Проснулся я с трудом. Не так, как обычно — бодрый, готовый рвать и метать. Нет. Сегодня тело Вениамина взбунтовалось. Оно ныло, требовало покоя, подушку под голову и, кажется, сто грамм чего-нибудь горячительного. Я лежал, уставившись в потолок, и впервые за эти дни почувствовал не просто чужое тело, а его волю. Сопротивление. Настоящее, физическое, как будто внутри сидел второй пассажир и орал: «Отвали, мужик, суббота же! Дай поспать!»

— Заткнись, Веня, — прохрипел я вслух. — Мы с тобой не на курорте. Вставай, падла.

Тело не слушалось. Я свесил ноги с дивана, и колени отозвались тупой болью. Вчерашняя пробежка и «Весёлые старты»… Всё это накопилось в мышцах и теперь требовало расплаты. Я сидел, сгорбившись, и чувствовал, как где-то в глубине сознания Веня ноет: «Ну пожалуйста, давай ещё часик. И пивка. У меня в холодильнике где-то было… Сегодня же суббота, а в школе пятидневка…»

— Нет у тебя пивка, — отрезал я. — Я проверял. Вставай, кому говорю.

Заставил тело подняться. Пошёл в ванную, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Ничего нового. Из отражения на меня все так же глядел бледный, помятый мужик с красными глазами и трёхдневной щетиной.

— Ничего, Веня, — сказал я отражению. — Ты ещё спасибо мне скажешь. Когда из тебя человека сделаю.

Зубная щётка всё та же — облезлая, страшная. Блин, забыл вчера со всеми этими делами и мутками купить новую. Я почистил зубы, натянул спортивный костюм, сунул в карман телефон и бумажник, вышел на лестницу. Спускаться было легче, чем подниматься, но всё равно колени предательски дрожали. «Доходяга», — привычно подумал я и двинулся в сторону парка.

Утро было свежее, солнечное. Суббота, город ещё спал. Редкие прохожие, собачники с мелкими шавками, дворник с метлой. Я бежал трусцой, дышал через раз, но не останавливался. В парке, в дальней его части, я ещё в прошлый раз заметил старую спортивную площадку — турник, брусья, покосившаяся скамейка для пресса. Советское наследие, ржавое, но крепкое. То, что надо.

Добежал я до неё, честно говоря, еле живой. Остановился, упёрся руками в колени, отдышался. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах плыли круги. «Позор, Серёга, — думал я. — Раньше ты по двадцать раз подтягивался, а теперь до турника доползти не можешь».

Подошёл к перекладине. Подпрыгнул, ухватился. Руки Вениамина были тонкими, слабыми, а ладони мягкими, без единой мозоли. Я повис и попытался подтянуться. Раааааааз. Тело напряглось, задрожало, но вверх не пошло. Я дёрнулся снова — бесполезно. Висел, болтался, как сосиска на верёвке, и матерился сквозь зубы.

— Да что ж ты за мешок с дерьмом, Веня! — рычал я, пытаясь подтянуться хотя бы на сантиметр. — Ты вообще в своей жизни хоть раз на турник залезал⁈ Да кто ж ты такой и кто тебя принял учителем физкультуры в школу! Ох, надо выяснить твое прошлое…

Руки соскользнули. Я рухнул вниз и приземлился ровно на задницу, подняв облако пыли. Боль была не столько физической, сколько унизительной. Я сидел на земле, злой как чёрт.

— Глянь, глянь! Физрук-лошара! Болтается как пенопласт в проруби!

Я поднял голову. На дорожке стояли двое пацанов. Лет по пятнадцать-шестнадцать, одеты в спортивные костюмы, но явно не из нашей школы — я бы запомнил эти наглые рожи. Один — долговязый, с прыщавым лицом и длинными руками, второй — коренастый, с бычьей шеей и маленькими глазками. Они ржали, тыкая в меня пальцами.

— Эй, дядя, ты чё, физрук, а подтянуться не можешь? — крикнул долговязый. — Чему ты детей учишь? Как пятую точку на турнике отбивать?

— Да он вообще не тренер, — подхватил коренастый. — Он лох. Нам с ними играть через неделю, а они даже команду собрать не могут.

