Проснулся я ровно в пять тридцать. Без будильника. Тело Вениамина ещё спало, но внутри, где-то на уровне спинного мозга, сработала старая привычка, вбитая годами тренировок. В моей прошлой жизни я вставал в полшестого каждое утро, даже если лёг в три ночи после стрелки или гулянки. Сначала — пробежка, потом — турник, потом — душ. Дисциплина. Без неё спортсмен превращается в мешок с дерьмом. Без неё бандит превращается в труп.

Я открыл глаза и уставился в чужой потолок. Чужой потолок в чужой квартире. На него падала из не до конца зашторенного окна полоса света, бегущая от люстры к углу. И вдруг, глядя на эту полосу, я провалился в прошлое. Не вчерашнее, не в школьное. В своё. Настоящее.

…Зал, душный и разогретый дыханием сотен глоток, был набит битком. Наша молодёжка спортшколы олимпийского резерва против молодёжки «Спартака». Принципиальное дерби, даже на уровне юниоров. Странно, для молодёжки такой ажиотаж редкость, но сегодня особый случай. Сегодня в ложе, на самом верху, сидят люди из ЦСКА. И, как шептались в раздевалке перед игрой, кто-то из тренерского штаба сборной Союза.

Я, Сергей Крестов, девятнадцать лет, капитан, четвёртый номер, стоял на линии штрафного и пытался отдышаться. Счёт на табло горел красным — 58:46 в пользу красно-белых. Минус двенадцать. До конца третьей четверти две минуты, а игра у нас не клеилась от слова «совсем». Спартаковские защитники, два амбала под два метра с шеями, как у быков, перекрыли мне кислород наглухо. Стоило получить мяч — сразу двойная опека, жёсткие фолы, локти, колени. Судьи свистели редко — молодая кровь, пусть рубятся.

Я бросил взгляд на скамейку. Палыч, наш тренер, стоял красный как рак и орал, размахивая руками. Слов было не разобрать из-за гула трибун, но смысл угадывался безошибочно: «Крест, мать твою, собери команду! Ты капитан или кто⁈» Я отвёл взгляд и посмотрел на трибуны. На самый верх. Там, в затенённой ложе, я разглядел два силуэта в штатском. Один — седой, грузный, с планшеткой для бумаг в руках. Второй — моложе, в тёмных очках, хотя в зале солнца не было. Они смотрели не на игру. Они смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды кожей.

Свисток. Мяч у спартаковцев. Они начали свою тягучую, вязкую атаку — перепасовка по периметру, выматывание. Я стиснул зубы и рванул в прессинг. Перехват! Чисто, без фола, я выбил мяч у их разыгрывающего и понёсся к чужому кольцу. Краем глаза видел, как справа, по флангу, летит Лёха Косой. Лёха — мой друг, мой сосед по комнате в интернате, мой «второй номер», хотя по жизни он всегда был первым. Я замахнулся на бросок, защитник купился, прыгнул, и я отдал пас — не глядя, спиной, как мы тренировали сотни раз. Лёха поймал, сделал два шага и положил от щита. 58:48.

Трибуны взорвались. Наш сектор запел что-то нечленораздельное. Я хлопнул Лёху по ладони:

— Красава, Косой!

— Сам красава, Крест! — он улыбнулся своей фирменной улыбкой — белозубой, наглой, но обезоруживающей. — Давай ещё, братан. Они поплыли.

Четвёртая четверть стала моей. Я словно включил второе дыхание. Перехват — проход под кольцо — фол. Два очка с линии, счёт 58:50. Ещё перехват, длинный пас на Лёху — тот вколачивает сверху, счёт 58:52. Спартаковский тренер берёт тайм-аут, орёт на своих, но уже поздно. Мы поймали кураж. Я летал по площадке как угорелый, не чувствуя ног, не слыша свистков, не видя ничего, кроме кольца и мяча. Лёха страховал сзади, подбирал, отдавал, и мы крутили их оборону, как мясорубка.

За минуту до конца счёт сравнялся — 64:64. Последняя атака наша. Мяч у меня. Я веду, смотрю на табло — 15 секунд. На мне висит их центровой, тот самый амбал, дышит в затылок. Я делаю рывок, обвожу одного, второго, вхожу в трёхсекундную зону. На меня сходятся двое. Я прыгаю, уже в воздухе вижу, что бросок накрывают, и в последний момент отдаю пас назад, за дугу. Там, на своей любимой точке, стоит Лёха. Он ловит, секунда, бросок. Мяч летит по высокой дуге и с мягким шелестом проваливается в сетку одновременно с сиреной. 67:64. Победа.

