Взгляд её больших зелёных глаз был устремлён прямо на Сибелиуса, каштановые волосы распущены, и раскрасневшиеся щёки излучали жизнь. Она улыбалась широкой улыбкой, с ямочками у уголков своего чувственного рта.

«Вероника великолепна, она… она должна вернуться. Этот мир ничего не стоит без неё». Взволнованный Лев присел возле Сибелиуса и уважительно к моменту замолчал.

Внешне невозмутимый, всё так же парализованный, Сибелиус закричал безмолвным воплем. Внутри его всё обрушилось в неописуемой гамме боли и чувств.

С фотографии на него смотрела Наташа.

Его Наташа.

Часть тридцать шестая

Сибелиус редко удивлялся. Как вообще можно удивить кого-то, кто умеет не дышать, не спать и никогда не испытывает чувства голода? Что может произвести впечатление на того, кто уже прожил бесконечное количество лет и впереди у него как минимум столько же? Что вспыхнет болью в сознании того, кто знает всё обо всех?

Короткое воскрешение Натальи из мёртвых, однако, произвело должное впечатление.

Сибелиус чуть не задохнулся от неожиданности. Сомнений не было. Это была она. Его единственная и неповторимая Наташа. Несмотря на то, что 18 июня 1991 года её минская линия жизни прерывалась уже дважды, в том числе физической смертью под колёсами поезда метро на станции Восток, на фото, сделанном позже 2000 года, она была вполне себе жива. То, что Лев настойчиво называл её Вероникой, вызвало недоумение, но, безусловно, имело какое-то объяснение. Предчувствие грядущего открытия, которое поставит все точки над И, становилось всё более ощутимым, он знал, что скоро получит ответы на все свои вопросы. В академии Сибелиус был отличником и поэтому неплохо разбирался в теориях причинно-следственных связей. Появление этого фото, как и того московского, в его минской квартире обязательно спровоцирует новую цепочку событий, ничего, как всегда, стоять на месте не будет.

Так и случилось. Причём немедленно. Как только Лев вышел из комнаты на пересменку, прямо посередине палаты сначала замерцали, а потом обрели реальные контуры знакомые Сибелиусу испокон веков черты. Только что появившийся в комнате человек подошёл к его кровати и очень ласково погладил его по голове. Он улыбнулся Сибелиусу своей знакомой грустной улыбкой. Перед ним, с дымящейся сигаретой во рту, одетый в яркий парадный наряд магистра стоял не кто иной, как он сам, Сибелиус Викославович Райский.

«Слушай старик, я тут ненадолго… Понимаешь, в чём дело… В общем…» Это был какой-то очень странный Сибелиус. Несмотря на элегантный наряд, он выглядел тенью себя. Постаревший, ему можно было дать лет 60. С лицом сильно пьющего деятеля искусств. Был он также небрит и выглядел уставшим. Он с трудом составлял предложения и неудачно шутил. «Как думаешь, что они со мной сделают? Встреча с самим собой это похлеще… Не знаю даже, какую аналогию подобрать для этого. Я знаю, ты ждёшь объяснений. Ну ты удобно сидишь, в смысле лежишь», засмеялся…

И продолжил: Не думаю, что открою для тебя Америку, но игры с правом выбора могут быть очень опасны. Представь, что ты находишься в комнате, перед тобой две двери. Выбрав левую, ты выбираешь счастливую спокойную жизнь, выбрав правую, ты обрекаешь себя на трудную судьбу, полную боли и разочарований. Ты знаешь и понимаешь последствия своего выбора. Ты принимаешь очевидное и ожидаемое решение. Но законы сбалансированной материи работают и для волшебников. Выбрав левую дверь и счастливую жизнь, ты вскоре обнаруживаешь, если не понял этого заранее, что, обретая своё счастье, ты обрекаешь на несчастье кого-то другого, возможно дорогого для тебя человека, человека, для которого дорог ты сам.

И тогда как порядочный волшебник ты, естественно, решишь это изменить. Ты захочешь всё переиграть, сделать другой ход. Волшебник может, хоть это и запрещено, вернуться во времени и попробовать всё исправить. Что ты и сделал. Но ты упустил одну очень важную деталь. Тот же самый ты, открывший левую дверь, никогда не откроет правую. Правую дверь может открыть только Сибелиус, пришедший из будущего (или из прошлого). Тот Сибелиус, предавший Наташу, предаст её снова и снова и поплатится за это, сколько бы раз ты ни вернулся в тот день и сколько бы дверей ни открыл. Поэтому ты и пошёл к Наташе домой в тот день, а не к себе самому накануне вашего знакомства. Ты ещё раз предал её, потому что только предотвратив ваше знакомство, ты мог её спасти. Но увы, ты лишь хотел «её увидеть», замолить грехи, возможно. Я понимаю, что ты паниковал, но никогда не поверю в то, что ты не понимал, что натворил ещё раз.