Я поднялся и отряхнул штаны. Внутри закипала знакомая холодная ярость. Я уже было открыл рот, чтобы ответить этим щенкам так, как отвечал в девяностые, но тут из-за деревьев вышли ещё двое.

Савельев. И кажется Кузнецов, который в первый день цедил что-то из банки. Они шли молча, в руках у Савельева был баскетбольный мяч. Увидев меня, а потом тех двоих, Савельев нахмурился и остановился.

Долговязый и коренастый тоже заметили их. Смех стих. Повисла напряжённая пауза — как перед дракой. Пацаны смотрели друг на друга набыченно, как молодые петухи перед стычкой.

— Чего надо, Козырь? — спросил Савельев, глядя на долговязого.

— Да так, — протянул тот, — любуемся на вашего тренера. Красавец. Прям суперзвезда спорта больших достижений. На турнике вон как лихо висит.

Савельев шагнул вперёд.

— Вали отсюда, Козырь. Это наш парк. Кузя, подтверди.

Кузнецов молча сжал кулаки.

— Ваш? — хмыкнул коренастый. — С каких пор? Тут вообще-то все гуляют.

Я поднял руку.

— Стоп. Тихо.

Пацаны замерли. Я подошёл к долговязому, встал напротив. Он был выше меня на полголовы, но смотрел с опаской — видимо, чуял что-то. В моих глазах, в том, как я стоял — расслабленно — было нечто, чего он не мог понять, но от чего внутри у него ёкало.

— Слышь, пацан, — сказал я тихо, почти ласково. — Ты меня не знаешь. И слава богу, что не знаешь. Потому что те, кто меня знал раньше… В общем они теперь ведут себя тихо и не высовываются.

Козырь сглотнул, но продолжал набыченно смотреть. Коренастый за его спиной переминался с ноги на ногу.

— Ты щас думаешь: «Чё этот доходяга мне сделает?» — продолжил я, закуривая невидимую сигарету (привычка, пальцы сами сложились). — А я тебе скажу, что сделаю. Ничего. Прямо сейчас — ничего. Но я запомню твою рожу, пацан. И твои слова запомню. Про «лошару» и «пенопласт в проруби». А жизнь, она длинная. И никто не знает, где через год, через два кто окажется и кто кому понадобится. Может, твоя сестра будет у меня учиться. Может, твой батя захочет со мной о чём-то договориться. И вот тогда я вспомню. И тогда мы побазарим по-другому. Ты понял, о чём я?

Козырь молчал. Я видел, как в его глазах мелькнуло непонимание, а потом — смутная тревога. Он не привык к таким разговорам. Он привык, что всё решается здесь и сейчас: либо ты сильнее, либо тебя опускают. А тут ему предлагали какую-то длинную игру, правил которой он не знал.

— Ты кто вообще такой? — выдавил он наконец.

— Я — человек, который видел, как ломаются судьбы из-за одного не того слова, когда потом не могут ответить за свой базар — ответил я. — И поверь, я не хочу, чтобы твоя сломалась. Ты молодой, дерзкий, это хорошо. Но дерзость без ума — это билет в один конец. Я таких пачками провожал. И на зону, и дальше. Так что иди своей дорогой, пацан. И дружку своему скажи: пусть думает, прежде чем пасть открывать.

Я развернулся и пошёл обратно к турнику, не оглядываясь. За спиной повисла тишина. Потом послышались удаляющиеся шаги — Козырь и коренастый уходили, и в их походке уже не было прежней наглости.

Савельев и Кузнецов смотрели на меня круглыми глазами.

— Вениамин Львович, — прошептал Кузя. — Вы… вы где так научились разговаривать?

— Жизнь научила, — ответил я, потирая ушибленный копчик. — Ну, пацаны. Выходит, вы моя крыша. Братва. Заступились за старого физрука.

Савельев хмыкнул, но было видно — ему приятно.

— Да мы просто мимо шли, Вениамин Львович. Увидели этих… Козырь из второй школы, он вечно задирается.

— Из второй? — переспросил я. — А чего он про игру говорил? Какая игра?

