Утро пятницы началось для меня с войны. Но не с наркотой и не с бандитами, а с кофейным аппаратом в учительской. Я человек, переживший три покушения, две ходки в СИЗО и одну клиническую смерть, стоял перед черной пластиковой коробкой с сенсорным экраном и чувствовал себя полным идиотом.

— Вениамин Львович, вы будете наливать или медитируете? — раздался за спиной ехидный голос.

Я обернулся. Молодая девица лет двадцати пяти, в очках с толстой оправой и с идеально уложенными волосами. Англичанка. Вчера я её видел мельком в коридоре, но не запомнил имени. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением лёгкого презрения, какое обычно бывает у московских барышень при виде провинциального родственника.

— Медитирую, — буркнул я. — Наливаю. Кофе хочу. Чёрный. Без этих ваших… пенок.

Девица вздохнула, подошла и ткнула пальцем в экран.

— Вот. «Американо». Без сахара. Крепкий. Нажимайте сюда.

Я нажал. Машина зажужжала, зашипела и выплюнула в пластиковый стаканчик струю чёрной жидкости. Я взял стакан, понюхал. Пахло кофе. Ну, хоть что-то человеческое.

— Спасибо, — сказал я, делая глоток. И чуть не выплюнул. — Это что за бурда? Кислятина какая-то. В моё время кофе был горький, как жизнь, и чёрный, как дёготь. А это… компот из желудей.

— В какое время, вы вообще нормальный? Это арабика, Вениамин Львович, — снисходительно пояснила англичанка. — Сто процентов. Хороший кофе. Привыкайте.

— Арабика, — передразнил я. — У нас арабику только в валютных барах подавали. А простые люди наводили растворимый по пять ложек и были счастливы.

Девица фыркнула и отошла к своему столу. Я остался стоять с кислым кофе в руке, размышляя о том, как сильно изменился мир. Раньше кофе был просто кофе. Хлеб был просто хлебом. А теперь везде эти… арабики, латте, капучино. Слова-то какие, язык сломаешь.

В учительскую вплыла Тамара Петровна. Вид у неё был торжественный, как у ведущей на похоронах.

— Вениамин Львович! — провозгласила она. — Напоминаю, что сегодня у нас «День здоровья». Вы должны организовать для пятых-шестых классов «Весёлые старты». Надеюсь, вы подготовились?

Я отхлебнул кислого кофе и кивнул, хотя эту информацию слышал в первый раз.

— Подготовился, Тамара Петровна. Будет им веселье. По-настоящему.

Она подозрительно сощурилась, но ничего не сказала. Развернулась и ушла, цокая каблуками. Я допил кофе, смял стаканчик и отправился в спортзал.

В спортзале уже толпилась ребятня. Пятые и шестые классы, человек сорок мелких, галдящих, бестолковых. Они носились по залу, кидались мячами, визжали и вообще вели себя так, будто их выпустили из клетки. Так же в сторонке мялся мой 9Б. Я встал в центре и рявкнул:

— Смир-р-рно!

Гвалт стих. Сорок пар глаз уставились на меня с испугом и любопытством. Я прошёлся вдоль строя. Дети замерли, боясь пошевелиться.

— Значит, так, пацаны и девчонки, — начал я. — Сегодня у нас «Весёлые старты». Это такая игра, где вы бегаете, прыгаете и вообще показываете, чего стоите. Делимся на две команды. Капитанами будут… — я пробежал глазами по лицам. — Савельев! Ты за старшего в первой команде. А во второй… Громов! Выходи.

Савельев, тот самый наглый кабан, которого я гонял в первый день, вышел вперёд с гордым видом. А вот Громов, щуплый пацан с вечно недовольным лицом и телефоном в руке, даже не пошевелился. Он стоял, уткнувшись в экран, и делал вид, что меня не слышит.

Я подошёл к нему. Остановился в полуметре.

— Слышь, мелкий, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только он. — Тебя капитаном назначили. Это честь. А ты в свою коробку пялишься. Не уважаешь, значит?

Громов поднял глаза. В них плескалась смесь наглости и страха.

