Ощущение счастья, переживаемое Колей, было абсолютным. Опьянённый удачей, отменно насытившийся, он вывалился из ноздри и полупьяный от обжорства неудачно поскользнулся на потрескавшейся верхней губе и провалился в приоткрытый беззубый рот. Там с ним ничего, однако, не случилось, рот изнутри был полностью пересохший, почти каменный. Коля подремал какое-то время на зелёно-синем, недавно, видимо, травмированном и распухшем языке. Во время сна Коля почесывал свою чёрную голову всеми передними лапами.

Коля превратился в муху не очень давно, что-то около месяца назад. Ему не повезло. Он неосторожно влюбил в себя хорошенькую девушку по имени Клара, уложил её в постель, а потом бросил. Ну откуда ему было знать, что Клара практикующая ведьма… Впрочем, Коля быстро освоился и строил планы прожить оставшиеся ему недели две жизнью полной и счастливой. Благо буквально напичканная больными и продуктами их жизнедеятельности тель-авивская больница Шаарей Шамайм (Врата небесные) с мухами боролась вяло и малоэффективно. Призывы убивать Колиных соплеменников в отделении, где Коля проводил большую часть времени, последовательно саботировались русскими санитарами.

Коля уже было собрался покинуть приютивший его рот, но язык начал двигаться, и, не удержавшись, Коля рухнул в пищевод, откуда выбраться было практически невозможно. Перед тем как задохнуться, Коля ещё немного поборолся, но так, для приличия. После чего собрался сложить крылья. Он было уже начал вспоминать родителей, сестру, свою первую любовь…

Его спас неожиданно охвативший пациента кашель. Он кашлял и отхаркивался так сильно, что буквально подпрыгивал в кровати. Кашель спровоцировал рвотный рефлекс, и Колю подбросило, как в скоростном лифте, в район рта. Там он, измазанный с ног до головы, всё-таки выбрался наружу из тела всё ещё кашляющего пациента, теперь окружённого санитарами и медсёстрами, ведущими обход для пересменки.

Незамеченный никем, Коля вытер крылья и высушил их в ярких лучах солнца. Он взлетел и, пролетая возле изголовья кровати, рассмотрел искажённое не ясно страданием ли или безразличием лицо нового пациента. Коля сделал ещё один неуверенный круг в сторону ножной секции кровати и прочитал на именной карточке, приклеенной к спинке, имя пациента. Сибелиус Райский. «Ну и имечко», успел подумать Коля прежде чем был раздавлен и разорван на части быстрым хлопком немолодого усатого санитара в крупной роговой оправе.

«Нет, вы видели, вы это видели, я его эта, па сусалам хлабысь….»

«Фима, не …те мозги и не теряйте время на лишние разговоры». Медсестра Вера, после почти 45 лет на передних линиях борьбы за здоровье трудящихся сначала в России, а теперь в Израиле, не выглядела как человек, который собирается шутить.

«От вашего больного воняет, его нужно поменять. И ещё, Фима, голубчик милостивый, поверните его потом на правый бок, он у вас на левом с утра лежит. Исполняйте. Да, прямо сейчас…»

Часть двадцать седьмая

Сибелиус так никогда и не узнал, сколько времени он пробыл без сознания. Хотя его и не очень интересовало, как был разыгран его фиктивный инсульт и как убивалась над его, распластанным на полу их тель-авивской квартиры, телом полуодетая Светлана, то, что произошло до этого, после выстрела в его лицо из пистолета его сына, это да, было очень интересно.

Его наверняка держали где-то какое-то время, чтобы привести хоть немного в порядок его лицо; выстрел в которое был явной самодеятельностью Кирилла. Кроме этого, и это выяснилось, как только он очнулся, в своей новой ипостаси он являл собой не более чем полуживой труп, всё же отдалённо напоминающий человека, но никоим образом не похожий на волшебника. Что именно с ним сделали, он понимал не до конца, но то, что способность творить чудеса покинула его, было более чем очевидно. Колдовать, не имея возможности произнести вслух или хотя бы прошептать заклинание, было невозможно. Ахиллесова пята любого волшебника выстрелила в Сибелиуса очередью.

Существовали, конечно, и другие техники. Но увы, у Райского не получался даже примитивный гипноз. Это было ужасно. Пожалуй, впервые в своей бесконечно длинной жизни он готов был опустить руки. Тело не функционировало. Он мог только моргать, и его недавно красивое лицо, сейчас изуродованное, совершенно ничего не выражало и выглядело как застывшая в гримасе боли маска.

Престижная тель-авивская богадельня, куда Сибелиуса определили, носила пафосное, но многозначительное название, Шаарей Шамаим, по-русски «Врата Небесные» или «Дом Смерти» (Бейт Хамавет), как его именовали бомжи, ночующие неподалёку. Смерти Сибелиус не боялся. Пожалуй, впервые он готов был умереть. Смерть для него сейчас могла бы стать неплохим решением. Но увы, подобного сценария в программе жизни волшебников не предусматривалось. Оставалось только думать, лежать без движения, глотать питательную дрянь через трубку в животе и писать через катетер в двухлитровый мочесборник.