Савельев насупился, опустил глаза.

— Да вы как всегда, Вениамин Львович… Вы же никогда с нами не занимались. У нас даже команды нет. Школьная лига Нижнеобнинска, через неделю первый тур. А нас не допустят — комплекта нет, тренировок не было.

— Стоп, — я поднял руку. — Не мороси. Какая лига? Какой Нижнеобнинск? Я тут без году неделя, забыл уже название вашего мухосранска.

Пацаны переглянулись с недоумением. Кузнецов пожал плечами:

— Город Нижнеобнинск, Вениамин Львович. Вы же тут родились вроде.

— А, ну да, — я спохватился. — Это я так, шучу. Значит, лига. Баскетбол. Сколько школ?

— Шесть, — ответил Савельев. — Играем по кругу, две лучшие команды весной едут на область. Но у нас… у нас только я играю нормально. И Кузя ещё. Всё.

— И всё? — я усмехнулся. — А я на что? Я, может, лучший тренер по баскету в этом вашем Нижнеобнинске. И вообще… я почти в сборную Союза попал в восьмидесятых. Если бы не травма…

Повисла пауза. Савельев уставился на меня со странным видом, казалась, что он уже готов был вызывать санитаров из дурки.

— Вениамин Львович… А вы в каком году родились?

Я осёкся. Чёрт. Опять прокололся. Восьмидесятые, сборная Союза… Вениамина в восьмидесятых еще скорее всего и в проекте не было.

— Ладно, пацаны, — я махнул рукой. — Это я чего-то заговариваюсь. Неудачно упал с турника, в голове помутилось. Короче. Команда будет. Вы агитируйте народ, в понедельник после уроков жду всех в спортзале. Кто хочет играть — милости просим. Кто не хочет… Заставим.

Савельев оживился.

— Правда? Вы серьёзно?

— Серьёзней некуда. Я за свои слова отвечаю и на ветер их не бросаю.

Кузнецов вдруг улыбнулся — впервые за всё время.

— А вы знаете, Вениамин Львович… Савельев в баскетбол хорошо играет. Он мне все уши прожужжал про какой-то фильм, «Движение вверх». Про то, как наши в семьдесят втором американцев обыграли.

Я замер. Семьдесят второй. Мюнхен. Три секунды. Белов. Я когда ещё пацаном был, кажется в восьмидесятом году, смотрел по чёрно-белому телевизору повтор той игры, и у меня дух захватывало.

— «Движение вверх», — медленно повторил я. — Это кино такое? Про тот финал?

— Ну да, — кивнул Савельев. — Там ещё Машков играет тренера. Классный фильм, я раз пять смотрел. Хотите, покажу? У вас в школе в тренерской проектор есть, помните.

— Проектор, — я действительно вспомнил, что видел в тренерской какую-то коробку. — А плёнку куда вставлять?

Пацаны переглянулись.

— Какую плёнку? — спросил Кузнецов. — Там просто провод от компа. Включаешь — и на экране картинка.

— А, ну да, — я кивнул, хотя ничего не понял. — Провод. Конечно. Ладно, пошли, покажете своё кино. Заодно посмотрим, что за игра такая, баскетбол. А то я уж забывать начал.

Мы двинулись к школе. У входа, как всегда, торчал Михалыч. Он сидел в своей каморке, пил чай и смотрел в экраны.

— О, Венёк! — обрадовался он. — А я думал, в субботу никого не будет. А ты с пацанами.

— Пустишь? — кивнул я.

— Да без проблем, — Михалыч махнул рукой. — Вы люди свои. Проходите.

Мы зашли в тренерскую. Савельев распутал какие-то провода, включил компьютер и нажал кнопку на проекторе. На стене, где висел белый экран, загорелась картинка. Я сел на стул и приготовился смотреть.

Фильм начался. Яркая, чёткая картинка, какой я никогда в жизни не видел. Не то что наши старые видаки с рябью и помехами — здесь всё было как живое. Актеры, декорации, та эпоха… Я смотрел и не мог оторваться. Тренер, его конфликт с чиновниками, пацаны, которые сначала не верили в себя, а потом стали командой. И игра. Финальная игра с американцами. Эти три секунды, которые тянулись вечность.