— Я не хочу быть капитаном, — буркнул он. — Это тупо.

— Тупо? — я усмехнулся. — А в телефоне сидеть не тупо? Ладно. Тогда у меня к тебе другое предложение. Ты сейчас берёшь мяч и бежишь эстафету. Первым. И если пробежишь плохо, я тебе такой «весёлый старт» устрою — до выпускного заикаться будешь. Понял?

Громов сглотнул. Телефон исчез в кармане.

— Понял, — пробормотал он.

— Вот и молодец. Встал в строй.

Я развернулся к остальным.

— Значит, так, мелкота, — я обвёл зал взглядом, уперев руки в бока. — Ща объясню правила, слушайте сюда и не переспрашивайте. Значит, бежите до той скамейки, махом через неё — как через забор от ментов, только ноги не ломайте. Потом ныряете под этого «козла» — как под шконку. Дальше хватаете мяч и кидаете в кольцо. Попал — красава, бежишь обратно, отдаёшь палочку этому… следующему. Не попал — кидаешь ещё, пока не залетит. Поняли, нет? Кто первый закончит, тот и выиграл. Вопросы? Вот и ладно. Савельев, строй своих. Остальные — не стоять столбом, работать! Живо!

Лес рук. Я ткнул пальцем в одну девчонку.

— А что такое «палочку»? У нас палочки нет.

— Палочку дам, — я показал обломок лыжной палки. — Вот. Бежать с ней. Уронишь — поднимаешь и бежишь дальше. Ясно?

Девчонка кивнула. Я хлопнул в ладоши.

— Всё. По местам. Савельев, строй своих. Громов, ты где? Живо!

Началась гонка. Команды орали, подбадривали. Худенький мальчик из команды Савельева, фамилию я не запомнил, споткнулся на ровном месте и рухнул на пол. Колено разбито в кровь. Он заревел, зажимая рану ладошкой. Дети замерли.

Я подошёл, присел рядом. Осмотрел колено — ничего страшного, ссадина глубокая, но кость цела.

— Терпи, казак, — сказал я, доставая из кармана чистый носовой платок (привычка из прошлой жизни, всегда носил с собой). — До свадьбы заживёт. Я в твои годы с переломом играл, и ничего, вырос.

Я ловко перевязал колено, затянул узел. Пацан перестал реветь и смотрел на меня с изумлением.

— Всё, свободен. В следующий раз под ноги смотри. Бегать надо уметь не только быстро, но и аккуратно.

Он кивнул, встал и, прихрамывая, пошёл к скамейке. Я выпрямился и обвёл взглядом зал. Дети смотрели на меня с уважением. Даже Громов.

— Чего встали? — рявкнул я. — Эстафета продолжается! Живо!

И они снова побежали…

После Весёлых стартов я, мокрый как мышь (тело Вениамина по-прежнему было ни к чёрту), поплёлся в столовую. Жрать хотелось зверски. В моё время в школьных столовках кормили просто: гречка с котлетой, компот из сухофруктов, булочка с маком. Всё. Никаких изысков. Но сытно и честно.

Я встал в очередь, взял поднос и уставился на раздачу. То, что я увидел, повергло меня в ступор. На витрине лежали какие-то скрученные трубочки с начинкой, рядом — булки с котлетами, но котлеты были не из мяса, а из чего-то непонятного, похожего на прессованную бумагу. И напитки — в пластиковых стаканах, разноцветные, с трубочками.

— Чего желаете? — спросила повариха, тётка с уставшим лицом.

— А где… гречка? — спросил я.

— Гречки нет, — ответила она, не моргнув глазом. — Пицца-роллы, бургеры с индейкой, смузи.

— Смузи? — я чуть не поперхнулся. — Это что за зверь?

— Фруктовый коктейль, — пояснила повариха. — Полезный. Берите, не пожалеете.

Я взял подозрительную трубочку, булку с бумажной котлетой и стакан с зелёной жижей. Сел за свободный стол. Откусил трубочку — тесто, внутри что-то вроде сыра с помидором. Сойдёт. Бургер — резина резиной, но жрать можно. А вот «смузи»… Я сделал глоток и сморщился. Трава травой. Сладкая, но трава.