Зал сошёл с ума. Наши скамейки высыпали на площадку, меня тискали, хлопали по спине, что-то кричали. Я стоял, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Потом поднял голову и нашёл взглядом ложу. Седой что-то писал в планшете. Второй, в очках, едва заметно кивнул. Мне? Или показалось?

В раздевалке Палыч орал уже радостно, хлопал меня по плечу так, что я чуть не улетел в шкафчик:

— Крест, красавец! Видел, видел, смотрели они на тебя! Зуб даю, позвонят из ЦСКА! И из сборной! Слышишь, Серёга? Ты — игрок! Настоящий! Впереди Олимпиада в Сеуле, порви их всех, Серёга!

Я улыбался, вытирая пот полотенцем. Рядом сидел Лёха, уставший, но счастливый. Он забил победный бросок, но все говорили обо мне. И он не ревновал. Он хлопнул меня по колену:

— Поздравляю, братан. Я всегда знал, что ты далеко пойдёшь.

— Без тебя я бы не вытащил, — ответил я.

— А ты меня нашёл в углу, — он подмигнул. — Мы команда, Крест. Ты и я. Помни это.

Я помнил. Я верил. Верил, что вот оно — будущее. Москва, сборная, триумф на Олимпийских играх, а потом… Потом может, даже Европа, железный занавес ведь рухнул. Мы с Лёхой вместе, плечом к плечу, я был уверен, что его позовут и не станут рвать нашу связку…

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не время. Не сейчас. Потом, когда-нибудь, я вспомню эту историю до конца. А пока — вставать. Дел по горло.

Я сел на диване, и тело Вениамина отозвалось тупой болью в мышцах. Вчерашний подъём на четвёртый этаж дал о себе знать. «Доходяга, как же ты физруком стал», — снова подумал я, но уже без прежней злости. Скорее с азартом. Из такого материала лепить бойца — интересная задача.

Я прошлёпал босиком на кухню. Включил плиту, нашёл сковородку, разбил два яйца. Пока они шипели, размышлял по-своему, по-блатному, по понятиям. Значит, так. Я — Серёга Крест. Валить меня пытались не раз, но Бог, видать, решил, что я ещё не всё дерьмо разгрёб. Засунул в тело хлюпика, в чужой город, в чужое время. Но главное правило жизни: не можешь изменить обстоятельства — меняй подход. Подход я поменяю. Сначала — тело в порядок. Потом — долги Вени. Потом — школа, дети. А там видно будет.

Яичница подгорела, но я съел её с аппетитом. Затем — душ. В ванной висело мутное зеркало, и я снова уставился на чужое лицо. Жидкие волосы, очки, бледная кожа. Но глаза… Глаза уже были немного другие. Мои. Цепкие, внимательные, с прищуром.

Зубная щётка, которую я нашёл в стакане, была в состоянии старого ковра, съеденного молью в хлам. Щетина торчала во все стороны, как у облезлого ёжика. «Веня, ты вообще за собой следил? — подумал я. — Ладно, купим новую. Если у меня деньги есть на этой пластиковой карте». Я кое-как почистил зубы, умылся, оделся. Спортивный костюм Вениамина, кроссовки. В карман — телефон и бумажник. Я решил, что пробегусь до школы, разомнусь заодно. Уроки вроде с восьми, как и в девяносто четвёртом. В этом хоть что-то не изменилось.

На улице было свежо. Сентябрь, утро, солнце только вставало. Я сделал пару наклонов, размял колени и побежал.

Первые сто метров дались нормально. Вторые — уже тяжелее. К третьей сотне лёгкие загорелись, а ноги стали ватными. Я сбавил темп, перешёл на трусцу, но не остановился. «Терпи, Серёга, — уговаривал я себя. — Ты с порванными связками на костылях скакал, а тут — просто выносливости не хватает». Дышал я, как загнанный конь, но продолжал бежать.

Город просыпался. Дворники мели тротуары, редкие машины шуршали по асфальту. Я свернул в парк, который видел вчера из окна школы. Старые липы, дубы, даже какие-то экзотические деревья, названий которых я не знал. Дендрарий, что ли? Вспомнил: в советское время юннаты такие сажали, изучали природу. Парк был запущенный, но уютный.