Я смотрел и видел не кино. Я видел нас с Лёхой. Тот самый матч со «Спартаком», когда мы вырвали победу на последних секундах. Лёха, который забил решающий бросок. Палыч, который орал в раздевалке. И лица тех двоих из ложи ЦСКА.

Экран погас. Пошли титры. Потом картинка пропала. А я сидел, не двигаясь, и пялился в белую стену еще минутпять. В горле стоял ком. Глаза щипало. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Вениамин Львович? — голос Савельева донёсся как сквозь вату. — С вами всё нормально?

Я моргнул. Сглотнул. Вытер глаза рукавом, надеясь, что в полутьме тренерской пацаны ничего не заметили.

— Нормально, — хрипло сказал я. — Вот это я провис. Как пацан, честное слово. Кино, блин.

Парни переглянулись, но ничего не сказали. Я откашлялся и спросил, чтобы перевести тему:

— Это что вообще за штука была? Ну, откуда кино показывали?

— Онлайн-кинотеатр, — сказал Кузнецов. — Сайт такой. Там всё есть.

— Он… чего?

— Он-лайн. Кинотеатр. Ну, типа Ютуба, только наш, российский. Ютуб блокнули. Вы что, не знаете?

— Знаю, — соврал я. — Просто название забыл. А как вы эту бандуру включили? Пароль какой?

— Так у вас пароль везде «один-два-три-четыре-пять-шесть», — хмыкнул Савельев. — И здесь, и на ноуте домашнем. Вы нам сами говорили, когда мультики включали.

Я кивнул, делая вид, что так и должно быть. 123456. Онлайн-кинотеатр. Запомним.

В кармане зазвонил телефон. Я вздрогнул, вытащил вибрирующий аппарат. На экране: «Сергей Алексеевич Косарев».

— Всё, пацаны, — я встал. — Домой. Задание на понедельник ясно? Агитация, народ собирать. Всё, свободны.

Они вышли, а я нажал зелёную трубку.

— Слушаю, Сергей Алексеич.

— Вениамин Львович, — голос директора был напряжённым. — Я пробил того парня. Закладчика. Он учился в нашей школе до девятого класса. Поэтому я его и узнал тогда в парке. Сейчас ему девятнадцать. Денис Кротов, кличка Крот. Живёт с матерью на Первомайской. В парке бывает почти каждую ночь. Сегодня будем брать?

— Будем, — ответил я без колебаний. — Время?

— В десять вечера. У старого дуба.

— Добро. Готовься, Серёга. И это… без самодеятельности. Встретимся, обмозгуем план.

— Понял. До вечера.

Я отключился и сунул телефон в карман. Посмотрел на тёмный экран, где только что гремел финал Мюнхена. Вспомнил Лёху. Вспомнил, как он говорил: «Мы команда, Крест. Ты и я».

— Ничего, Лёха, — прошептал я в пустоту. — Мы и сейчас команда. Я твоего сына не брошу. И пацанов этих. Прорвёмся.

Я вышел из тренерской, кивнул Михалычу и направился домой. На улице желудок напомнил о себе громким, требовательным урчанием. Я замер. Блин. Я же сегодня вообще не жрал. Утром — только вода, потом пробежка, турник, кино это… Организм Вениамина, и без того хилый, сейчас, кажется, готов был сожрать сам себя.

— Ладно, — пробормотал я. — Надо тебя покормить. А то загнёшься раньше времени.

Я вспомнил, что по дороге от школы к дому видел какое-то большое здание с панорамным остеклением и светящейся вывеской. Магазин, значит. Хотя, кто его знает уже. Ну да ладно, разберёмся.

Я свернул за угол и через пять минут стоял перед входом в супермаркет. Стеклянные двери сами разъехались в стороны, и я вздрогнул. Автоматические. Привыкай, Серёга, тут всё такое, двадцать первый век.

Внутри было светло и пахло выпечкой так, что рот непроизвольно наполнился слюной. Я взял корзину — пластиковую, лёгкую, удобную, не то что наши советские авоськи — и двинулся вдоль рядов. Глаза разбегались. Полки ломились от еды: колбасы, сыры, йогурты, какие-то батончики в ярких обёртках. Я шёл и вертел головой, как деревенский дурачок на ярмарке.