Каждое утро, около пяти тридцати, Сибелиус, как и все остальные больные, получал клизму, испражнялся и ещё два часа, до купания, проводил лёжа на левом боку. В Доме смерти купали ежедневно, и со временем, пережив поначалу шок от манер обслуживающего персонала и привыкнув к ним, он полюбил эти купания и даже начал ждать их с нетерпением. По сравнению со всей остальной его рутиной эти перемещения, почти в полёте, с кровати на купальный стул, купание, полное намыливание, бритьё, полёт обратно в заново заправленную кровать, чаще на руках санитаров, реже на кране и всё это под тщательно подобранную музыку, которую включала из своего кабинета старшая медсестра Вера, для него сейчас стало настоящим, желанным приключением. Он видел людей, слушал их разговоры, часто становился свидетелем их ссор, реже драк. Бывало разное. Пару раз его роняли.

Его пробуждение не было замечено. Для всех окружающих он так и остался полуживым коматозным овощем. Светлана навещала его ежедневно. Сибелиус насчитал 2668 её визитов к себе. До своего исчезновения она приходила в больницу каждый день в течение более семи лет. Цирк с её ежедневно меняющимися нарядами не нравился Сибелиусу, но это было не самое ужасное, с чем ему пришлось смириться, ведь Светлана была единственным, хоть и не живым, существом, которому было хоть какое-то до него дело.

2668 разных, ни разу не повторившихся нарядов. Он знал, что с ней что-то не так, но глубоко внутри себя эта безмозглая кукла его восхищала. 2668 разных лифчиков, трусов, пар обуви, блузок. Сотни платьев, джинсов и курток. Один раз она всё же что-то перепутала и пришла к нему в одном белье. Она была так красива, что её не решились задержать на входе в больницу, и так она и зашла в отделение под аплодисменты врсхищенного персонала.

Обычно она сидела возле его кровати с книгой. В течение всего первого года это был «Алмазный мой венец» Катаева. Потом кто-то из санитаров подсунул ей «Дикую охоту короля Стаха» Короткевича. Получилось смешно: Светлана, не умевшая читать, книгу иногда держала вверх ногами, что вызывало справедливые насмешки. Развал личности, деградация, системный, но управляемый сбой этой примитивной модели робота дали себя знать также в романах, которые Светлана начала крутить с санитарами и врачами.

Ничего не соображающая, не живая, но яркая и очень красивая, она покорно исполняла все их желания, иногда прямо в палате Сибелиуса. Это не было случайностью. Сибелиус знал, что это часть изуверской пытки, которой его сейчас подвергают. Особенно отличился врач по имени Владимир, обладатель купленного диплома Киевского мединститута, бывший сидевший вор, сдавший в Израиле врачебный экзамен с помощью ташкентского издания «Справочника молодого врача» 1983 года. Он имел неосторожность влюбиться в Светлану и даже попытался на ней жениться. Несоответствие их эмоционального содержания привело, ожидаемо, к взрыву. И, конечно, к серьёзной драке, в которой были замешаны все приближённые к телу Светланы мужчины. Даже Сибелиусу досталось.

Конец этому безобразию положила сестра Вера. Узнав о происходящем вокруг и внутри пятнадцатой палаты, она, недолго думая, уволила всех санитаров, которые хотя бы пальцем притронулись к Светлане. Доктора Владимира, который после драки не появлялся на работе месяца два, тоже в конце концов уволили.

А Светлана вскоре исчезла. Она не прощалась. Просто перестала приходить. Кто знает, может, у неё батарейка закончилась. Вроде бы её пытались искать. Но безрезультатно…

Прошло ещё три года. Соседи Сибелиуса по комнате умирали регулярно: 129 разных человек за 10 лет. 129 людей с разными темпераментами и запахами прошли через его комнату. А он всё так и оставался неприступно полуживым, безмолвным и никому не нужным.

13 июля 2017 года, а именно на эту дату выпал 2668-й день Сибелиуса в этой комфортабельной тюрьме, произошло событие, повлиявшее на все, что произошло далее. Вера приняла на работу нового санитара по имени Лёва.

Лёва Главацкий никогда в больнице до этого не работал. Был он щуплый блондин невысокого роста. Его печальные глаза были опущены. Вера сразу обратила внимание на его длинные, как у пианиста, пальцы. Он не выглядел подходящим для должности. Вера про себя подумала: «Сожрут парня…» Но отказать ему почему-то не смогла и поэтому перешла к своему обычному вступлению:

- Молодой человек, как вас по имени-отчеству, Лев Владимирович? Лев Владимирович, скажите, пожалуйста, как вы относитесь к говну?..

