Я сидел на полу, и методично, миллиметр за миллиметром, перетирал верёвку о ржавый край трубы. Руки давно затекли, пальцы онемели, но я не останавливался. Останавливаться было нельзя — если я дам слабину сейчас, то останусь здесь навсегда. Пеньковая верёвка, которой меня связали, была старой, советской, добротной — такую не перетрёшь за минуту. Волокна впивались в кожу, оставляя кровавые борозды, но я продолжал.

— Ничего, — шептал я сам себе, сцепив зубы от боли в затёкших плечах. — Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Вспомни девяносто второй, когда тебя в багажнике «Волги» возили. Вспомни девяносто третий, когда подстрелили в переулке у рынка. Выжил. И сейчас выживешь.

Перед глазами стояло лицо Додика. Тридцать семь лет. Тридцать семь лет прошло с той драки. Я видел его как живого: вот он стоит в дверях спортзала, скрестив руки на груди, и говорит: «Вопрос простой: вы отдаёте нам этого кооператора, и мы вас не трогаем». И Лёха тогда ответил: «Дядя Лёня под нами. Так что вопрос закрыт. Расходимся». А потом долговязый выхватил ствол, и началось. Тридцать семь лет прошло… Только теперь он не просто барыга с восточного рынка, а создал тут целую сеть. И логотип «три точки» — теперь на каждом пакете с отравой.

Верёвка наконец поддалась. Я стянул её с запястий, растёр онемевшие руки и поднялся на ноги. Тело Вениамина ныло каждой мышцей: колено пульсировало, распухшее и горячее на ощупь. Затылок саднил от удара, и, дотронувшись до него пальцами, я почувствовал запёкшуюся кровь. Рёбра болели так, словно по ним прошлись кувалдой — дышать было трудно, каждый вдох отдавался острой болью в боку. Но я двигался и был жив.

Я поднял голову и посмотрел на вентиляционный люк под потолком. Потом подтащил к стене ржавую бочку — она была тяжёлой, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах, — взгромоздился на неё и потянулся к люку. Бочка подо мной заскрипела, зашаталась, но выдержала. Пальцы нащупали край решётки, рванули — последний винт вылетел, и решётка с лязгом упала на бетонный пол.

— Твою мать! — прошипел я, замирая.

Тишина. Такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках. Снаружи, за дверью, послышались шаги — тяжёлые, грузные. Качок.

— Эй, физрук! — раздался его голос, глухой и недовольный. — Чё ты там гремишь? Живой?

Я замер, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Молчание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за дверью.

— Спсит, наверное, — пробормотал качок, и шаги начали удаляться.

Я выдохнул и снова потянулся к люку. Уже подтянулся на руках — мышцы дрожали, готовые сорваться, — и наполовину залез в тёмный вентиляционный канал, когда дверь с грохотом распахнулась.

— Куда⁈ Ах ты, крыса!

Качок влетел в подвал, и я, не раздумывая, спрыгнул с бочки прямо на него. Старый приём, которому учили ещё в спортшколе: использовать вес тела, чтобы сбить противника с ног. Только раньше я весил под девяносто, а тело Вени тянуло от силы на шестьдесят пять. Но и этого хватило. Качок, при всех своих габаритах, оказался не готов к такому. Он рухнул на пол, а я добавил локтем в челюсть. Хруст. Качок взвыл и схватился за лицо. Кровь хлынула из разбитого носа, заливая ему подбородок.

— Один-ноль, — хрипло выдохнул я, хватая с пола обрезок ржавой трубы. В теле Вени, избитом и измотанном, каждая мышца кричала от боли. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Но в драке я снова становился собой — тем Серёгой Крестом, которого боялись от Люблино до Бирюлёво. Я чувствовал, как внутри просыпается старая, забытая ярость, что вытаскивала меня из всех передряг.

Из коридора уже летел второй — нервный, с бегающим взглядом, которого Шрам называл Психом. В руке у него блеснул пистолет. Я метнул в него трубой, целя в голову — в молодёжке я метал мяч с такой точностью, что Палыч говорил: «Крест, у тебя глаз — алмаз». Но тело Вени снова подвело. Рука дрогнула, и труба пролетела мимо, ударившись о стену и выбив фонтан кирпичной крошки. Пистолет выстрелил. Пуля взвизгнула о бетон в сантиметре от моей головы, и в ушах зазвенело.

— Живым брать, дебилы! — раздался голос Шрама, и в проёме двери возникла его массивная фигура. — Он нужен Додику!

