В начале десятого я уже стоял у старого дуба, сунув руки в карманы ветровки Вениамина, и прислушивался к шорохам парка. Сентябрьский вечер быстро терял дневное тепло, ощутимо похолодало. В прошлой жизни я такие вечера проводил либо в зале с мячом, либо в машине с Лёхой, ожидая, пока «клиент» выйдет из подъезда.

Со стороны центральной аллеи послышались шаги. Я обернулся — Косарев. Он подошёл, встал рядом, одетый в тёмную кофту с капюшоном, закрывающим голову, как я велел. Молодец, парень, впитывает науку.

— Не опоздал? — шёпотом спросил директор.

— Впритык, — ответил я так же тихо. — Садись, Серёга, рисовать буду.

Я присел на корточки, подобрал с земли сухую ветку и начал чертить на утоптанной земле план парка. Луна ещё не взошла, но глаза уже привыкли к сумраку.

— Значит, смотри сюда, — я ткнул веткой в центр схемы. — Это наш дуб. Вот здесь центральный вход в парк, вот здесь — боковая дорожка от жилых домов, где любят местные алкаши сидеть. А вот тут, — я прочертил линию влево, — место, где вчера он копал. Отсюда до него метров семьдесят, но кусты жидкие, просматриваются.

Косарев кивнул, внимательно следя за веткой.

— Ты сидишь у лиственницы, вон за теми кустами шиповника. Я проверял — там яма старая, как окоп, тебя не видно, а ты видишь и лиственницу, и подход с тыла. Запасной вход в парк — вон там, у покосившегося забора, видишь?

— Вижу.

— Крот — пацан битый, но нервный. Он не полезет через забор, потому что боится спалиться. Он зайдёт либо через центральный, либо с тыла. С центрального я его увижу первый, с тыла — ты. Главное — не дёргаться раньше времени. Ждём, пока эта падла не достанет товар. Как только пакет у него в руке — он наш. Берём вдвоём, аккуратно, без шума и пыли. Никаких «стоять, стрелять буду». Просто выходим с двух сторон и отрезаем пути. Понял, начальник?

Косарев снова кивнул. Я поднялся, отряхнул колени.

— Вопросы?

— А если он с дружками придёт?

— Не придёт. Он вчера один шарился. Закладчики — народ осторожный, лишние глаза им не нужны. Да и Крот, судя по всему, не дурак — чем меньше народу знает точки, тем целее товар.

Сергей Алексеевич помолчал, потом спросил:

— А если он вооружён?

— Нож, может, и есть. Но поверь, пацан с ножом, который не умеет им пользоваться, опасен только для себя. Главное — не дать ему размахнуться. Но до этого не дойдёт. Крот — не боец, он крыса норная, повидал я таких достаточно, поперёк горла они у меня. Увидит двоих взрослых мужиков — обоссытся и побежит. Вот тут мы его и возьмём.

Я хлопнул Косарева по плечу.

— Всё, расходимся. Телефон на беззвучный звонок же можно поставить? Покажи мне как, что-то я туплю. Экраном в темноте не светить, а то будем тут как последние лошары всю ночь сидеть потом.

Косарев кивнул и бесшумно двинулся к своей позиции. Я же обошёл дуб, нашёл густой, нависающий над тропинкой куст, и залез в него, как медведь в берлогу. Ветки царапали лицо, но это ерунда. Я устроился поудобнее, вытянул гудящие ноги и приготовился ждать.

Ждать я умел. В девяностые мы часами сидели в машинах, караулили должников, конкурентов, иногда — ментовские хвосты. Это было похоже на рыбалку, только вместо рыбы — двуногие, и наградой, конечно, была не уха. Но сейчас я сидел в кустах, дышал сырым воздухом и вспоминал совсем другое. То, что случилась сегодня днём. В квартире. С ноутбуком.

