После похорон все отправились на поминки. Лёва ехать не согласился. Не помогло ничего, никакие уговоры. Он сухо простился с родителями и первым укатил в Минск, к себе домой, не исполнив всех формальностей семейной вежливости.

Всю дорогу он сосредоточенно обдумывал детали произошедшего с ним. Его не покидало ощущение какой-то особой, скрытой значимости всего этого. Он перебирал в голове свои мысли и ощущения. Он никогда не был суеверным, с выраженным скептицизмом относился к религии. Но сейчас, возможно под влиянием выпитого, не мог избавиться от ощущения, что всё происходящее нереально, придумано, происходит не с ним…

На подъезде к дому к нему пришло озарение. Он вспомнил, как некоторое время назад смотрел по телевизору документальный фильм о Гришмане. И вспомнил, как ведущий рассказывает про памятник на могиле композитора, установленный на… Восточном кладбище.

Дорога назад на кладбище, после того как он шумно развернулся через сплошную полосу на Проспекте, напротив магазина «Столичный», хоть он и выжимал педаль газа до пола, показалась ему целой вечностью. Бросив машину на стоянке, он почти побежал в сторону засыпанной ямы, где теперь лежала Вероника.

Никакого Евгения Гришмана он, естественно, рядом с Вероникой не нашёл, не было и чёрного низкого памятника с похожей фамилией. Лёва даже не удивился. Он просто прилёг на скамейку возле могилы Вероники и, растеряв последние остатки сил, забылся в беспокойном сне.

Часть тридцать третья

Около четырёх утра пьяный кладбищенский сторож заметил спящего Лёву и, предусмотрительно решив не связываться, вызвал милицию. Сонный, но многочисленный наряд прибыл к воротам Северного около пяти. И уже в четверть шестого под ударом Лёвиного кулака расплющился и вдребезги, с кровью, сломался носовой хрящ пытавшегося Лёву разбудить командира наряда, лейтенанта Войтовича.

Главацкий дрался отчаянно, но силы были неравные. Ему удалось уложить троих, но не на шутку испугавшиеся стражи порядка пустили в ход дубинки и подошвы милицейских кирзовых сапог. Под синхронно обрушивавшимися на него со всех сторон ударами в живот, пах и в голову Лёва скоро потерял сознание. Окровавленного, в разорванной грязной одежде, его, как мешок картошки, погрузили в милицейский УАЗик и увезли на Окрестина.

Лёва, почти неузнаваемый и избитый, едва придя в себя, начал вести себя, тем не менее, нагло и цинично, чем вывел из себя практически всех причастных к его оформлению милиционеров. Его жестоко избивали в течение всей последующей недели. А он, как будто специально, продолжал нарываться, выковыривая своим языком самый чувствительный нерв белорусского милиционера, его деревенское, закомплексованное самолюбие.

Возможно, Лёва хотел умереть. И ему это почти удалось. Но вмешались знакомые родителей из МВД. Кто-то кому-то позвонил, и от Лёвы отстали. С Окрестина перевели в Жодинскую тюрьму, где он провёл ещё три месяца в ожидании суда.

Освободить Лёву из-под стражи не получилось. Даже влиятельные друзья родителей разводили руками, ознакомившись с протоколом Лёвиного задержания. Но на скромную взятку судье деньги родители всё же нашли. Собирали со всего мира, буквально. Деньги прислали родственники из России, Израиля, Северной Америки и даже из Австралии. Скинулись осиповичские соседи, и коллеги по работе. Взятки хватило, чтобы смягчить приговор.

Лёва получил три месяца тюрьмы за хулиганство, и, учитывая уже отсиженный срок, его освободили прямо в зале суда.

В Жодино, как бывший сотрудник правоохранительных органов, Лёва сидел в одиночной камере с железной кроватью, телевизором, показывающим только канал «Беларусь 3», умывальником и унитазом. Чтобы не сойти с ума, Лёва читал книги и, лёжа в кровати, писал письма… Веронике.

Часть тридцать четвёртая

Первое письмо Веронике

Здравствуй, моя дорогая.

Странное чувство посещает меня, когда я смотрю на этот лист бумаги, постепенно покрывающийся словами, из которых рождается письмо, которое я пишу тебе, не имея никакой уверенности, что ты его прочитаешь. Всё случившееся с нами - это безумная несправедливость. Чудовищное недоразумение. Не усмешка даже, а болезненная гримаса нашей судьбы, счастливо сведшей нас и так быстро и жестоко разлучившей.

Любовь наполняла всё наше с тобой существование, ежедневно поила нас росой наших поздних пробуждений, звучала музыкой твоего и моего дыхания. Наша любовь пахла свежайшим рождественским пряником, полыхала желанием в наших восхищённых глазах, которыми мы смотрели друг на друга с самого первого мгновения. Слова не понадобились, всё было ясно и без них. Воздух наполнялся любовью, когда им дышали мы вместе. И вот неожиданно пусто, темно.

