Сразу после первых трагических и так много значащих для него аккордов у себя в кровати, в пятнадцатой комнате, Сибелиус Райский не мог сдержать слез. Он плакал беззвучно, но слезы полились по его щекам ручьями. Это не осталось незамеченным. Никогда до этого дня ничего подобного с этим пациентом не случалось. Позвали Веру. Она, любящая больных до глубины души, тоже не смогла сдержать слез. Потом взяла себя в руки, подошла к Леве и обняла его.

Все присутствующие понимали, что на их глазах происходит маленькое чудо. Они, правда, не могли и предположить, предвестником какой бури и какого масштаба это чудо является. Сибелиус плакал, но внутри себя, как будто ликуя, он рождался заново, точно так же, как когда-то, дождливыми вечерами в Минске начала восьмидесятых.

Часть двадцать девятая

Лёва Главацкий родился и вырос в Осиповичах. В маленьком белорусском городке, полном любви и хороших намерений. Единственный сын в семье Маши и Аркадия Главацких. Маша, в девичестве Кацнельсон, работала на хлебозаводе в бухгалтерии, Аркадий был мастером на заводе автоагрегатов. Жили они без денег, но преисполненные достоинства. Аркадий говорил, что главное в жизни это не быть вором, а остальное устроится как-нибудь. Остальное устраивалось не очень, что тем не менее не мешало Главацким быть счастливыми.

Лёва рос незаметно, слыл всегда ребёнком благополучным и тихим. Школу, как все и предвидели, закончил с золотой медалью и, особо не утруждаясь, поступил в академию МВД в Минске, на следовательский факультет. Закончил в 2001 и распределился в Осиповичский РОВД. Сначала всё выглядело очень оптимистично. Форма была ему к лицу, родители и родственники гордились, осиповичские красавицы выстраивались в очередь, чтобы пригласить его на танцы или на рюмку чая в баре Юность. Лёва был показательно благополучен и честен. Но мироздание требовало баланса.

Года через три после окончания института, когда он уже был старшим лейтенантом, он возглавил группу, расследовавшую убийство пятнадцатилетней школьницы. Убийца нашёлся довольно быстро и, к всеобщему сожалению, оказался сыном высокопоставленного чиновника из горисполкома. Пристыженный, но гордый отец подозреваемого, бывший военный, пьяница и дебошир, узнав, что его пустоголовое чадо в СИЗО, сам заявился в Левин кабинет на Крупской, 33. Разговор между ними получился очень эмоциональный. Как всегда пьяный, он полез драться и угрожал Главацкому пистолетом. Лёва без крика, корректно сопротивлялся и от применения силы отказался. Тогда ему ещё казалось, что проблема находится в психосоциальном контексте. Но вскоре выяснилось, что всё гораздо сложнее.

Уже на следующий день после случившегося Лёву вызвал на ковёр начальник РОВД и приказал найти способ освободить подозреваемого из-под стражи. Левин начальник, полковник Авраменко, хоть и был пьяницей, человек был очень хороший и честно признался, что получил соответствующий приказ из Минска. Папа задержанного был со связями.

«Лёва, выбора нет. Этого парня нужно отпустить».

Лёва категорически отказался и прямо в кабинете написал рапорт об увольнении.

Подозреваемого в убийстве освободили, как только Главацкий покинул здание РОВД. Но об этом Лёва узнал уже из газет.

Вскоре он переехал в Минск. Устроился в фирму папиного брата и постепенно несбывшаяся мечта стать честным милиционером в основном перестала его занимать.

Дядина фирма устанавливала рекламные щиты, юридическое образование и Левина светлая голова очень пригодились. Дела шли совсем неплохо. У Лёвы появились деньги, женщины и светская жизнь. Он купил небольшую квартиру прямо за Филармонией. Когда ему хотелось послушать какой-то интересный концерт, он делал это так, как будто спускался в магазин за хлебом.

Еду покупал в Кулинарии на Золотой Горке, 12, той, которая находилась буквально за углом. Это необъяснимо вкусное место предлагало каждый день широкий выбор свежайших драников, блинов, беляшей. Селёдка под шубой, оливье и винегрет находились в ежедневном ассортименте. Также салаты нескольких сортов, котлеты, супы. Сладкое. Вечный обломок старого советского общепита осветлял неженатую жизнь Лёвы Главацкого светом колеблющегося на солнце холодца.

С Вероникой Лёва познакомился в филармоническом буфете. Это популярное заведение славилось своей дешёвой водкой, бутербродами со шпротами и неповторимой атмосферой, в нём царящей. Встречи в буфете Филармонии, до и во время концертов, являлись традицией для нескольких поколений минчан. Там всегда можно было увидеть знакомых, познакомиться с интересными людьми и, в конце концов, просто прилично выпить.

Именно это в тот вечер Лёва и собирался сделать. Может, настроение было неважным, сейчас и не вспомнить. Он пришёл в Филармонию один, без билета прошёл со служебного входа. Оркестр Финберга играл джаз, но Лёва мечтал о зубровке.