Дома после супермаркета я, наевшись гречки с сайрой, уставился на чёрный прямоугольник ноутбука, лежащий на столе. Хотел же вздремнуть, но передумал. Пароль «один-два-три-четыре-пять-шесть», Савельев не обманул. На экране появилась какая-то картинка с горами и озером, а по бокам — разноцветные квадратики с непонятными значками.

— Ну, Веня, давай знакомиться с твоим хозяйством, — пробормотал я и потянулся к панели под клавиатурой. В голливудских фильмах, которые я видел ещё в девяностых по видаку, герои водили пальцем по такой штуке, и стрелочка на экране двигалась. Но там ноутбуки были размером с чемодан, на таком можно было жить месяц на курорте, как на раскладушке. А этот — тонкий, лёгкий, и панель какая-то гладкая, без кнопок.

Я осторожно провёл по ней пальцем. Стрелочка дёрнулась и замерла. Я провёл ещё раз — она поползла в угол. Я чертыхнулся, попытался нажать на квадратик с изображением конверта — стрелочка соскользнула, и я случайно задел какой-то фиолетовый круг в углу экрана.

В квартире раздался громкий, чёткий, совершенно живой женский голос:

— Добрый вечер! Давайте я вам помогу?

Я подпрыгнул на стуле, чуть не опрокинув ноутбук на пол. Сердце ухнуло в пятки. Я завертел головой, ища источник звука. В комнате никого. Только я и эта плоская штука.

— Ты кто⁈ — рявкнул я в пустоту, чувствуя себя полным идиотом.

— Я ваш онлайн-ассистент и помощник. Моё имя Марфа, — голос звучал из ноутбука. Спокойный, вежливый, с лёгким металлическим оттенком. — Чем могу быть полезна?

Я уставился на экран. Там, в уголке, мерцал фиолетовый круг.

— Марфа? — переспросил я. — Это что, имя такое?

— Моё имя выбрано разработчиками как наиболее благозвучное и ассоциативно приятное для русскоязычных пользователей. Вы можете изменить его в настройках.

— Настройки, — фыркнул я. — А ты вообще кто? Живая? Или машина, как Терминатор?

— Я голосовой помощник на базе искусственного интеллекта. Моя задача — помогать вам в решении повседневных вопросов: поиск информации, управление устройствами, планирование, развлечения.

Я потёр переносицу. Искусственный интеллект. Звучало как ругательство. В моё время про такое только в фантастических фильмах показывали. Значит, я был прав, это что-то вроде Терминатора. Выходит, в фильме предсказали будущее.

— Ладно, Марфа, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — А ты по понятиям живёшь или как?

— Я функционирую в соответствии с заложенными алгоритмами и правилами безопасности. Мои действия регулируются пользовательским соглашением.

— Ага, значит, по бумажке живёшь, как бюрократка, — я усмехнулся. — Ну и чем ты можешь помочь такому фраеру, как я?

— Я могу найти ответ практически на любой вопрос, включить музыку или фильм, напомнить о встречах, заказать еду, вызвать такси, рассказать прогноз погоды, поставить будильник и многое другое. Что именно вас интересует?

— Меня интересует, как ты в этой коробке помещаешься, — я постучал пальцем по экрану. — Там тесно небось?

— Я не нахожусь внутри устройства. Я облачная программа, мои вычислительные мощности распределены по кластерам.

— По каким ещё кластерам? — я нахмурился. — Это что-то типа общака?

Пауза. Потом голос, всё такой же ровный:

— Кластер — это группа специализированных компьютеров, предоставляющих вычислительные ресурсы и услуги другим компьютерам по сети для общего доступа. Возможно, в вашем понимании это действительно общак.

Я хмыкнул. Прошло больше тридцати лет, напридумывали заумных словечек, а жизнь то она простая, все по понятиям, как их не назови по-новому.

— Ладно, Марфа, проехали. Скажи лучше, ты музыку можешь включить? Ну, как радио?