Часть двадцать восьмая

Джоанна Кесслер пролежала в 15-м отделении 21 год после того, как весной 1996-го, на родах, ее вместо кислорода подключили к закиси азота. Веселящий газ полностью убил ее мозг, и поэтому она никогда не увидела своего сына, благополучно родившегося с помощью кесарева сечения. Мальчика назвали Шон, и он вырос в уверенности, что его мама умерла, после того как подарила ему жизнь. Что, впрочем, не сильно отличалось от действительности.

Джоанна умерла в начале лета 2017 года. До ее последнего дня к ней приходила только мама, красивая моложавая женщина с всегда заплаканными глазами. После смерти Джоанны Сибелиус официально взял пальму первенства по продолжительности «жизни» в 15-м отделении. В день ее похорон Сибелиус находился в Доме смерти уже больше десяти лет. Положение обязывало: теперь его показывали начальству, с ним пытались заниматься клинические терапевты и, главное, его начали представлять первым только что нанятым работникам.

Так было и с Левой Главацким. Как только завершилась их философско-фекальная беседа, Вера проводила его в комнату Сибелиуса. «Это наш самый крепкий, самый живучий больной, с ним мы пойдем на рекорд, это уже очевидно. Он лежачий мертвец с положительными показателями жизненно важных функций. Он весь иссох, от него и не пахнет уже, но он жив, черт возьми. Жив… Подойди, вот. Пульс нормальный. Я бы сказала, подозрительно нормальный. И давление 120/80. Я сама проверяю. Да его в космос можно посылать. Да, можете знакомиться: Сибелиус Райский, наш вечный больной, Лев Владимирович Главацкий, наш новый санитар».

Вера шутливо, не по-израильски, назвала его по имени-отчеству. Лев Владимирович. Главацкий? Сибелиус не впервые слышал это имя. Так звали баритон-саксофониста, который до 1977 года работал в оркестре минского цирка. Это его в начале шестидесятых принял на работу… да, тот самый Борис Ипполитович Райский. Сделал он это по просьбе Олега Лундстрема. Дело в том, что Главацкий был единственным музыкантом из оригинального китайского состава оркестра Лундстрема, которого репрессировали. Он отсидел 6 лет по ложному обвинению, был реабилитирован. Но пятно до конца смыто не было. Когда оркестр Лундстрема обосновался в Москве после Казани, Главацкому в праве поселиться в столице было отказано.

Желая помочь своему верному другу и соратнику, Олег Лундстрем попросил уже живущего в Минске Бориса Райского, тоже шанхайца, взять Главацкого на работу в его цирковой оркестр. Так Минск обрел хорошего музыканта, очень хорошего, доброго человека, а музыкальный мир города Минска - своего, пожалуй, самого лучшего переписчика нот. Главацкий обладал воистину каллиграфическим почерком. Сделанные им партитуры были великолепны. Долгие годы после его смерти люди, знакомые с ним и его работой, вспоминали его добрым словом.

Внутри Сибелиуса впервые за много лет затеплилась надежда: появление возле его кровати человека, полного однофамильца другого знакомого ему, реального человека, жившего в его время в Минске, не могло быть случайным. Ведь Сибелиус даже был один раз дома, на Уманской, у того Главацкого, курил с ним сигареты «Орбита» и пил чай с вареньем, любезно приготовленным его женой, всегда курящей, величественно крупной Аллой Вячеславовной. Лева, со своей стороны, тоже обратил внимание на имя лежащего перед ним пациента. Словосочетание «Сибелиус Райский» произвело на него, любителя хорошей музыки и бывшего минчанина, должное впечатление.

«Он что-то понимает?» - спросил он Веру, на что та, пожав плечами, неожиданно произнесла: «Да кто его знает…» Заинтригованный Лева подошел к изголовью кровати, близко наклонился к лицу Сибелиуса и тихо произнес: «Здравствуйте, Сибелиус. Мне очень приятно с вами познакомиться». Прощаясь, Главацкий погладил Райского по голове.

Утро следующего дня началось неожиданно. После пересменки из динамиков, размещенных по всему периметру коридора в отделении, заиграла классическая музыка. Обычно Вера предпочитала совсем другой репертуар, но сегодня пластинки впервые выбирала не она. Довольный Лева Главацкий, уже готовый к купанию, в желтом фартуке и сапогах, в наряде, делавшем его очень похожим на мясника, стоял у двери ее кабинета с совершенно счастливым лицом. Это он принес этот диск и уговорил Веру его включить. Вера, еще не решившая, нравится ей этот мальчик или нет, тем не менее не смогла ему отказать.

«Ну, Лева, Фима, Олег. Быстро прошли на мужскую сторону. Фима, Лева с тобой. Учи его мыть жопы как следует. Чтобы намыливал и не стеснялся. Ты меня понял?» Так они и проследовали по коридору под звуки музыки. Это был Грустный вальс (Valse Triste) Яна Сибелиуса.