Он сразу прошёл в буфет, заказал себе чекушку и пару бутербродов. Степенно присел за стол и уже было собрался выпить.

Но его рука с наполненной рюмкой, как при замедленной съёмке, застыла в воздухе, не донеся содержимое до рта.

Дело в том, что из-за столика напротив на него пристально смотрела незнакомка.

Их взгляды встретились и они улыбнулись друг другу.

Воздух в буфете как будто сгустился, поглощая их, покрывая туманом их бесстыдную, уже кричащую страсть.

Часть тридцатая

История любви Лёвы и Вероники была великолепна и стремительна. Они любили друг друга и, не стесняясь, обнажили друг перед другом не только свои тела, но и души. Открывшись, они соединились в одно неделимое целое. Они так сильно и без оглядки любили друг друга, что пронзительные краски их привязанности изменили для них всю окружающую действительность, по крайней мере ее восприятие. Совсем непростой Минск начала третьего тысячелетия выглядел для них как уютная сказка, не просто приютившая их чувство, но и подпитывающая его, подчеркивающая грани этого чудесного бриллианта, как будто речь шла о сияющем в свете софитов музейном экспонате.

Он любил ее запах. Не запах духов, а тот уникальный, единственный в своем роде аромат, присущий каждому человеку. Именно на этот слой накладывается запах духов, сигарет и т.д. Он восхищался ее умом, ее глубиной восприятия, образностью ее мышления. Она все время что-то придумывала, записывала в блокнот зацепившие ее наблюдения. Рассказывала, сияя своей широкой улыбкой.

Лёва дышал ей, порой задыхаясь от чувства, его охватившего, и плакал от счастья, когда Вероника засыпала возле него. Были ночи, когда он смотрел на нее, не смыкая глаз, до самого утра. Их любовь была безгранично огромной, как планета, летящая к солнцу.

Как и Лёва, Вероника не выросла в Минске. Она приехала из Гомеля, где оставались ее родители и брат. Открытая, не жадная, окрыленная девочка. Своим присутствием освещавшая любую компанию. Успешная у мужчин, она тем не менее выбрала скромного, одного с ней невысокого роста, Лёву. Вероника зачитывалась русской и зарубежной классикой, постоянно делилась впечатлениями о только что прочитанном, ее впечатлившем. Ее интерпретации, ее понимание текстов и стихов, их явного и скрытого смысла служили отдельным источником Левиного любовного вдохновения.

Ее проницательность не знала предела. Не будучи писаной красавицей, она была великолепно красива. Светилась и освещала все и всех вокруг.

Большую свадьбу не играли.

Расписались в ЗАГСе на Коммунистической, сделали несколько душещипательных снимков с Ротондой, вечным огнем и на мосту с видом на Свислочь и Генштаб, после чего улетели на месяц в Европу. Две с половиной недели они переезжали из страны в страну, пытаясь собрать как можно больше впечатлений, но потом сдались и закрылись в номере гостиницы в австрийском Инсбруке, из которого не выходили в течение 11 дней.

Когда вернулись домой, внутри Вероники уже зарождалась новая жизнь. Сама она еще ничего не знала, но Лёва, глядя на нее, каким-то неизвестным шестым чувством догадался. На этот раз его проницательность и внимание к деталям позволили ему увидеть, как незаметно, но существенно изменилось лицо Вероники. Что-то стало по-другому в ее зеленых глазах, в мимике.

Едва взглянув на нее, он все понял. Его даже шатнуло немного, и ему пришлось взяться рукой за стенку.

Ровно через три недели после завершения их медового месяца Веронику сбила машина на пешеходном переходе возле посольства ФРГ на улице Захарова. Водитель скрылся с места происшествия и никогда не был найден. От полученных ран Вероника скончалась, не приходя в сознание, на операционном столе приемного покоя Первой минской больницы.

Часть тридцать первая

Иногда Сибелиусу Райскому снились сны. Это были полные красок и переживаний полотна, на которых во всей своей красе перед ним и вокруг него представал город его страданий, город его любви.

Его Минск.

Где каждый камешек говорил с ним, каждый прохожий выглядел знакомым, каждый запах напоминал о чем-то или о ком-то. Он болезненно переживал своё расставание с главным и неисчерпаемым источником своего вдохновения. И всё равно, вопреки, а возможно, благодаря этому, именно оттуда в его сны приходили в той или иной степени реальные люди, те, с кем он встречался, и те, о которых только слышал. Прогуливаясь в своих снах по минским улицам, он иногда задерживал внимание и на совершенно незнакомых ему персонажах.