— Да, конечно. Какой жанр или исполнителя вы предпочитаете?

Я задумался. Музыка в этом мире была для меня тёмным лесом. Я помнил только «Ласковый май», «Мираж» и Высоцкого. Но просить такое у этой железной бабы было стыдно.

— Включи что-нибудь… современное. Что сейчас слушают. Самое популярное. Чтоб я в теме был.

— Выполняю. Включаю трек, занимающий первую строчку в чарте стриминговых платформ на этой неделе.

Из динамиков ноутбука что-то бахнуло. Бах-бах-бах — ритмичный бит, от которого у меня чуть перепонки не лопнули. А потом влупил голос — молодой, наглый, с автотюном, от которого уши сворачивались в трубочку:

«…за деньги — да, за деньги — да, твоя любовь — вода, вода, вода…»

Я замер. Потом резко захлопнул крышку ноутбука. Музыка оборвалась. В комнате повисла звенящая тишина.

— Оххх, — выдохнул я. — Раньше за такое… А теперь это, значит, хит.

Я потряс головой, отгоняя наваждение. Нет, с музыкой я пока завязываю. Но мысль о том, что эта Марфа может включать кино, засела в голове.

Я снова открыл ноутбук. Экран засветился.

— Марфа! — позвал я.

— Слушаю, — мгновенно отозвалась она.

— А кино можешь включить? Ну, фильм. «Движение вверх». Знаешь такой?

— Да, конечно. Фильм «Движение вверх», 2017 год. Включаю?

— Давай, — я откинулся на спинку, приготовившись смотреть.

На экране появилась заставка, побежали титры. Я посмотрел на настенные часы. Половина девятого вечера. Через полтора часа встреча с Косаревым.

— Стоп! — крикнул я. — Марфа, отставить кино! Некогда.

— Воспроизведение остановлено, — бесстрастно сообщила Марфа.

Я вздохнул, закрыл крышку ноутбука и поднялся. Пора было собираться в парк. Но по дороге в прихожую я всё ещё слышал в голове этот дурацкий мотив: «да, да, да, вода-вода». И ругался про себя последними словами.

Вот и сейчас, сидя в кустах, я вдруг снова услышал этот трек. Нет, не в ушах — в памяти. Он вцепился в мозг, как клещ, и не отпускал. «Твоя любовь — вода, вода, вода…». Черт, да я напеваю его сам уже пять минут! Скрипнул зубами и тихо, но с чувством выругался в темноту:

— Твою мать, а! Привязалась же паскуда…

Карман завибрировал. Я вытащил телефон, прикрыл экран ладонью, чтобы свет не выдал, и нажал принять.

— Вениамин, — шёпот Косарева в динамике. — У вас всё нормально? Я слышал какой-то шум с вашей стороны. Ругался кто-то.

Я мысленно отчитал себя последними словами. Вот балбес, спалил позицию из-за дурацкой песни, хорошо, что Крот еще не появился.

— Нормально, Серёга, — прошептал я в ответ. — Это я так, сам с собой. Вспомнил кое-что.

— Что вспомнили?

Я помялся, но потом решил — почему бы и нет.

— Слышь, Серёга, а ты Марфу знаешь? Ну, эту… ассистентку…

— Конечно, знаю. А что?

— Она мне сегодня музыку включила. Современную. Ну, типа хит. А я там слова разобрал… «За деньги да», представляешь? Раньше за такое базар отвечать надо было, а теперь поют на всю страну.

В трубке повисла пауза. Потом Косарев издал странный звук — то ли кашель, то ли смешок.

— Вы серьёзно, Вениамин Львович?

— Серьёзней некуда. Я ей говорю: включи, говорю, что сейчас слушают. А она мне — вот, пожалуйста. Я чуть не оглох. А ещё она сказала, что Алла и Филя расстались, фуфло мне прогнала? Ты не в курсе?