Люди говорят, что там, где ты сейчас, нет места для радости, всё подчиняется условностям и нелепым правилам. Мне сказали, что, наблюдая за мной оттуда, ты жалеешь меня. Не забываешь и по-прежнему любишь. Я не знаю, как относиться к этому. Смеяться мне или плакать?

И тем не менее я не собираюсь смириться с твоим отсутствием. Я всё исправлю, я верну тебя. Ты увидишь.

Твой плачущий, любящий

Лев

P.S. Тебе было больно?

Восьмое письмо Веронике

Здравствуй.

Любовь пронизывает пространство, она не аморфна. Почему-то о любви говорят как о душевной субстанции, о неком облаке, несущем энергию. Но мне она больше напоминает массивный блестящий рояль в центре освещённой сцены. Рояль, рождающий действо. Сам являющийся этим действом. Изнутри него генерируется чудо, транслируется в темноту, среди которой Любовь сияет, как молодая Луна.

Любовь можно потрогать, её можно увидеть. Её можно почувствовать и попытаться пережить. Только любовь имеет смысл, только ради неё стоит жить. Только ради неё стоит умереть. Любовь прекрасна и удивительна в своём великолепии и ничтожестве. Она демократична, готова подчиниться и открыться любому, готова накрыть и приласкать любую потерянную душу. Любовь дарит радость и вдохновение, открывает горизонты. Она убаюкивает. Успокаивает. И никогда не исчезает.

Настоящая любовь она навсегда.

Из клетки, твой

Лев

Семьдесят второе письмо Веронике

Здравствуй, Вероника.

А ведь мы так и не попали на море. Минское море ведь не считается? Оно ведь и не море совсем, а искусственно созданное водохранилище.

Море. Мы обязательно туда поедем.

Я хорошо помню, как ты, мечтая, описывала в мельчайших подробностях, как это произойдёт. Как мы будем одеты, о чём будем разговаривать. Твоя фантазия работала так бурно, что иногда мне казалось, что ты описываешь что-то, что с тобой уже случилось. Но нет, ты никогда не была на море, как и я, впрочем.

Я помню твои слова.

«Будет поздний вечер, над нами сгустится и поглотит нас кромешная мгла. Мы растворимся в ней, но любовь осветит наш путь. На неосвещённом берегу будет полная тишина, в которой будет подчёркнуто нежно звучать музыка накатывающихся волн. Стоя по колено в воде, в полной темноте мы едва ли различим друг друга. Тогда мы возьмёмся за руки. Кончики пальцев, ладони сомкнутся. Мы будем любить друг друга без слов».

Раздавленный

Лев

P.S. Нет утешения в этом страдании…

Вскоре после своего освобождения, оставив оформление своих дел на родителей, с одним-единственным чемоданом, заполненным неотправленными письмами Веронике и её фотографиями, Лев Главацкий улетел в Израиль. Поближе к морю…

Часть тридцать пятая

За завтраком, напротив Лёвы, в своей обычной крупной роговой оправе и в плохом настроении сидел санитар Фима и сосредоточенно, со всех сторон, объедал луковицу. Луковица была огромная, сладковатая и сочная. Её сок сочился по Фоминым усам вокруг рта, распространяя по кухне характерный аромат. Не обращая внимания на слезящиеся глаза, Фима с аппетитом хрустел и закусывал луковицу лепёшкой, которую аккуратно макал в магазинный хумус, стоящий перед ним в круглой коробке с яркой надклейкой. Привычку завтракать луком Фима приобрёл, работая на стройках победившего сионизма. Его коллегами там были в основном арабы из сектора Газы. Эти униженные, нищие, босые, но гордые аскеты, как и их предки на протяжении десятков поколений, на завтрак ели чаще всего просто лук с хлебом и хумусом. На выпускника философского отделения Кременчугского университета, ленинского стипендиата выпуска 1977 года, цитирующего Маркса по памяти, Фиму Вайнштейна эта деталь ближневосточного пролетарского быта произвела такое впечатление, что он, наплевав на протесты жены, немедленно сделал её и своей рутинной обыденностью.

К работе своей санитаром в Шаарей Шамаим Фима относился философски и философией этой охотно делился с окружающими. В частности, с Лёвой. «Лев, послушай меня. Послушай человека, который видел жизнь. Как ты думаешь, кто ты здесь такой, кто здесь все мы? Мы жопочисты, я жопочист, ты жопочист, Григорий жопочист». Прыщавый Григорий хмыкнул с другой стороны стола. «Не самые лучшие, не самые худшие. Вот ты, например, юрист, не дурак, похоже, классическую музыку слушаешь. И все равно неплохой жопочист из тебя получился, такая вот коллизия жизненная. Ну так и чисть же жопы», сказал он изменившимся тоном, приблизившись. «Чисть тщательно, используй технику Вовы Бирмана, знаешь такого? Конечно знаешь, кто ж его не знает здесь». Фима сложил указательный, средний и большой палец в характерной комбинации и поднёс эту фигуру к лицу Главацкого. «Смотри внимательно. Это каркас твоего инструмента, своего рода лопатка. Рука твоя выше кисти - это ручка, как у молотка или отвертки, и одновременно рычаг. Надеваешь две пары перчаток без латекса, берёшь салфетку, мочишь её и… начинай копать, б…ь, и ни о чем не думаешь, мать твою. Что ты там в 15-й комнате с Сибелиусом химичишь? Музыку ему включаешь, беседуешь с ним по ночам. Дай ему спать н…й, он же труп, кусок мёртвой плоти, оставь его в покое».

