, не представлялось возможным. Вероника отчетливо слышала только повторяющееся, как лейтмотив, «Прости». Менялась лишь интонация. Порой произносящая его женщина на выдохе не говорила, а почти простанывала буквы, возбужденно играя ими, как кусочками настольного пазла.

Любопытство победило страх и утреннюю усталость. Вероника накинула на себя первую попавшуюся под руку Лёвину рубашку, тихонечко подошла к двери и аккуратно выглянула наружу, прислушиваясь.

На соседском балконе стояли в обнимку двое, незнакомый симпатичный парень и высокая незнакомка в бордовом брючном костюме. Они страстно целовались. Людей из этой квартиры Вероника видела впервые. До этого дня она была уверена, что там никто не живет. Но сейчас, на высоте пятого этажа, на этом балконном пятачке, жизнь играла и бурлила, простукивая стенки сосудов до ста ударов в минуту. У девушки, похоже, эта цифра была даже выше. Её щеки пылали, и глаза, видимо, открывались только в редких передышках между поцелуями, когда обнимающий её парень что-то деловито шептал ей на ухо. Она же, задыхаясь, тем не менее ясно произносила:

— Я не могу, прости… Пожалуйста, прости меня.

«Мне грустно», вдруг произнес он.

Она отреагировала резко:

«Не грусти, лучше злись. Злость более резонансна. В ней больше энергии».

«А любовь?» как-то буднично произнес он. «Какая энергия у любви?»

«Любовь это все, она абсолютна. Любовь это Бог».

«Я люблю тебя…»

Она не ответила, помолчала.

«Я растерялась, прости. Не злись, пожалуйста. И я не стану. Даже неудобно как-то злиться, когда говорят о любви».

Вероника не уходила, уже почти не скрываясь, пристально наблюдала за происходящим. Еще не до конца понимая, она почувствовала, что происходящее перед её глазами весьма необычно, почти нереально. Целующиеся незнакомцы были одеты в выходную, но как будто несвежую одежду, что намекало на то, что спать они не ложились. Но кто они? Молодой мужчина выглядел знакомо. Лицо стоящей к ней спиной девушки, прикрытое светлыми прядями, рассмотреть было невозможно.

Что же не так? Возможно, некая деловитость в их движениях смутила её. Нет. Или эта киношная чувственность. Нет, это что-то другое.

Она задумалась и, когда поняла, уже вообще не стесняясь вышла наружу.

Это было очень необычное ощущение. Даже воздух стал казаться гуще. Она сосредоточилась на репликах, звучащих в еще более коротких паузах между поцелуями. Эти двое уже буквально слились в объятиях, тяжело дыша, тем не менее произносили свои фразы с правильной, поставленной интонацией.

«Ты красавица».

«Спасибо».

«Твоя красота это не набор соединившихся линий, это гораздо больше. Это и то, чего не видно, то, что можно только почувствовать».

«Уже поздно, я должна идти».

«Пожалуйста, останься».

«Прости меня, Мефодий».

«Мефодий?» почти выкрикнула немедленно узнавшая его Вероника.

А он, наверно её услышав, посмотрел в её сторону, но никого не увидел. Она же, начиная понимать, что происходит, стояла перед ним полуобнаженная, но невидимая.

Вероника поняла, что это ей напоминает. О чем-то подобном она читала у братьев Стругацких в «Понедельник начинается в субботу», где один из главных героев путешествовал в описываемое будущее. Пафосные диалоги встреченных им, то и дело не полностью одетых людей, принадлежащие перу создавших их и забывших в описании некоторые детали одежды писателей, всегда смешили её. И слушая разговоры не обутых влюбленных с соседнего балкона, она поняла, что уже слышала нечто подобное, где-то читала, или…

Конечно. О боже мой. От этого открытия у неё закружилась голова.

Да, конечно она это слышала. Еще бы. Она сама участвовала в этом. Это их с Лёвой недавний телефонный разговор. Вложенный в уста двух незнакомых, нет, одного знакомого парня и одной незнакомой девушки.

Радость открытия сменилась страхом и ознобом. У неё сильно заболела голова.

И вот снова это.

Как скрежет, издаваемый гвоздем, царапающим металл.

«Я не хочу умирать. Нет, не сегодня. Пожалуйста, не сегодня…»

Все померкло. Диалог постепенно стал тише и тише, пока не затих. Она закрыла глаза и… проснулась поперек своей кровати от смеси тревоги и уличной прохлады.