— Какая Алла? Какой Филя? — голос Косарева стал растерянным.

— Ну, Марфа сказала. Я думал, ты знаешь, вы же тут все в теме.

Пауза. Потом из трубки донёсся уже не сдавленный смешок, а самый настоящий смех. Косарев ржал, стараясь делать это тихо, но я слышал, как он давится и фыркает.

— Вениамин Львович… — выдавил он сквозь смех. — Вы… вы не перестаёте меня удивлять. Алла и Филя… Они развелись вроде ещё в две тысячи пятом.

Косарев больше не мог сдерживаться и заржал почти в полный голос. Я почувствовал, как у меня запылали уши. Позор. Полный позор.

— Спасибо, Вениамин Львович. Вы не представляете, как вовремя. А то я тут сижу в кустах, нервничаю, а вы мне такой сюрприз. Прям разрядили обстановку. Вы большой психолог.

— На здоровье, — буркнул я. — Рад, что повеселил.

Косарев отсмеялся и вдруг спросил уже серьёзно, почти шёпотом:

— Вениамин Львович, можно вопрос? Почему я вас раньше таким не замечал? Вы же год у нас работаете. Были замкнутые, тихие, слова лишнего не скажете. Я знал, что выпиваете часто, жалел вас даже. А сейчас… разговариваете совсем по-другому. Я понимаю, вы много времени с дядей проводили, набрались от него всего этого. Но за прошлый год вы и пары предложений не произнесли. Что изменилось?

Я стиснул зубы. Вот так вопрос. В лоб. Что я мог ответить? Правду? «Понимаешь, Серёга, я вообще-то не Веня, а Серёга Крест, твой покойный батя был моим лучшим другом, а теперь я в теле этого алкаша пытаюсь разгрести твои проблемы». Нет, нельзя.

— Мммм, ага, — только и выдавил я.

Косарев, к счастью, не стал допытываться. Вместо этого он вдруг спросил:

— Вениамин Львович, а ваш дядя… он когда-нибудь жалел о том, что выбрал такую жизнь?

Я замер. В горле встал ком.

— Жалел, — сказал я наконец хрипло. — Каждый день жалел. Но сделанного не воротишь. Можно только искупить. Вот как сейчас.

— В смысле «сейчас»? — не понял Косарев.

Но я уже не слушал. Краем глаза я заметил движение у лиственницы. Тёмная фигура в толстовке вынырнула из-за деревьев и остановилась у корней. Крот.

— Отбой! — прошипел я в трубку и сбросил звонок.

Сердце застучало быстрее. Я напрягся, готовясь выскочить из кустов. Крот — щуплый, невысокий парень в той же самой одежде, что и вчера, — нервно озирался по сторонам. Луна как раз вышла из-за облаков, и я видел его довольно чётко. Он достал из кармана телефон, навёл на землю у корней и сделал несколько снимков со вспышкой. Я мысленно выругался: вот дурак, палит себя. Но, видимо, так требовал «бригадир» — фотоотчёт, чтобы «клиенты» могли потом найти.

Крот убрал телефон, присел на корточки и начал разгребать листья. Как только он вытащил небольшой свёрток из кармана, я выскочил из кустов

— Стоять, Крот! — рявкнул я, бросаясь к нему.

Парень вздрогнул, выпрямился и на долю секунды замер, как кролик перед удавом. А потом рванул в сторону, прямо на Косарева, который уже выходил из-за шиповника. Крот заметил его, затормозил, метнулся влево, к забору. Я бежал наперерез, хромая и матерясь про себя. Тело Вениамина опять подводило, но я закусил губу и прибавил ходу.

Крот был шустрым, но я знал, куда он побежит. К дыре в заборе, через которую ушёл вчера. Я срезал угол, перепрыгнул через поваленное дерево и, когда он поравнялся со мной, бросился в ноги. Подсечка — старая добрая подсечка, которую я сотни раз отрабатывал на тренировках. Нога Вениамина не послушалась до конца, вышло коряво, но сработало: Крот запнулся, взмахнул руками и рухнул лицом в листву.