Лёва жевал свою яичницу и напряжённо молчал. Спорить с Фимой он не хотел, он знал, что тот пережил в Израиле тяжёлую травму и поэтому не хотел его обижать. Он и так в последнее время в больнице разговаривал только с Сибелиусом. От некоторых коллег воняло дном, и ссориться с всё-таки более-менее адекватным Фимой ему не хотелось. Иногда в свободные минуты он заходил пообщаться с Верой, но, когда та была занята, всегда возвращался в 15-ю палату, где уже фактически создал для себя собственную с Сибелиусом территорию, защищённую от чужих глаз и грубых мыслей.

Он купил Сибелиусу небольшой телевизор, оплатил приличный пакет каналов и заботился, чтобы телевизор работал по им же составленному расписанию. Новости, политика, немного природы и, наконец, старые советские и не только фильмы, как правило раз в день. И всегда с 22:00 до 23:00 музыка, через стереосистему, которую Сибелиусу когда-то принесла Вера, или прямо из Лёвиного айфона, всегда лежащего в наружном кармане его формы. Форма у санитаров в Шаарей Шамаим была ангельски белая, что, надо отметить, придавало этой специфической реальности своеобразный шарм.

Лёва построил своё расписание таким образом, чтобы по утрам в больнице почти не появляться. Только если попросит Вера. А так, он работал 4 двойные смены в неделю, вечер-ночь. Это было физически непросто, но денежно выгодно. Кроме этого, это давало ему возможность общаться с Сибелиусом. Так расцвела их необычная для случайного наблюдателя, но такая естественная для них обоих дружба.

И так всегда чистенький, как младенец, Сибелиус под Лёвиным присмотром заблестел как музейный экспонат, как кубок Стэнли в музее хоккейной славы или как фарфоровая кукла, немного побитая, правда. Всё своё свободное время Лёва одержимо посвящал ему. Они разговаривали. Вернее, говорил только Лев. Чаще говорил шёпотом, чтобы никто не услышал. В этом шёпоте Сибелиус сразу почувствовал какой-то надлом, в Минске бы сказали - сумасшедшинку. Сибелиус подозревал, откуда в его жизни появился старший лейтенант милиции Главацкий, но и его представлениям о границах невозможного вскоре представилась возможность пройти проверку на прочность.

Случилось это февральским вечером 2018 года, работа в отделении для вечерней смены уже закончилась, санитары попрятались по своим углам, курилкам и любовницам. Медсёстры в ожидании ночной смены разместились привычно на сестринском посту с телефонами в руках. Лёва, как всегда, возился у Сибелиуса, что-то долго прикручивал к стене напротив его кровати, а потом, как будто невзначай, как что-то неважное, произнёс следующее:

«Я думаю, я знаю, кто ты такой, Сибелиус. Я не могу быть уверен, но очевидно, что ты не просто пациент, с тобой всё непросто. Я это чувствую. Всё, что связано с тобой, странно, необъяснимо, твоё имя, история госпитализации, пропавшая жена, да и не только. Не волнуйся, я никому не скажу. Просто, просто мне нужна помощь, мне очень нужна твоя помощь, чья-то помощь. Я хочу, чтобы ты помог мне вернуть Веронику. Я обещал ей. Я поклялся. Думаю, поэтому я встретил тебя. Я не думаю, что я ошибаюсь. Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне вернуть её. Она была чудесная девушка, ласковая, добрая, чистая, как утренняя роса. Я уверен, что ты поймёшь. Кто, если не ты? В общем, давай немного ещё украсим твою комнату и вот здесь повесим её фото… И начнём работать. Не сегодня, конечно».

С этими словами он достал из пакета крупный, где-то 40 на 50 см, в серебристой рамке снимок под стеклом. Уже молча он повесил его на до этого вкрученный в стенку болт. Потом он медленно повернул Сибелиуса на спину, аккуратно подтянул его кверху кровати и уложил прямо по центру. И наконец приподнял головную часть, так чтобы он мог видеть фотографию, сейчас украшавшую стену.

На цветном фото очень высокого качества, в короткой дублёнке, тёмных перчатках, светлых джинсах, коротких сапогах и с непокрытой головой, девушка стояла, опершись на знакомое любому минчанину узорное бетонное ограждение у Свислочи. Фоном для фото служила классическая композиция Троицкого предместья под сводом совершенно голубого осеннего минского неба.