Но первым делом — зубная щётка. Я нашёл стеллаж с гигиеной и уставился на ассортимент. Щётки были разноцветные, с разной щетиной, с резиновыми вставками, с батарейками, которые, видимо, сами зачем-то жужжат, идиотизм. Я взял самую простую, синюю, без наворотов. В моё время щётка была деревянная с натуральной щетиной, и ничего, все с зубами ходили.

Потом — еда. Я набросал в корзину черного хлеба, яиц, какой-то фарш, пакет гречки (хоть что-то знакомое) и, поколебавшись, банку консервированной сайры. Когда проходил мимо горячих и фантастически ароматно пахнущих булок, Веня внутри меня буквально заорал «Дай, дай, дай!».

— Пошел на фиг, — проворчал я. — Одни дрожжи и углеводы, сердце надо беречь.

Бабулька сзади меня остановилась, подозрительно зыркнула и шустро поковыляла в другую сторону.

А дальше меня ждал сюрприз. На кассе, думал, расплачусь картой — принцип был уже примерно понятен. Но когда я подошёл к выходу из торговой зоны, то увидел, что обычные кассы с тётками были закрыты, а работали только железные будки с экранами — кассы самообслуживания (именно так гласила табличка над ними). Я остановился как вкопанный.

— Это ещё что за хрень? — пробормотал я, разглядывая агрегат.

Рядом стояла девушка в форменной жилетке и скучающе смотрела в телефон.

— Девушка, — обратился я. — А где кассир?

— Самообслуживание, — не поднимая глаз, ответила она. — Вон, на экране всё написано. Сканируете все товары, потом оплачиваете картой.

Я уставился на экран. Там мигала надпись: «Начните сканирование». И картинка — как прикладывать пистолет странной формы к товару и стрелять красным лучом в полосатый код.

— Ну, попробуем, — вздохнул я.

Я взял щётку, поднёс к лучу. Писк. На экране высветилось: «Щётка зубная — 89 ₽». О, работает. Я воодушевился и начал по очереди расстреливать остальные покупки. Хлеб — писк. Яйца — писк. Гречка — писк. Всё шло гладко, пока я не дошёл до сайры.

Я попытался «отсканировать» банку — молчок. Ещё раз — молчок. Я начал водить банкой туда-сюда, тыкать ею в экран, материться шёпотом. Автомат молчал, как партизан.

— Мужчина, вы что делаете? — ожила девушка в жилетке. — Штрих-код к сканеру подносите. Вот сюда.

Она ткнула пальцем в красное окошко на аппарате. Я нашёл на банке полоски, приложил — писк! «Сайра — 199 ₽».

— Спасибо, — буркнул я. — А теперь платить как?

— Карту вон туда приложите, — она махнула в сторону терминала.

Я достал карту, приложил. Терминал задумался, потом выдал: «Приложите карту повторно». Я приложил ещё раз — «Ошибка. Попробуйте другую карту».

— Да что ж ты бука такая! — рыкнул я.

Девушка вздохнула, подошла, взяла мою карту, приложила сама — и о чудо, аппарат пискнул и выдал чек.

— Спасибо за покупку, — равнодушно сказала она и вернулась к телефону.

Я схватил пакет с продуктами и почти бегом покинул магазин. На улице перевёл дух. Пот градом катился по лицу, как после бешенной игры в баскетбол.

— Ну и цирк, — выдохнул я. — В девяностые проще было: пришёл, дал деньги, получил товар. А тут — сканеры, штрих-коды, самообслуживание… Скоро, наверное, вообще роботы вместо людей будут работать.

Дома я сварил гречку, пожарил яичницу и открыл сайру. Сел за стол и впервые за долгое время поел нормально, по-человечески. В начале девяностых мы с Лехой поднялись и могли позволить себе есть икру ложками, но привычка спортивного режима нас не отпускала, да нам так было и проще. Греча — наше все! Сытость приятно разлилась по телу. Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. До вечера оставалось несколько часов. Надо было отдохнуть.