Часть сороковая

Сибелиус ровно, но часто дышал, прикидывая в уме количество энергии, которая освободится в процессе выполнения серии команд, только что им записанных в небольшой блокнот, лежащий перед ним. Почти все его страницы сейчас были усыпаны уравнениями и цифрами. Получилось изящно, но длинно. Сибелиус был собой недоволен, нервничал и потому снова и снова что-то зачеркивал, вырывал листки и нервно прохаживался по комнате в раздумье. Наконец, всё ещё недовольный, он оставил вычисления и аккуратно переписал всё начисто, чтобы по старинке, в уме, запомнить последовательности.

Его беспокоил эквивалентный показатель энергии, той самой остаточной массы, возникающей в результате искусственного вмешательства в порядок вещей, обычно незаметной, но сейчас столь значительной. Речь шла об энергии, на которой строится мироздание в самом простом его понимании. Он уже три или четыре раза всё пересчитал, сомнений не было: если он нажмёт на все кнопки здесь, в палате, от отделения ничего не останется, его просто разнесёт взрывом. Конечно, существовал определённый шанс, что здание устоит, но от половины этажа, на котором он находился сейчас, сомнительно, если вообще что-то останется. Сейчас ночь, на смене три дремлющих санитара и две медсестры-сплетницы на посту, плюс больные. Эти несчастные уж точно тут ни при чём.

Сибелиус не спешил. Он хоть и сразу сообразил, что оставаться здесь больше не представляется возможным, что нужно перемещаться в какой-нибудь заброшенный сарай, который не жаль будет превратить в руины, или подыскивать какое-нибудь поле, но, умея всё предвидеть, просто застыл в ожидании неизбежного. В несвойственной ему манере он задумался о вечном. Оказалось, творить добро это очень ответственно. И очень страшно. Сибелиус всегда понимал, что его добрые намерения будут в конце концов наказаны. Он посмотрел на часы, отсчитал несколько раз по десять секунд и, наконец, от десяти по убывающей. В момент, когда он дошёл до нуля, в комнате выключился свет.

***

Напротив кровати Вероники, с дымящейся сигаретой в углу рта, удобно расположился уже знакомый ей молодой мужчина, тот самый с балкона, целовавший недавно белокурую чувственную красавицу. «Странно, он ещё не родился, а уже курит», подумала Вероника. Ситуация не казалась ей странной, и она не испытывала стеснения, даже несмотря на свою наготу. Она всё же решила нарушить молчание и спокойно произнесла:

«Пожалуйста, не курите. И, если можно, отвернитесь, я бы хотела одеться».

Гость покорился, даже извинился, уже отвернувшись. Недокуренную сигарету он ловко запустил в противоположную стену, где она благополучно исчезла в электроточке. Потом Мефодий заговорил. Вероника послушала его некоторое время без особого интереса. Она, переполненная новым, постигшим её знанием, в деталях сомнений не нуждалась. Поэтому прервала его вопросом, который мучил её всё это время:

«Кто была эта женщина?»

«Если честно, мы не знакомы. Она студентка в академии музыки, пианистка кажется, мы совершенно случайно вчера познакомились. Хорошая девушка».

«Где она сейчас?»

«На репетиции, что-то готовится в Филармонии. Вряд ли она сюда еще вернется. Поэтому потом она поедет домой, сначала на трамвае до вокзала, а оттуда на троллейбусе, даже не уверен куда. Может на Притыцкого?».

«Как вы познакомились?»

«Я же сказал, совершенно случайно. Она позвонила в мою дверь по ошибке. Перепутала подъезд. Тут один парень знакомый её живет, снимает такую же квартиру только в первом подъезде. Она задумалась и зашла не туда. Смешная, ветреная… он расплылся в улыбке. Позвонила в мою дверь. Бум… глаза его загорелись. Я её почти сразу поцеловал. Не с порога, конечно. Она опешила, покраснела, но не ушла, осталась со мной. Это было вчера. Всё это очень безрассудно, но… Мама, я здесь не для этого. Понимаешь?»