Я навалился сверху, прижимая его к земле. Парень забился, пытаясь сбросить меня, но я вцепился мёртвой хваткой. Косарев подоспел через секунду, схватил Крота за руки и заломил их за спину.

— Пустите! — завизжал Крот. — Я ничего не делал! Я гулял! Отпустите, я буду кричать!

— Заткнись, фраер, — прохрипел я ему в ухо, всё ещё лёжа на нём сверху. — Сейчас разберёмся, что ты тут делал. Дёрнешься — руку сломаю. Понял?

Крот затих. Я держал его крепко, но парень, видимо, решил, что может вырваться. Он резко дёрнулся, выгнулся дугой и ударил меня ногой в бок, целясь, видимо, в почку, но попал в коленную чашечку.

Боль прострелила ногу до самого бедра. Я взвыл, но рук не разжал, наоборот — вцепился ещё крепче, вдавливая его в землю. Перед глазами поплыли красные круги, но я держал. Косарев, матерясь, навалился сверху и окончательно скрутил парня, зафиксировав руки ремнём от своих брюк.

Я скатился с Крота и сел на землю, держась за колено. Боль пульсировала, нога не гнулась. Вениаминово колено, и без того слабое, теперь, кажется, окончательно вышло из строя.

— Вениамин Львович, вы как? — Косарев, тяжело дыша, смотрел на меня с тревогой.

— Нормально, — выдавил я, стиснув зубы. — Пройдёт. Не в первый раз.

Косарев достал телефон и уже хотел набрать номер, но я перехватил его руку.

— Стой. Мусора подождут.

— В смысле? — он уставился на меня. — Мы же договорились: берём с поличным и сдаём полиции.

— Сдадим, — я поморщился, потирая колено. — Но сначала допросим. У этого нехорошего человека наверняка крыша есть. И если мы его сейчас ментам сдадим, он выйдет через день и продолжит. А мы останемся с носом и с дырой в затылке от его дружков. Надо узнать, кто за ним стоит, где товар берёт, кому сдаёт. Тогда и мусорам будет что предъявить, а не просто «молодой человек гулял с пакетиком».

Косарев заколебался. Я видел, как в нём борются законопослушный директор школы и сын Лёхи Косого.

— Кеша, — тихо сказал Косарев, глядя в сторону. — Полгода назад. Тихий мальчик, учился в восьмом. Хорошист, рисовал хорошо. Нашли в подвале с передозом. Мать до сих пор в церковь ходит, свечки ставит. Я тогда клялся, что найду тех, кто ему эту дрянь продал. И ничего не сделал.

Он проглотил ком в горле и посмотрел на меня.

— Хорошо. Допросим. Но без крайностей, Вениамин Львович. Я не хочу, чтобы нас самих допрашивали, а потом посадили.

— Не посадят, — я с трудом поднялся на ноги, опираясь на ствол дерева. — Мы просто поговорим. По душам. А там пусть сам решает, что ему дороже — свобода или молчание. Тащи его.

Мы подняли Крота на ноги. Он уже не дёргался, только трясся и шмыгал носом. Я взял его за локоть, нащупал болевую точку у сгиба — старый приём, которому меня научил один знакомый самбист ещё в юности. Крот дёрнулся, попытался вырваться, и я чуть надавил. Парень выгнулся вперёд и застонал:

— Ууу, больно! Понял, всё понял, не надо!

— Вот и молодец, — похвалил я. — Шагай ровно, не дёргайся. Будет больно — скажешь, я ослаблю. А пока терпи.

Мы двинулись к школе. Я сильно хромал, опираясь на Крота, как на костыль. Косарев шёл с другой стороны, держа парня за вторую руку. Ночной город был тих и пуст, только редкие фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт.