Девушка в обтягивающих лосинах, у нас в таких ходили на дискотеки, и яркой футболке бежала мне навстречу. На голове — наушники, в руке — телефон, на запястье — какая-то светящаяся полоска. Она бежала красиво, пружинисто, как настоящая спортсменка. Поравнявшись со мной, она вдруг остановилась, сорвала наушник и уставилась на меня с ужасом.

— Мужчина! У вас всё в порядке⁈ Вы красный как рак! Вам плохо⁈

Я остановился, упёр руки в колени и попытался отдышаться. Сердце колотилось опять как вчера в горле, в глазах плыли круги.

— Нормально, — прохрипел я. — Просто… давно не бегал.

— Вы точно не сердечник? — она с сомнением оглядела меня. — Может, скорую?

— Сказал же — нормально! — рявкнул я, выпрямляясь. — Иди… беги дальше.

Девушка пожала плечами, вставила наушник обратно и убежала. А я остался стоять, хватая ртом воздух. «Позор, — подумал я. — Серёга Крест, гроза Южного района, чуть не сдох на утренней пробежке. И девка это видела. Хорошо хоть не узнала. Хотя… кто меня тут узнает? Я теперь Веня-доходяга».

Я отдышался и двинулся дальше, уже шагом. Бежать больше не было сил. Я шёл и разглядывал утренний город. На остановке висело электронное табло с временем прибытия автобуса. «Ишь ты, — хмыкнул я. — В наше время бабки стояли и гадали: придёт — не придёт. А тут всё по расписанию, как в Швейцарии».

Пока я шёл, несколько раз мне навстречу попадались люди с собаками. Собаки были мелкие, какие-то игрушечные, в попонках и даже в ботинках. Совсем с ума посходили. Собаку в ботинки обувать. Она ж животное, ей босиком бегать положено.

Я подползал к школе уже еле живой, мечтая только о том, чтобы сесть и не двигаться. Но в парке началась какая-то движуха, у самых деревьев. Темная фигура копалась в корнях старого дуба. Я прищурился. Мужик в черной куртке, с рюкзаком. Оглядывается по сторонам, явно нервничает. Что-то закапывает или, наоборот, выкапывает.

Я хотел было окликнуть, но вспомнил про вчерашний конфуз с терминалом. «Ай, мало ли что тут в 2026 году делают, — подумал я. — Может, эколог какой. Опять как дурак выглядеть буду». Я махнул рукой и, тяжело дыша, поднялся на крыльцо школы.

Внутри было пусто и тихо. Педагоги ещё не пришли, дети тоже. Только на входе, в стеклянной будке, сидел охранник — мужик лет пятидесяти, с усталым лицом и животом-арбузом. Он увидел меня, расплылся в улыбке и поманил пальцем.

— Венёк! Заходи, заходи! — он открыл дверь своей каморки. — Накатим?

Я зашёл. На столе стояла открытая бутылка коньяка, два пластиковых стаканчика и нарезанный лимон.

— Чего? — я уставился на него. Сердце всё ещё колотилось после пробежки, я дышал как паровоз, лицо было красное.

— О-о-о, да ты уже готов! — охранник заржал. — Уволит тебя завучиха когда-нибудь. Я-то ладно, я на своём месте сижу, никого не трогаю. А ты вчера, говорят, на уроке такое устроил… Савельева-младшего чуть до инфаркта не довёл.

— Заткнись, — перебил я, пытаясь отдышаться. — Слышь, как тебя…

— Михалыч я. Ты чё, Веня, совсем память отшибло? — он нахмурился. — Или правда перебрал вчера? Ты поаккуратнее, у тебя ж сердце. На медосмотре сказали: может отказать в любой момент. Завязывать надо. Я-то в меру, выпил, закусил, держался бы меня. А ты — даёшь стране угля…

— Заткнись, — повторил я, на этот раз жёстче. — Я серьёзно. Ты видел, кто в парке копается? У дуба.

Михалыч махнул рукой.

— А, задолбали. Ты же сам в курсе. Наркоманы чёртовы. Закладки делают. Каждый день одно и то же.

Я перевёл взгляд на стену. Вся каморка была обклеена плакатами: «Скажи наркотикам НЕТ!», «Наркотики — смерть!», «Сообщи, где торгуют смертью!». Я снова посмотрел на Михалыча.

— Наркота? — медленно переспросил я. — И ты такой спокойный сидишь? Да их давить надо, как клопов. По понятиям, за такое…

Михалыч хмыкнул и отпил из стаканчика.