«Да, это я хорошо понимаю. Но почему ты решил, что можешь просто, вот так, без причины, изменить чью-то судьбу? Она ведь не случайно пришла в этот дом, ты же сам сказал. Это отвратительно. Её ждали, она ждала этой встречи. Как ты посмел? Какое воспитание ты получил? Если бы она пришла туда, где её ждали, где её возможно любят… Но сейчас уже поздно. Я возмущена до глубины души. Где твой брат?»

«Вот об этом я пока предпочитаю не говорить. И тебе не советую».

«Хорошо, давай рассказывай, что вам от меня нужно».

«Совсем немного, практически ничего».

Мефодий снова закурил. На этот раз вместе с Вероникой.

«Сынок, сбегай за пирожными в магазин, я пока приготовлю нам кофе».

***

Свет не включился. Кирилл появился скоро, освещая своим силуэтом расступившуюся темноту. Выглядел он зловеще торжественно. Привычно безумное лицо пьющего подонка сейчас было выбрито, волосы аккуратно причёсаны. Глаза иногда сверкали красным огнём. Одет он был в парадный чёрный костюм штандартенфюрера СС. В комнате запахло жжёной серой.

«Я вижу, ты прямо из ада, сынок».

Кирилл, не обращая внимания на неловкую попытку Сибелиуса пошутить, молча присел к столу. Взял в руки блокнот Сибелиуса и застыл, читая.

«Кошмар, что ты здесь наворотил, папа. И с энергией ты ошибся. Здание не устоит. Нет шансов. Боюсь, здесь только больницей не ограничится. Вам, сударь, с вашими формулами полигон понадобится».

Кирилл рассмеялся и закурил, глубоко затягиваясь. Крепкие немецкие сигареты с фильтром Oberts винтажно воняли. Кирилл докурил до самого фильтра, растоптал окурок сапогом, после чего очень деловито, хорошо поставленной правой ударил отца в лицо.

Часть сорок первая

Сибелиус, видимо, долго был без сознания, потому что, когда открыл глаза, уже ярко светило солнце. Кирилла не было. Рядом с кроватью на стуле сидела Наталья. Или Вероника. «Здравствуй, дорогой», тихо произнесла она сквозь слезы. Сибелиус не ответил. Просто было нечем. У него отсутствовали нижняя челюсть, язык, часть зубов была выбита или сломана. Не было левого глаза. То, что осталось от его лица над рваной кровоточащей раной, из-за побоев превратилось в один сплошной кровавый синяк. И, естественно, он был снова парализован.

Зрелище было не для слабонервных. Все вокруг было залито кровью. Комната выглядела как операционная хирурга-психопата из фильма ужасов. Постель под Сибелиусом вместо белого приобрела неопределенный оттенок серо-красного, впитав в себя жидкости, которыми он изошел, когда невменяемый Кирилл расчленил его, как быка в скотобойне. Сибелиус умирал, он впервые ощущал происходящее с ним именно так. Он почти ничего не слышал и правым глазом видел все очень приблизительно. Он даже не узнал Наталью сначала. Взгляд не фокусировался, картинка была размытой. Беспомощный, буквально разорванный на части, он угасал.

Наташа плакала. «Я хочу попрощаться, мой хороший. Мефодий сказал, что нужно спешить. Я пойду. Найди в себе силы, пожалуйста, сделай что сможешь. Мефодий скоро все объяснит. Прощай…»

Она еще какое-то время прижималась к нему, что-то шептала, но он, ничего не слышащий, прикосновений не чувствовал. Черный безмолвный колодец поглотил его. Он ослеп и оглох. Его окутал более страшный, чем смерть, мрак. Это и была смерть. Наверное.

Вскоре перестало ощущаться и время. Он оставался один в этом безмолвии, пока не услышал говорящего Мефодия. Голос слышался сначала глухо, а потом более отчетливо. В темном тоннеле сознания Сибелиуса Мефодий Райский говорил взволнованно, но без страха, его голос звучал вполне и неожиданно уверенно.

«Папа. Не смогу сейчас это объяснить во всех подробностях, но кое-что из того, что я рассказал о себе, не соответствует действительности, мягко выражаясь. Видишь ли, я все же многое умею делать, я твой сын, в конце концов. Мало кто в курсе моих талантов, но сейчас самое существенное в том, что этого не знает Кирилл. Я никогда не афишировал этого и не хвастался. Так было удобнее. Я хочу помочь тебе. Полагаю, вы с мамой этого заслуживаете. Особенно мама. Она достойна быть счастливой и живой.