— Ну и баланда, — пробормотал я. — В наше время гречка с котлетой была, и все сытые ходили. А это… фуфло какое-то.

За соседний стол плюхнулся Савельев с двумя дружками. Увидел меня, заулыбался.

— Вениамин Львович! Можно к вам?

— Садись, — кивнул я. — Чего хотел?

Они расселись, разложили свои подносы. Савельев взял такой же бургер, откусил и, жуя, спросил:

— А вы правда в девяностые жили? Вы все время повторяете — вот у нас в 90-х….

Я замер с булкой в руке. Вот так вопрос. В лоб. Я, конечно, жил в девяностые. Только не так, как они думают. Но рассказывать правду нельзя.

— Жил, — осторожно сказал я. — Точнее, дядя мой жил. Много рассказывал.

— А как тогда было? — подал голос второй пацан. — Ну, без интернета, без телефонов. Скучно, наверное?

Я усмехнулся.

— Скучно? Не, пацаны. Скучно не было. Мы во дворах целыми днями пропадали. В футбол гоняли, в хоккей зимой. Стенка на стенку дрались — улица на улицу. До первой крови, без злобы. Кто проиграл — тот уважал победителя. А не то что сейчас — сидите в своих коробочках, друг друга травите в этих… коментах.

Савельев слушал, раскрыв рот.

— А правда, что тогда бандиты были? Ну, в малиновых пиджаках?

Я хмыкнул. Малиновый пиджак. Мой пиджак. В котором меня и положили в девяносто четвёртом.

— Были, — сказал я. — Но среди них разные люди попадались. Кто-то беспредельничал, а кто-то по понятиям жил. Слабых не трогал, за своих стоял. Время было такое — суровое. Выживали как могли.

— А вы… то есть ваш дядя, — осторожно спросил Савельев, — он с бандитами знался?

Я посмотрел ему в глаза. Пацан не юлил, не подкалывал. Ему правда было интересно.

— Знал, — ответил я. — И бандитов, и спортсменов, и простых работяг. И знаешь, что я тебе скажу? Хорошим человеком можно быть в любое время. И плохим тоже. Время не оправдание. Важно, что у тебя внутри.

Савельев задумался. Его дружки притихли. Я откусил ещё кусок бургера и запил зелёной жижей.

В столовую вошёл директор. Сергей Алексеевич Косарев. Он обвёл зал взглядом, нашёл меня и едва заметно кивнул. Я понял: вечером будет разговор.

После уроков я не стал задерживаться. Солнце клонилось к закату, в парке шумели деревья. Я стоял и думал о том, что рассказал пацанам в столовой. О времени, которое не оправдание. О том, что внутри.

— Вениамин Львович.

Я обернулся. Директор стоял в дверях, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами.

— Сергей Алексеич, — кивнул я.

— Прогуляемся? — он кивнул в сторону парка. — Погода хорошая.

Мы пошли по аллее. Молча. Потом он остановился у старой липы, достал сигареты, закурил. Я встал рядом.

— Вениамин Львович, — начал он, глядя в сторону. — Я вчера долго думал о том, что вы рассказали про моего отца. И про вашего дядю. Вы много знаете. Больше, чем моя мать рассказывала. Она всегда говорила, что отец был бандитом и убийцей. А вы говорите — справедливым.

Я затянулся, выпустил дым в небо.

— Время было такое, Сергей Алексеич. Люди выживали как могли. Твой батя… он не был святым. Но он никогда не трогал простых людей. И наркоту ненавидел. У него принцип был: пацаны должны в зале расти, а не в подвале с иглой. Я… дядя рассказывал.

Косарев посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ваш дядя… он, наверное, был близок с моим отцом. Раз так много знает.

— Ближе не бывает, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Они как братья были. Вместе в баскетбол играли, вместе потом… дела делали.