— По понятиям, говоришь? Ну-ну. А ты их задави. Мне-то что? Моё дело — сидеть, смотреть в экран.

Он кивнул на стену, где висели два монитора, показывающие картинки с камер. Я подошёл ближе. Камеры показывали коридоры, вход, спортзал. Но половина экранов была чёрной.

— А эти чего не работают?

— А половина не работает, — Михалыч вздохнул. — А вторая просто показывает, но не записывает. Сервер полетел ещё в прошлом году. Финансирования нет. Наша школа на задворках, позор области. Кому мы нужны?

Я долго смотрел на чёрные экраны. Потом повернулся к Михалычу.

— Ладно. Я к себе. Уроки скоро.

— Иди, иди. И это… Венёк. Ты это… не лезь куда не надо. Наркота — дело серьёзное. Там люди нехорошие. А ты физрук. У тебя сердце больное. И вообще.

Я ничего не ответил. Вышел из каморки и направился в тренерскую.

В тренерской было тихо. Я сел на стул, закрыл глаза и попытался выстроить в голове картину. Значит, так. Школа. Парк. Закладки. Охранник, который пьёт на работе. Завуч-церберша. И директор, которого я ещё не видел.

Дверь распахнулась. Легка на помине. Только вспомнил. На пороге стояла Тамара Петровна. Вид у неё был торжествующе-зловещий.

— Вениамин Львович! Вас вызывает директор. Немедленно.

— Зачем? — спросил я, не двигаясь.

— Жалоба от родителей Савельева. На ваше вчерашнее поведение. Угрозы, оскорбления, превышение полномочий. Собирайтесь. И приведите себя в порядок, на вас лица нет.

Она развернулась и ушла, цокая каблуками. Я вздохнул, встал и поплёлся к кабинету директора.

Кабинет был на втором этаже. Табличка: «Директор школы №3: Косарев Сергей Алексеевич». Косарев? Алексеевич? В памяти вспыхнул образ — парень с белозубой улыбкой, Лёха Косой…

Я постучал.

— Войдите.

Я открыл дверь и замер на пороге. За столом сидел мужчина, не старый. Крепкий, с военной выправкой, коротко стриженный. И лицо. Это лицо я видел тысячи раз. Там, в девяностых. Лёха Косой. Один в один.

— Вениамин Львович? Проходите, садитесь, — директор указал на стул.

Я сел, не сводя с него глаз.

— Что-то не так? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Нет. Просто… вы очень похожи на одного человека. Из девяностых. Я его знал…

Директор удивлённо поднял бровь.

— Из девяностых? Вениамин Львович, позвольте спросить: сколько вам лет?

Я замялся. Чёрт. Вениамину на вид не больше тридцати, от силы. А я говорю о временах, когда он ещё пешком под стол ходил.

— Тридцать четыре, — соврал я. — Просто у меня дядя был… Он рассказывал. И фотографии показывал.

— Понятно, — директор кивнул. — Ну, я вас вызвал по поводу жалобы от мамы Савельева. Она утверждает, что вы угрожали её сыну физической расправой. Это правда?

— Нет, — спокойно ответил я. — Я ему перспективы обрисовал. По понятиям. Парень талантливый, но распущенный. Если его не приструнить, сопьётся или сядет. Я таких… на примерах видел.

Директор внимательно смотрел на меня.

— На каких примерах, если не секрет?

— Жизненных, — отрезал я. — Сергей Алексеевич, можно вопрос? Ваше отчество…

— Да, — директор напрягся. — А что?

— Ваш отец Косарев Алексей Викторович? Косой?

Директор побледнел.

— Откуда вы знаете? Это кличка… уличная. Мне мать рассказывала. Вы не могли его знать, вы слишком молоды.

— Я же говорю, — повторил я. — Дядя рассказывал. Он с вашим отцом в баскетбол играл. В молодёжке. А потом… потом время было суровое. Они бригаду сколотили. Но наркотой не занимались, свои темы были… А наркодилеров гоняли только так. Пацаны должны в спортзалах заниматься, а не колоться.

Директор молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

— Я родился в девяносто шестом, — сказал он наконец. — Через полтора года после того, как… как погиб лучший друг папы. Мой же отец погиб в девяносто восьмом. В разборках. Мать увезла меня сюда, подальше от Москвы, от всего этого. Я вырос здесь. Отца не помню. Только по фотографиям. И по рассказам матери. Она его ненавидела за то, что он выбрал эту жизнь. Но я… я всегда хотел знать, каким он был на самом деле.