Выбор, единожды состоявшись, становится зерном, вокруг которого строится новый мир. Этого не исправить. Можно только создать другую, люди называют её параллельной, реальность. Надо признать, ты пытался что-то сделать, но в твои расчёты, как я уже сказал, закралась серьёзная ошибка. Вспомни, как это работает. Тебе же это объясняли в школе. Реальность никогда не меняется только в одном направлении, изменяя прошлое, ты немедленно меняешь будущее и, главное, своё настоящее. Настоящее меняется, потому что параллельные реальности взаимосвязаны и влияют друг на друга, изменяют друг друга и взаимодействуют. И чем больше этих реальностей, тем сложнее оперировать материей и духом.

Ты пришёл к Наташе, чтобы предупредить её, но ты должен был предвидеть, что когда ты, то есть я, вернусь с рынка, Наташе не удастся ничего скрыть от меня. Так и случилось. Наташино московское фото из будущего появилось на стене, как только ты вошёл в квартиру. Так это работает. Ты же, его увидев, малодушно не приехал забрать Наташу из метро. Я тоже увидел это фото, когда пришёл. Это и есть искривление временного порядка. Парадокс инертности потока. Это трагедия, Сибелиус. Она сильнее любой техники магического мастерства.

Я вернулся с Комаровки и встретил совсем другую Наташу. Вымотанную, почти прозрачную, как будто уже перешедшую в другое измерение. Я сразу понял, что она всё знает. Внутренне я был к этому готов. Ведь всё когда-то началось именно с меня. Это я писал отчёты о её запахе и её вредных привычках. Я дал ей себя полюбить. Это я погубил этого нежного ангела. Я именно тот, кто мог всё это предотвратить. Но предпочёл плыть по течению. Как последняя сволочь. Наши мальчики, близнецы, в своём маскараде явились в метро не для того, чтобы арестовывать Наташу или пугать, они хотели ей помочь, они хотели её спасти. Они всю жизнь скучали по маме. Из-за меня, из-за нас. Хотели обнять её, поговорить с ней. А вместо этого стали свидетелями её смерти. Все четверо, близнецы дети в первый раз, а взрослые во второй.

Наташа должна была умереть. Я знал это. И этот её поцелуй перед сном. Она никогда так не делала. Утром, когда она уехала, я последовал за ней. Плюнув на правила, перенёсся в другой конец города. Не дал умереть. Я забрал её бессознательную прямо из под колес поезда. Я взял её в другое время. Но снова для себя. Строил планы. Я думал, может быть, это станет нашим новым началом. Но ничего не вышло. Она очень злилась, хотела видеть детей, всё время плакала. Моё сердце было разбито. Тогда я подарил ей новое имя и новые воспоминания и оставил в 2001 году в Минске, где позже она встретила Лёву.

Бог мой, какая яркая у них была любовь. Есть в ней этот дар озарять мир сиянием своей души. Но реальности взаимодействуют. Она была обречена. Всё, что с ней происходило начиная со знакомства с Лёвой и заканчивая аварией, в которой она погибла, было частью некой программы, как будто спущенной для неё из резервуара Беды. Но в её смерти был всё же заложен и ключ к её спасению. И этим ключом является твой новый знакомый Лёва Главацкий. Он пообещал, что вернёт её. Он приподнялся над реальностью, смог увидеть в тебе твою светлую сторону. Он понял, что она где-то рядом. Это чудо, Сибелиус. Ты настоящий волшебник. Ты обязан ему помочь…

Часть тридцать седьмая

Минск дышит любовью. Ей пропитано всё. Всё, что было, есть и будет. Тротуары и парковые скамейки. Переулки и мгновения. Троллейбусы и стойки баров. Дожди и воспоминания. Минск, вдохновенно сияющий, вечный, согревающий сердце.

Он и сейчас похож на город, в который мы влюбились безутешно, в котором мы любили и мечтали, который снится до сих пор, но не терзая, скорее обнимая не спеша. Душа телесная, хоть и не доказано, что она есть, не сможет позабыть то лучшее, что было и что будет, по крайней мере до тех пор, пока мы не уйдём на повышение любить.

Минский воздух, пьянящий эликсир, летящий незаметно, наполненный теплом и нежностью прохожих. В горящих линиях своих рыдающий от счастья клавесин. Мелодия прекрасного, дыхание возвышенного чувства, родившегося прямо посреди рыдающей толпы. Величественный, но не помпезный, влюблённый, любящий, влюбляющий в себя. Неслышно меркнущий и всё ещё далёкий. Любимый город, нас создавший, ты прекрасен.

Это было удивительное время. Позднесоветский Минск с его тёмными колготками, короткими юбками и помадой по блату. Аншлаговые Финберг и Спиваков в Филармонии, стеклянный ВДНХ, журнал «Рабочая смена» и, конечно, восхищённая молодёжь с сияющим оптимизмом и взглядом в будущее. Минск поздних восьмидесятых и начала девяностых был полон романтики и любовного авантюризма, часто граничащего с безумием. Ещё не изменившийся до неузнаваемости в результате массовой эмиграции, минский социум любил без оглядки. Со своим особенным, неповторимым шармом.