— Баскетбол, — Косарев усмехнулся. — Мать говорила, отец бредил баскетболом. Хотел в ЦСКА, но что-то не сложилось. Из-за травмы какого-то друга. Вы не знаете подробностей?

Я стиснул зубы. Знал. Ещё как знал. Это была моя травма. Моё порванное колено. Из-за меня Лёха отказался от ЦСКА. Но как рассказать об этом, не выдав себя?

— Знаю, — медленно сказал я. — У друга его, Сергея, связки порвались. На тренировке. Карьера накрылась. И Лёха… то есть Алексей Викторович, отказался от места в ЦСКА. Сказал: «Без него никуда». Такой он был человек. За друга — в огонь и в воду.

Косарев молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

— Я всегда хотел знать, каким он был, — сказал он наконец. — Мать только ругала его. А мне… мне хотелось верить, что он был не просто бандитом. Что в нём было что-то хорошее. И вот вы подтверждаете.

— Хорошего было много, — тихо сказал я. — Он был настоящим мужиком. Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. И наркоту ненавидел лютой ненавистью.

Косарев вздохнул и бросил окурок в урну.

— У нас в школе, Вениамин Львович, большая проблема с этой дрянью. Я по вечерам хожу, караулю у парка. Один раз поймал малолетку, сдал полиции — отпустили через день. Говорят, крыша у них.

Я оживился.

— Крыша? Ну, это мы ещё посмотрим, чья крыша крепче. Слышь, Сергей Алексеич, давай сегодня вместе прошвырнёмся по парку. Покажешь мне точки. Заодно побазарим.

Косарев удивлённо поднял бровь.

— Вы хотите помочь? Но это опасно. Вы же учитель, у вас сердце больное…

— Сердце у меня то, что надо, — отрезал я. — Не в сердце дело. Я этих тварей по запаху чую. Так что давай, в десять вечера у старого дуба. Только оденься попроще, как местный алкаш. И телефон оставь — светится на хрен.

Косарев смотрел на меня с сомнением, но в глазах уже горел огонёк. Лёхин огонёк.

— Хорошо, — сказал он. — В десять у дуба.

* * *

В десять вечера я уже стоял в тени старого дуба, в тёмной куртке Вениамина и старых кроссовках. Луна едва пробивалась сквозь облака, в парке было темно и тихо. Только ветер шумел в кронах да где-то вдалеке лаяла собака.

Из-за деревьев бесшумно вышел Косарев. В тёмной ветровке, без телефона, как я и велел. Я одобрительно кивнул.

— Молодец. Тихо ходишь. Где научился?

— В армии научили, — коротко ответил он. — Что дальше?

— Дальше слушай меня, — я перешёл на шёпот. — Не кури — запах слышно за версту. Не свети фонарём. Ходи тихо, как кошка. Смотри под ноги — ветки, листья, не шурши. И главное — если увидим кого, не дёргайся. Жди команды.

Косарев кивнул. Мы двинулись вглубь парка.

Парк был старым, заросшим, но аллеи ещё угадывались. Мы шли вдоль ряда дубов, и я то и дело замечал места, где земля была рыхлой, словно её недавно копали.

— Здесь, — шептал Косарев, показывая на корни. — И здесь. И вон там, у клёна. Постоянные точки.

Я наклонялся, осматривал. Да, копали. И не раз. Земля утоптана по бокам, в центре — ямка, прикрытая листьями. Классический тайник для закладки.

Мы дошли до дальнего конца парка, где росли старые лиственницы. И тут я услышал шорох. Замер, поднял руку. Косарев застыл.

Из-за деревьев, метрах в двадцати от нас, появилась фигура. Подросток лет шестнадцати, в тёмной толстовке с капюшоном. Он нервно озирался, потом присел у корней лиственницы и начал копать.

Я хотел рвануть сразу, но Косарев тронул меня за плечо:

— Подождём. Может, ещё кто подойдёт.

Я скрипнул зубами, но остался на месте. Подросток тем временем вытащил из земли маленький свёрток, сунул в карман и уже собирался уходить, как вдруг поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Видимо, заметил движение или услышал шорох. Он замер на секунду, а потом бросился бежать.