Я смотрел на него и молчал. В горле стоял ком. Лёха. Лёха Косой. Мой лучший друг. Его сын сидит передо мной и спрашивает, каким был его отец. А я не могу сказать правду. Потому что я — Веня Коробков, хлюпик-алкоголик.

— Он был хорошим мужиком, — сказал я наконец. — Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. Друга не предавал. Слабых не трогал. И наркоту ненавидел лютой ненавистью. Так дядя говорил.

Директор вздохнул и посмотрел в окно.

— У нас, Вениамин Львович, большая проблема с наркотиками. Я пытаюсь бороться, но один в поле не воин. Полиция что-то пытается сделать, экипажи по району патрулируют изредка, родители закрывают глаза — у каждого их чадо лучшее, а дети… дети гибнут. Я иногда думаю: что бы сделал мой отец, если бы увидел это?

Я промолчал. Я знал, что бы сделал Лёха. Выжег бы эту заразу калёным железом. И я, Серёга Крест, теперь здесь. В этом теле. В этой школе. Рядом с его сыном. Случайно? Не смешите меня.

— Вы меня услышали, надеюсь, — директор вернулся к тону официального лица. — Жалобу я пока придержу. Но впредь — без крайностей. Школа не казарма.

— Понял, — сказал я и встал. — Разрешите идти, товарищ начальник?

— Идите.

Я вышел из кабинета и направился в туалет. Надо было умыться, привести мысли в порядок.

Там, в дальнем углу, стояли трое пацанов. На вид — класс пятый-шестой. Мелкие совсем. Они сгрудились вокруг чего-то, что светилось и дымилось. Один из них поднёс эту штуку ко рту, затянулся и выпустил облако сладковатого пара.

— Это что за хрень? — рявкнул я.

Пацаны вздрогнули и попытались спрятать устройство за спинами.

— Ничего, Вениамин Львович, — залепетал самый мелкий. — Это… это просто вейп.

— Вейп? — я подошёл и вырвал штуку у него из рук. Повертел. Пластиковая коробочка с кнопкой и прозрачным окошком, внутри жидкость. — И что с ним делают?

— Парят, — прошептал второй.

— Парят? Как в бане? — я поднёс вейп ко рту, нажал кнопку и затянулся.

В горло ударило сладким химическим дымом. Я закашлялся, выпучив глаза. Изо рта повалил пар, как из пробитого радиатора автомобиля. Адская штука.

— Кха! Кха! Ну и дрянь! — я сплюнул в раковину. — Вы этим травитесь⁈ Совсем сдурели⁈

Пацаны вжали головы в плечи.

— Так… — я откашлялся. — Значит, правила новые. Увижу у кого эту хрень — отберу. Второй раз — родителей вызову. Третий — к директору пойдёте. Всё ясно?

— Да, Вениамин Львович…

— А теперь бегом в класс. И чтоб я больше не видел.

Пацанов как ветром сдуло. Я остался один. Посмотрел на вейп в руке. «Ну и дрянь, — повторил я. — Раньше курили „Приму“ и „Беломор“, и то здоровее были, хотя пацанами мы в баскетбол гоняли, не до сигарет нам было. А это — химия сплошная». Я положил вейп на пол, наступил ногой и с хрустом раздавил. Остатки выкинул в мусорное ведро.

Уроки прошли как в тумане. Я больше не орал, не гонял никого. Просто давал задания, смотрел, как они бегают, прыгают, кидают мяч. Савельев старался, выслуживался. Кузнецов больше не пил из банки. Девчонки хихикали, но уже не так нагло. Я машинально поправлял технику, показывал упражнения, а сам думал. Думал о Лёхе. О его сыне. О наркоте в парке. О своём прошлом.

После уроков я заперся в тренерской, сел на стул и закрыл глаза. В голове снова всплыло воспоминание. То самое, которое я гнал от себя всё утро.

…Больничная палата школы Олимпийского резерва в Мытищах. Узкая комната на двоих, но вторая койка сейчас пустует. За окном — серое октябрьское небо, моросящий дождь, голые ветки тополей. Я сидел на кровати, вытянув загипсованную ногу, и смотрел в стену. Белая краска, пятно сырости у потолка. Я выучил эту стену наизусть за последние две недели.