Я бросился на него, но качок, уже поднявшийся с пола и зажимающий нос окровавленной рукой, схватил меня за больную ногу. Я упал, ударился многострадальным затылком о бетонный пол. Перед глазами поплыли красные круги, мир накренился и закачался. Потом град ударов — ногами, руками, чем-то тяжёлым по рёбрам. Я пытался закрыться, свернуться в клубок: локти к корпусу, колени к груди, беречь голову. Но силы были неравны. Тело Вени, слабое и нетренированное, не выдерживало. Я почувствовал, как хрустнуло ребро — одно, кажется, или два — и острая боль пронзила бок.

Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в темноту, был голос Шрама:

— Вяжите его. И отлейте водой. Скоро Додик приедет. Пусть полюбуется на героя.

Холодная вода ударила в лицо, и я закашлялся, выныривая из беспамятства, как из ледяной проруби. Я сидел на стуле посреди главного зала котельной. Руки снова связаны за спиной — на этот раз капитально, с каким-то особым старанием, виток к витку, так что верёвка врезалась в запястья до крови. Ноги примотаны к ножкам стула. Во рту — металлический вкус крови, губа рассечена и пульсирует болью, бровь разбита, а что-то горячее текло по виску.

Я с трудом разлепил глаза. Передо мной стоял качок с перевязанным носом — повязка уже пропиталась кровью, вид у него был злобный и униженный. Рядом нервный Псих поигрывал пистолетом, переводя взгляд с меня на дверь и обратно, словно ожидал, что я сейчас снова брошусь на него. Шрам расхаживал взад-вперёд, курил, и в тусклом свете единственной лампочки его лицо казалось ещё более жестоким, чем обычно.

— Очухался, — констатировал он, выпуская дым через ноздри. — А ты крепкий, физрук. Другой бы на твоём месте давно сдох. Или обделался от страха. А ты дерёшься, как зверь, и смотришь так, будто это ты нас в плен взял, а не мы тебя.

Я облизал разбитые губы и усмехнулся:

— Я просто не люблю проигрывать.

— Это заметно, — Шрам затушил сигарету о ржавый котёл и подошёл ближе. Вблизи я разглядел, что шрам у него старый, рваный — след ножевого ранения, скорее всего, ещё из девяностых. — Но сегодня ты проиграл. А скоро проиграешь окончательно. Додик уже едет. Он хочет с тобой поговорить лично.

— Польщён, — я сплюнул кровь на бетонный пол. — Не знал, что я такая важная персона.

— А вот это мы и выясним, — Шрам присел на корточки передо мной и заглянул в глаза так близко, что я почувствовал запах табака из его рта. — Ты знаешь вещи, которых не должен знать. Ты говорил про Мытищи. Про спортзал. Про три точки. Додик хочет знать, откуда. И он узнает. Поверь, узнает… Лучше не молчи, иначе хуже будет…

Снаружи донёсся шум подъезжающей машины — низкий, рокочущий звук двигателя. Шрам выпрямился и кивнул нервному:

— Открывай. Приехал.

Ржавые ворота котельной с лязгом отворились, и внутрь, пригнувшись в дверном проёме, вошёл человек. Я увидел его впервые за тридцать семь лет — и сразу узнал. Додик постарел, но держался прямо, с той же командной осанкой. Седина на висках, дорогой костюм, который резко контрастировал с обстановкой ржавой котельной, массивная золотая печатка на пальце.

Он был не один. За ним вошли трое — крепкие, молчаливые, в тёмных куртках. Охрана. Додик обвёл зал цепким взглядом, задержался на мне — избитом, окровавленном, привязанном к стулу — и усмехнулся.

— Ну, здравствуй, физрук.

Додик пододвинул себе стул, сел напротив меня и закурил. Долго молчал, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. Я чувствовал его взгляд — холодный, оценивающий, безжалостный. В котельной повисла тишина — только вода капала где-то в дальнем углу да трубы гудели, словно живые.

— Значит, вот ты какой, Вениамин Львович Коробков, — произнёс он наконец. — Шрам сказал, ты знаешь меня. Знаешь Мытищи. Знаешь про Креста. — Он затянулся и выпустил дым. — Откуда?

Я молчал. Смотрел на него в упор, не отводя глаз.

— Я навёл справки, пока ехал сюда, — продолжил Додик, стряхивая пепел на бетонный пол. — Ты — липовая фигура. Купил документы, спрятался в школе. Алкоголик, беглец, должник. Ты — никто. Пустое место. Но ты знаешь вещи, про которые не должен знать никто.

Он наклонился вперёд и понизил голос:

— Поэтому я спрашиваю. Вежливо. Откуда?