— Стой! — рявкнул я, срываясь с места.

Тело Вениамина опять подводило. Но я бежал, задыхаясь, спотыкаясь о корни, и не сбавлял темпа. Подросток ловко петлял между деревьями, явно зная здесь каждый куст. Я почти нагнал его у забора, но он юркнул в дыру между прутьями и исчез в темноте.

Я упёрся руками в колени, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное. Подошёл Косарев, тоже запыхавшийся.

— Ушёл, — выдохнул я. — Чёрт. Шустрый, зараза.

— Я его запомнил, — сказал Косарев. — Кажется, из соседнего ПТУ. Завтра пробью.

Я выпрямился, отдышался.

— Ладно. Пойдём глянем, что он там копал.

Мы вернулись к лиственнице. В корнях, под слоем прелых листьев, я нашёл ещё один свёрток — видимо, он не успел забрать. Маленький полиэтиленовый пакетик с белым порошком. Я поднёс его к свету луны и заметил на уголке едва видимый логотип — три точки, расположенные треугольником.

Я замер. Этот знак я где-то видел. Давно. Очень давно. В девяностых? Или уже здесь?

— Что это? — спросил Косарев, заглядывая через плечо.

— Логотип, — медленно сказал я. — Три точки треугольником. Где-то я его уже встречал. Надо вспомнить.

Косарев взял пакетик, повертел в руках.

— Может, в полицию?

— Погоди, — я покачал головой. — Сначала сами разберёмся. Я этих тварей по запаху чую. Они тут не просто так шастают. Это сеть. И мы её порвём. Но сначала надо понять, что за знак.

Косарев посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вениамин Львович, вы странный человек. Но я вам почему-то верю. Завтра я пробью этого парня из ПТУ. И будем думать дальше.

— Добро, — кивнул я. — А сейчас по домам. Завтра тяжёлый день.

Мы разошлись. Я шёл по пустым улицам ночного города и крутил в голове увиденный знак. Три точки треугольником. Где? Где я его видел? В памяти всплывали обрывки: девяностые, какой-то подвал, разговор о партии товара… Нет, не складывалось. Надо выспаться. Утро вечера мудренее.

Дома я принял душ, перекусил и сел на диван. В руке — телефон Вениамина. Я уже немного освоился с этой штукой: тыкать в экран, листать, даже писать кое-как научился. Открыл родительский чат 9 «Б».

Там кипели страсти. Мамаша Савельева строчила гневные сообщения: «Мой ребёнок пришёл с физкультуры грязный и уставший! Что за издевательства над детьми⁈ Вениамин Львович, вы вообще в своём уме⁈»

Я хмыкнул и, тщательно выискивая буквы на экране, набрал ответ:

«Уважаемая. Ваш ребёнок бегал и прыгал. Это называется физкультура. В следующий раз буду выдавать халаты и тапочки. С уважением, В. Л.»

Отправил. Чат взорвался смайликами и комментариями. Кто-то поддержал, кто-то возмутился. Я отложил телефон и уставился в потолок.

Перед глазами встало лицо Косарева. Лёхин сын. Его упрямый взгляд, его желание бороться с наркотой в одиночку.

Я встал, сделал несколько отжиманий от пола. Мышцы ныли, но приятно. Тело Вениамина потихоньку начинало слушаться. Ещё пара месяцев — и я из этого доходяги сделаю если не атлета, то хотя бы крепкого мужика.

Потом лёг, закрыл глаза. И мне приснился баскетбольный матч. Я и Лёха играли против теней. Тени были быстрые, злые, но мы держались. Лёха, как всегда, страховал меня сзади, подбирал мячи, отдавал пасы. И улыбался своей наглой, белозубой улыбкой.

— Давай, братан, — говорил он. — Ты справишься. Я в тебя верю.

Я проснулся в пять тридцать. Как обычно без будильника. Сел на кровати и долго смотрел в стену. Лёха.

— Я справлюсь, — сказал я вслух. — Обещаю.

p.s. от Автора. Продолжение каждый день в 21.00–22.00 Мск!