Колено распухло, как перезрелая дыня. Порваны крестообразные связки. Врач, пожилой усталый мужик с прокуренными пальцами, сказал без лишних виляний: «Спорт высоких достижений для тебя закрыт, парень. Может, через год-два сможешь бегать, прыгать, но на прежний уровень не вернёшься. Такие травмы не проходят бесследно. Ищи другую профессию». Я слушал его и не слышал. Я всё ещё не верил. Меня должны были позвать в ЦСКА. В сборную. А теперь — «ищи другую профессию».

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не плакать. Нельзя. Мужики не плачут. Я смотрел в стену и думал о том, что завтра нужно освободить комнату в общежитии. Квартиры у меня нет. Родителей нет — мать умерла, когда было двенадцать. Отец, вечно пьяный слесарь, исчез где-то на Севере, и с тех пор ни слуху ни духу. Я вырос в интернате, в школе-интернате спортивного профиля, на всём готовом. А теперь я — инвалид, никому не нужный, без жилья, без денег, без будущего. Только костыли в углу и гипс на ноге.

Дверь скрипнула. Я не обернулся — не хотел никого видеть. Думал, санитарка пришла с уколом или уборщица. Но шаги были другие — уверенные, знакомые.

— Здорово, братан.

Я повернул голову. В дверях стоял Лёха. В спортивном костюме «ЦСКА», с сумкой через плечо, взъерошенный, запыхавшийся, словно бежал от самой Москвы. За его спиной маячила тётя Валя, его мать — невысокая, полная, с добрым морщинистым лицом. В руках у неё был пакет с апельсинами и какой-то свёрток.

— Ты чего здесь? — мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней. — Ты же должен быть на базе ЦСКА. Тебя ж взяли. Тренировки, сборы, всё такое.

Лёха хмыкнул, бросил сумку на пол, подошёл и сел на край моей кровати. Посмотрел на мой гипс, на костыли, потом мне в глаза.

— Да пошли они, — сказал он тихо, но с такой злостью, что я вздрогнул. — Пошли они все, Серёга. ЦСКА, сборная, тренеры эти… Знаешь, что мне их главный сказал, когда узнал, что я к тебе еду? «Выбирай, Косарев: или команда, или твой дружок-инвалид». Я выбрал.

Я смотрел на него и не верил. Он отказался от ЦСКА. От сборной. От всего, к чему мы вместе шли. От карьеры, о которой мечтал с детства. Ради меня. Ради друга, который теперь даже на костылях еле ходит.

— Дурак ты, Косой, — сказал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Полный дурак. Тебя же в сборную звали. Ты же мог…

— Заткнись, — перебил он. — Без тебя никуда, братан. Мы команда, забыл? Ты и я. Как в том матче со Спартаком. Ты меня нашёл в углу, я забил. Вот и сейчас: ты упал — я тебя подниму. Прорвёмся. Придумаем, как подняться.

Тётя Валя подошла, поставила апельсины на тумбочку, погладила меня по голове, как маленького.

— Не плачь, Серёженька, — сказала она тихо. — Всё образуется. Лёшка у меня упрямый, если что решил — не отступится. Я вам комнату сняла в Южном. У тётки одной, она сдаёт дёшево. Поживёте пока. А там видно будет. Не бросать же тебя одного.

Я не плакал. Не умел. Но в тот момент, глядя на Лёху, на его наглую, упрямую морду, на тётю Валю с её апельсинами, я почувствовал, как внутри что-то ломается — не связки, не кости, а та стена, которую я выстроил вокруг себя после смерти матери. Я не верил, что кто-то может быть рядом просто так, без выгоды. А Лёха доказал обратное.

— Спасибо, — выдавил я. — Тёть Валь, Лёха… Я…

— Не за что, — Лёха хлопнул меня по плечу. — Времена начинаются сейчас такие — суровые. Но мы справимся. Вместе…

Я открыл глаза. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на свои тонкие, бледные руки. Руки Вениамина.

— Нет, Серёга, — сказал я вслух. — Ты не случайно здесь. Ты должен помочь. Лёхиному сыну. Этой школе. Этим пацанам. И себе. Может, тогда и грехи замолишь. Больное сердце? Сердце — это мышца, будем тренировать ее, разрулим тут все вопросы…

Я встал, подошёл к окну. В парке, у старого дуба, снова мелькнула тёмная фигура.

«Ничего, — подумал я. — Разберёмся. Лёха бы так и сделал. И я сделаю».

За окном звенел звонок с последнего урока. День заканчивался. Мой второй день в новом мире. И я уже знал, зачем я здесь.