Я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Боль, страх, усталость — всё это было. Но было и кое-что ещё. Азарт. Тот самый азарт, с которым я когда-то выходил на паркет против «Спартака», зная, что мы проигрываем двенадцать очков и что на меня смотрят люди из ЦСКА.

— А ты всё такой же, Додик, — сказал я разбитым ртом, чувствуя, как слова царапают горло. — В восемьдесят девятом тоже любил вопросы задавать. Только тогда ты не сидел в котельной, а бегал по спортзалу и орал на своих шестёрок.

Додик замер. Лицо его изменилось — с любопытствующего на настороженное. Золотая печатка звякнула о металлический подлокотник стула.

— Откуда, — каждое слово он ронял, как свинец, — ты. Знаешь. Про. Спортзал?

— Я там был, — спокойно ответил я. — Стоял у покосившегося щита. Того самого, на котором ещё висела сетка, но уже рваная. Видел, как твой долговязый зам выхватил ствол. Видел, как ты орал: «Бизнес есть бизнес». Видел, как вы наркоту в спортшколы толкали. «Порошочек, который тесты не ловит». Помнишь?

Додик побледнел. Он встал со стула, шагнул ко мне и схватил меня за воротник разорванной рубашки. Пальцы у него были сильные, с въевшейся под ногти грязью — несмотря на дорогой костюм, он оставался тем же барыгой.

— Ты не мог там быть. Тебе тогда было сколько? Ты врёшь, щенок. Тебе рассказали. Кто⁈

— Крест, — сказал я, глядя ему в глаза. — Серёга Крест. Он в городе. И он очень зол.

Додик отдёрнул руку, словно обжёгся. Отступил на шаг. Потом нервно рассмеялся — смех был неприятный, лающий, заметавшийся эхом под сводами котельной.

— Крест? Креста застрелили в девяносто четвёртом. Его свои же и положили, при переделе рынка. Он был гнилой человек, твой Крест. Предатель. Крыса. Он сдавал своих ментам, а потом прятался за спинами братвы. Такие, как он, долго не живут.

Я почувствовал, как внутри закипает волна бешенства. Гнилой человек. Предатель. Крыса. Я, Серёга Крест, который никогда не сдавал своих, который гнал наркоту из района, который за друга готов был пожертвовать жизнью, — и это слышать от Додика, который как раз и был крысой, который бросал своих в драке, который травил пацанов «допингом»? Руки за спиной сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони и я почувствовал, как по пальцам потекла кровь. Желваки заходили на скулах. Я еле сдержался.

— Ты врёшь, — сказал я тихо, и в этом шёпоте было столько ярости, что Додик на секунду осёкся и перестал смеяться. — Крест не был предателем. Он своих не сдавал. И наркоту не толкал. За это вы его и ненавидели.

Додик прищурился:

— А ты, я смотрю, прям адвокат его. Защитник. Может, ты и есть Крест? — он рассмеялся собственной шутке, и смех этот эхом заметался под сводами котельной. — Нет. Крест был здоровый, битый жизнью. Шрамы на рёбрах, наколки на костяшках. А ты — щенок. Тщедушный, бледный, с пальцами пианиста. Но ты знаешь Креста. И ты мне расскажешь, где он.

Он кивнул качку. Тот, всё ещё с перевязанным носом и запёкшейся кровью на лице, шагнул ко мне. В руке у него была короткая резиновая дубинка — чёрная, с рифлёной рукоятью.

— Где Крест? — повторил Додик.

Я молчал.

Дубинка ударила в живот. Я согнулся пополам, насколько позволяли верёвки, захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл — только боль, тупая и всепоглощающая. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Где Крест?

Ещё удар. По рёбрам. Я услышал хруст внутри себя — кажется, сломано ещё одно ребро. Или треснуло. Боль была такая, что я на секунду потерял сознание, но тут же вернулся от нового удара.

— Где Крест?

Я молчал. Молчал, стиснув зубы так, что крошилась эмаль. Качок бил методично, без фанатизма — как учили. Додик курил и смотрел. Шрам стоял в стороне со скучающим видом. Я думал о Лёхе. О том, как он вытащил меня из больничной палаты, когда у меня не было ничего — ни дома, ни денег, ни будущего. О том, как сказал: «Без тебя никуда, братан». Я думал о пацанах — о Савельеве, Сёме, Кузе. О том, что они ждут меня. И я держался.

Наконец Додик поднял руку, и качок остановился. Я висел на верёвках, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кровь капала на бетонный пол — с разбитой губы, с рассечённой брови, откуда-то ещё.