И в этом тоже была твоя заслуга, Сибелиус. Да, дорогой. Твоя работа, твоё присутствие изменили этот город. Вспомни, как родилась эта командировка. Как много ожиданий было от неё. С каким восторгом говорили о белорусской столице в кулуарах ваших стратегических собраний. Уникальное время. Время удивительных людей. Подписавший приказ о твоём назначении профессор знал, что посылает тебя изучать явление, не в последнюю очередь тобою самим и созданное.

Классический парадокс наших технократов умственного труда. Конечно, дело не только в тебе, но действующий волшебник, как и любая харизматическая личность, меняет реальности и создаёт новые. Минск изменился немедленно, как только ты впервые вышел выбросить мусор и столкнулся с соседкой со второго этажа. Она стояла к тебе спиной у той самой беседки, в своём ситцевом платье, и курила. Но от твоего взгляда обернулась, ещё не осознавая, что город, её окружающий, больше никогда не будет прежним…

Лёва вернулся с пересменки немного расстроенный. Не замечая второго Сибелиуса, он неспешно навёл в комнате порядок, несколько раз убедился, что его подопечному лежать удобно и сухо. Потом попрощался с ним, сославшись на неправильно составленное расписание. В ночном графике он оказался лишним, и его попросили уйти. Ещё раз расправив одеяло, он, оставляя только небольшой ночник, раскланялся.

«До скорого…»

«До скорого…» про себя ответил подавленный грузом свалившейся на него ответственности Сибелиус. Было ясно, что скоро увидеть Лёву Главацкого, ему именно вряд ли удастся.

«Ну что, приступим?» Снова материализовавшийся в комнате Сибелиус номер два щелчком сотворил и с улыбкой откупорил бутылку водки «Столичная», после чего наполнил две элегантные рюмки до краёв.

Часть тридцать восьмая

«Извини меня, пожалуйста, дурака, надо же было сначала тебя привести в порядок». Улыбающийся второй Сибелиус немного поколдовал над первым, шепотом произнес довольно длинный текст заклинания, после чего сделал вполне себе дирижерскую отмашку волшебной палочкой темно-оранжевого цвета. Как говорили когда-то в Минске - талант не пропьешь. И он действительно его не пропил.

Несколько секунд спустя до этого полностью парализованный и полузасохший Сибелиус смог приподняться в постели и свесить ноги с кровати. Он сам достал из своего живота питательную трубку, вылечил рану и сотворил себе набор одежды, носки, белье и спортивный демисезонный костюм. «Здесь так холодно…» произнес он впервые за долгие годы собственным голосом. Они еще немного вместе поработали над лицом, уж слишком жалкое оно являло собой зрелище.

«Ну давай уже выпьем, это надо отметить», оживленно подбодрила Сибелиуса его собственная постаревшая версия. И они выпили, причем очень прилично. Литровую бутылку «Столичной». Закуска волшебникам практически не понадобилась. Они ограничились черным хлебом и большой порцией селедки под шубой, появившейся на столе в чешской хрустальной вазочке, видимо, родившись из недр их лучших воспоминаний.

Сибелиус не пьянел. Его собутыльником был он сам, и поэтому, осознавая это, он расслабляться не собирался. Он обдумывал свои дальнейшие действия. Дверь, заблокированная заклинанием Борухиса, гарантировала то, что как минимум до утра их никто не побеспокоит.

«Ну что, дорогой, шутки шутками, а время деньги. Надо уже решить, как тебе разгрести весь этот бардак. Если ты меня слушал внимательно, и вроде бы так и было, я уверен, что ты уже знаешь, что делать. Приступай немедленно. Не останавливай время ни в коем случае, никаких больших чудес не делай до последнего. Что бы не случилось, все должно произойти в один и тот же момент. Когда в департаменте узнают, что ты ожил, сюда явятся Кирилл с Мефодием. Они хорошие, милые мальчики, но Кирилл совсем с катушек слетел и, конечно же, все испортит. В общем, времени у тебя совсем не осталось. Со мной? Со мной все будет так, как будет, не беспокойся, просто предоставь случиться тому, чего не миновать. Представь, что меня нет и никогда не было. По крайней мере попробуй.

Да, кстати. Хочу, чтобы ты знал, все эти проблемы с навигацией, сбои чудес и боль, это результат этих раздвоений и растроений. Когда твоя мама родила тебя, она родила единственного и неповторимого Сибелиуса. Не могут так много версий тебя обладать одинаковыми талантами и возможностями. Всесилие не безгранично. Тебя слишком много для нашей Вселенной, мой милый друг. Прими это тоже к сведению и сделай правильные выводы.

Не будет преувеличением сказать, что твоя ситуация уникальна, ни о чем подобном я не слышал и не читал. Смотри в оба, а то загремишь в лабораторию к Колондёнку, он там из тебя быстро сделает «человека» - не советую». Опять засмеялся. «И вот еще, хорошо, что Лева ушел домой. А то мало ли… Если здесь все взорвется… Ну ты понял. Прощай, может, еще увидимся, хотя надеюсь все же, что нет». На этой ноте, как на постановках студенческого театра, он просто очень эффектно растворился в воздухе.