У дверей школы я остановился.

— Охранника надо отвлечь. Нечего ему видеть лишнего. Михалыч там?

— Нет, — покачал головой Косарев. — Михалыча сменили в ночь. Сейчас Иван Петрович дежурит, пенсионер, глуховат, но любопытен.

— Стучись, скажи, что мимо шёл, увидел свет в кабинете географии или окно открыто. Пусть сходит проверит. А я пока этого заведу.

Косарев кивнул, подошёл к двери и нажал кнопку звонка. Через минуту за стеклом появился пожилой охранник в форменной куртке, щурясь, вгляделся в лицо директора и открыл.

— Сергей Алексеевич? Что-то случилось?

— Иван Петрович, я мимо проходил, смотрю — в кабинете географии окно вроде открыто. Сходите проверьте, пожалуйста. Я покараулю тут.

Охранник, ворча что-то про сквозняки и забывчивых учителей, взял фонарик и потопал вглубь школы. Как только его шаги стихли, я кивнул Косареву, и мы быстро заволокли Крота внутрь, протащили по коридору до тренерской и заперлись изнутри.

Косарев вернулся к входной двери как раз вовремя: Иван Петрович уже возвращался.

— Всё закрыто, Сергей Алексеевич. Показалось вам.

— Ну и хорошо, — улыбнулся директор. — Я тогда пройду к себе, поработаю немного с документами.

— Дело хозяйское, — охранник зевнул и ушёл в свою каморку.

Косарев запер входную дверь на засов и быстрым шагом направился в тренерскую.

В тренерской горела тусклая лампа под потолком. Крот сидел на стуле посреди комнаты, со связанными за спиной руками, и трясся, как осиновый лист. Я, прихрамывая, ходил вокруг него, разминая больное колено. Косарев встал у двери, скрестив руки на груди, и молча наблюдал.

Я остановился перед Кротом, достал из его кармана свёрток, развернул. Внутри был знакомый полиэтиленовый пакетик с белым порошком, на уголке — тот же логотип: три точки, расположенные треугольником.

— Значит так, Денис, по кличке Крот, — начал я тихо, но так, чтобы каждое слово отдавалось у него в мозгах. — Ты пацан молодой, жизнь у тебя впереди. А ты в дерьме по уши. И с каждой минутой тонешь всё глубже. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, и от твоих ответов зависит, выйдешь ты отсюда на своих двоих или поедешь в обезьянник с полным набором статей. Ты меня понял?

Крот судорожно кивнул.

— Первое: кто тебя на это подписал? У кого товар берёшь? Имя, кличка, адрес, телефон.

Парень молчал, кусая губы.

— Второе: что значит эта метка? Три точки треугольником. Чья это сеть?

Крот опустил голову, плечи его затряслись.

— Третье: что ты знаешь о школе и о нас с Сергеем Алексеевичем? Тебе про нас говорили? Кто и что?

Парень всхлипнул.

— Я не могу… Они меня убьют. И маму… Она болеет, у неё сердце…

Я присел перед ним на корточки, заглянул в лицо.

— Слышь, Денис. У меня тоже мама болела. Я её в двенадцать лет похоронил. И знаешь, что я тебе скажу? Твоя мать, если узнает, чем ты занимаешься, не от сердца умрёт. От горя. Ты этого хочешь?

Крот замотал головой, по щекам потекли слёзы.

— Тогда рассказывай. Всё как есть. И я даю слово: матери твоей ничего не скажу, если ты завяжешь и будешь под моим присмотром. Менты тоже не узнают, если будешь сотрудничать. Ну?

Парень сломался.