Например, эта девушка на высоких каблуках, стоящая на ступеньках консерватории, ну не совсем на ступеньках, скорее рядом с колонной фасада. Высокая, худая, одетая в аккуратное синее, на вид слишком лёгкое для этого времени года пальто и длинный светлый шарф, покрывающий плечи. Она мёрзнет, но не уходит, видимо, кого-то ждёт. В левой руке, в кожаной чёрной перчатке, она держит элегантный скрипичный футляр. В правой, между указательным и безымянным пальцем, тонкую сигарету. Её кожа аристократично бледна, ногти ухожены и аккуратно пострижены. Она эмоционально курит, артистично затягивается и выдыхает так, что кажется, дым поднимается почти до самой крыши. Это происходит, потому что воздух холодный и влажный, и её выдох, как и дыхание других прохожих, графически оформлен для смотрящего со стороны.

На лице этой голубоглазой скрипачки аккуратный грим, румяна, щёки припудрены, губы горят алым огнём, оставляющим след на белом сигаретном фильтре, особенно эффектно смотрящемся на окурке, совершающем свой путь в сторону урны после того, как она отправляет его туда умелым скрипичным щелчком. Сибелиус, как тень, незамеченный проходит возле неё, почти дотрагивается до её длинных светлых волос, непокрытых, несмотря на почти нулевую температуру. Он хочет обнять её, но не решается. Просто вдыхает излучающийся от неё запах хороших духов. Этот аромат пьянит его, он погружается в него, погружается в воспоминания.

Ещё одна ночь, ещё один год, ещё один Минск. Молодые и постарше минчанки носят другие платья, ездят в других автобусах. Другие минские троллейбусы больше не ходят по проспекту, вместо них пустили длинный, грязноватого оттенка зелёный автобус со злой кондукторшей на задней площадке. Стометровка очищена от деревьев и проституток, проспект выглядит вылизанным, но холодным. Все фасады домов на нём вечерами освещены зловеще шикарным, ослепляющим светом. Город напряжённо безмолвен. Очень холодно. Ему неожиданно неуютно в этой минской сияющей мгле.

Смена декораций. Другая зима, в других дворах за той же филармонией, вечер летит через небо. Лица идут в ниоткуда. Сибелиус на улице один. Минск неузнаваем. Дворы сильно изменились, вместо знакомых пятиэтажных хрущёвок 10-15-этажные дома. В окнах видны люди, которым тепло, некоторые улыбаются. Какая-то незнакомая выпившая женщина громко разговаривает по телефону и курит, перегнувшись наружу через подоконник. Сибелиус уходит из двора через овальную арку и снова попадает на вечерний проспект, который и в этом времени бурлит машинами. Город знакомый, родной и одновременно чужой.

Ему кажется, что Минск ускользает у него между пальцев, рассыпается, как могилы, отстоявшие тысячелетия, он глохнет от музыки, диссонирующей среди таяющей нити произошедшего, снизошедшего.

Всё смешивается, бьёт наотмашь, ласкает, обнимает, приподнимает над землёй и уносит снова по волнам болезненно обнажённой памяти.

Часть тридцать вторая

Похоронили Веронику на Северном кладбище, на старом участке напротив крематория. Лёва в организации похорон не участвовал, из дома не выходил, пил и никого к себе не подпускал. Не плакал, но внутри был разорван в клочья. Родители Вероники из Гомеля на похороны, конечно же, не приехали, сослались на здоровье. В последний раз они видели дочь, когда она поступила в университет, 8 лет назад.

Ехать на кладбище Лёва поначалу отказывался. Только приехавший из Осиповичей отец, буквально встав перед ним на колени, смог вытащить его со дна рюмки чая, в которую его сын погрузился.

Могилу вырыли прямо возле дорожки, разделяющей участки. Соседним захоронениям уже исполнилось лет по 30-35, некоторые были заброшены. На невысоком чёрном памятнике, прямо возле ямы, приготовленной для Вероники, ещё можно было прочитать имя её соседа по кладбищу - Евгений Гришман.

Фамилия этого, когда-то знаменитого автора многочисленных песен и звуковых дорожек к десяткам советских фильмов, была знакома Лёве. Не совсем трезвый, он присел на корточки возле могилы Гришмана, и в его голове, с характерно открыто, как в оркестре Дома пионеров, звучащими трубами, эпохально заиграл «Солнечный вальс». Этой пьесой Гришмана оркестр Финберга открывал второе отделение концерта, на котором они познакомились с Вероникой. И именно под неё, под эту полуфранцузскую штучку безвременно умершего в 1970-м году минского композитора, Лёва впервые поцеловал Веронику в губы, длинно и не стесняясь.

Вдребезги пьяный, раздавленный горем Лёва Главацкий, наблюдая, как засыпают песком его жизнь, уже ничего не видящий, всё же пришёл в себя, когда могильщики закончили свою работу. Он отделился от остальных и присел на небольшую скамейку, смотрящую прямо на цветочную гору, только что образовавшуюся над могилой Вероники. Протрезвевший Лёва в конце концов осознал, какой виртуозный финт только что разыграла судьба, похоронив его возлюбленную по соседству с таинственным автором «Солнечного вальса».