«Бригадира» звали Шрам. Кличка из-за шрама через всю левую щёку — память о ножевой драке в молодости. Настоящего имени Крот не знал, только номер телефона и адрес гаража на окраине, где тот иногда принимал товар, который привозили откуда-то из области раз в две недели, распределяли по мелким закладчикам вроде Крота. Логотип «три точки» — знак качества, означал, что товар идёт от крупной сети «Вектор», которая держала весь юг области. Крот работал на них уже полгода, с тех пор как вылетел из ПТУ и не смог найти работу. Мать получала копеечную пенсию по инвалидности, лекарства стоили дорого, а тут — быстрые деньги.

— А про школу что говорили? — спросил я.

— Шрам знает, что вы… ну, что директор по парку шастает, закладчиков гоняет. Смеялся, говорил: «Пусть побегает, здоровее будет». А вчера, когда я ему сказал, что меня чуть не поймали, он разозлился. Сказал, что в понедельник приедет, «разберётся с физруком-выскочкой». Сказал, чтоб я сегодня всё равно шёл на точки, а он с вами сам побазарит.

Я переглянулся с Косаревым. Тот стоял бледный, но решительный.

— Значит, в понедельник, — медленно повторил я. — Ну-ну. Посмотрим, кто кого.

Крот поднял мокрые глаза.

— Вы не скажете маме? Она правда не переживёт. Я… я завяжу, честное слово. Только не надо полиции.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Потом развязал ему руки.

— Завяжешь. Прямо сейчас. Телефон твой я забираю. Будешь приходить ко мне в школу каждый день после уроков. Как на отметку к ментам. Найдёшь нормальную работу, хоть дворником, хоть грузчиком. Я проверю. Оступишься хоть раз — сдам ментам с потрохами и матери всё расскажу. Понял?

Крот кивнул, вытирая нос рукавом.

— Всё, вали отсюда. Окно на первом этаже в туалете открыто, вылезешь и бегом домой. И запомни, Денис: я тебя нашёл один раз, найду и второй. А теперь — исчезни.

Парень вскочил, метнулся к двери, но Косарев преградил путь, молча открыл и проводил до туалета. Через минуту вернулся один.

— Ушёл.

Я сидел на стуле, вытянув больную ногу, и морщился. Колено распухло и ныло тупой, тянущей болью.

— Вам к врачу надо, Вениамин Львович, — сказал Косарев, глядя на меня с тревогой.

— Само пройдёт, — отмахнулся я. — Не в первый раз. В девяностые… В смысле на соревнованиях в универе меня и не так ломали. Один раз колено вылетело так, что два месяца на костылях скакал. А потом ничего, бегал.

Косарев сел на соседний стул, помолчал.

— Вы странный человек, Вениамин Львович. Я всё больше убеждаюсь, что вы не тот, кем кажетесь.

Я усмехнулся.

— Все мы не те, кем кажемся, Серёга. Твой батя тоже был не тем, кем его считали. Ладно, пойду я. Завтра воскресенье, надо отоспаться, а в понедельник — к нам прибудут гости. Надо подготовиться.

Я с трудом поднялся, опираясь на стол. Косарев подошёл, подставил плечо.

— Я вас провожу.

— Не надо. Сам дойду. Ты директор, не по статусу, а я физрук, мне можно хромать.

Он не послушался, довёл меня до выхода, попрощался с охранником, который уже дремал в своей каморке, и мы тихо вышли в ночь, чтобы Петрович ничего не понял.

Дома я рухнул на диван, не раздеваясь. Достал свой телефон, открыл галерею и нашёл фотографию, которую сделал в парке ещё вчера: пакетик с тремя точками, снятый крупным планом. Потом закрыл глаза. В понедельник приедет Шрам. Будет разбираться. Значит, у меня два дня на подготовку. Надо привести в порядок колено, собрать команду из пацанов — не для драки, для соревнований, нельзя их подвести, и продумать, как встретить гостя.

Я усмехнулся в темноте. В прежней жизни я бы просто позвонил Лёхе, и мы бы вдвоём выехали на стрелку, разобрались бы без лишнего шума. Теперь Лёхи нет. Но есть его сын. И есть я. Прорвёмся.