— Я не хочу тебя убивать, физрук, — сказал Додик почти миролюбиво. — Ты мне живой нужен. Но я могу сделать так, что ты сам захочешь умереть. Поэтому давай договоримся. Ты говоришь, где Крест. Я сохраняю тебе жизнь. Всё просто.

Я поднял голову. Посмотрел на Додика мутным взглядом. Потом разлепил разбитые губы и хрипло сказал:

— В школе. В моей тренерской. Он там прячется.

Додик подошёл ближе и наклонился к самому моему лицу. От него пахло дорогим парфюмом и табаком.

— В школе? С чего бы Кресту прятаться в школе?

— Потому что больше негде. Он старый, Додик. Больной. Он не тот, что в девяностые. Но он помнит и хочет с тобой поговорить. Лично.

Додик выпрямился. Прошёлся по залу, задумчиво постукивая печаткой по ржавому котлу. Звук был глухой, металлический. Потом достал телефон и отошёл в дальний угол.

Я напряг слух. Обрывки разговора долетали до меня сквозь гул труб и стук крови в ушах. Я разбирал не всё, но главное уловил.

— Говорит, в школе… В тренерской… Куда наведаться⁉ Ты, дурак⁉ Школа!.. Времена не те. Камеры, охрана, дети… Поднимут шум — ФСБ приедет, армию поднимут. За школу и детей всех порешат без суда и следствия… просто наблюдение… Не рыпайтесь там без моего приказа, поняли!..

Он убрал телефон и вернулся ко мне.

— Допустим, я тебе верю. Допустим, Крест в школе. Как мне его оттуда вытащить?

Я поднял разбитое лицо и усмехнулся — жуткое, наверное, было зрелище, учитывая, что половина лица была в крови.

— Я могу выманить его. Но у меня есть условия.

— Условия? — Додик приподнял бровь. — Ты, избитый, связанный, в моей котельной, ставишь мне условия?

— Да. Потому что я тебе нужен. Без меня ты Креста не достанешь. А я без тебя — труп. Так давай договоримся, как деловые люди.

Додик помолчал, разглядывая меня с новым выражением похожим на любопытство. Потом сел обратно на стул и закурил новую сигарету.

— Ну давай. Побазарим, как деловые люди. Что ты хочешь?

Я перевёл дух. Собственная кровь во рту мешала говорить, но я заставил себя. Сейчас был самый важный разговор в моей жизни — и в жизни Вени.

— Слушай сюда, Додик. Я не просто физрук, как ты правильно выяснил. Я — человек, у которого проблемы. Долги, коллекторы, липовые документы. Крест — мой козырь. Ты хочешь его. Я хочу решить свои проблемы. Давай по понятиям.

— По понятиям, значит? — Додик усмехнулся. — Ну давай. Я слушаю.

— Первое, — я говорил медленно, с расстановкой, как когда-то на стрелках в девяностые. — Ты закрываешь мои долги. Пятнадцать миллионов. Я знаю, для тебя это мелочь.

— Допустим.

— Второе. Ты делаешь мне новые документы. Чистые, без старых хвостов. Чтобы я мог уехать отсюда и начать новую жизнь.

— И это можно.

— Третье. Я выманиваю Креста на нейтральную территорию. Ты с ним базаришь. А я уезжаю. Навсегда. И никто меня больше не видит.

Додик докурил сигарету и бросил окурок на пол, раздавив его ботинком. Долго молчал, разглядывая меня, как диковинную зверушку.

— А ты, физрук, не промах, — произнёс он наконец. — Говоришь как деловой человек. Как будто не в школе работал, а на рынке в девяностые коммерцией занимался. Где ж ты раньше был со своими талантами?

— Прятался, — ответил я. — От таких, как ты. Но теперь мне терять нечего. Или я решаю свои проблемы, или умираю здесь. Выбирай.

Додик встал и прошёлся по залу. Остановился у ржавого котла, провёл пальцем по пыльной поверхности, посмотрел на испачканный палец. Потом повернулся ко мне.

— Допустим, я согласен. Как ты его выманишь?

— Я ему позвоню. Крест знает мой голос. Я скажу, что срочно надо встретиться. Скажу, где и когда. Он придёт.

Додик снова помолчал, что-то прикидывая в уме. Потом кивнул Шраму:

— Развяжите ему руки. Дайте телефон.

Качок, ворча что-то про сломанный нос и месть, перерезал верёвки. Я растёр затёкшие запястья — они были стёрты до крови, кожа висела лоскутами — и принял из рук Шрама мобильник. Старую «Нокию» с треснутым экраном. Одноразовый аппарат, который не жалко выбросить.

— Только без фокусов, — предупредил Додик. — Нажмёшь не ту кнопку — пеняй на себя.

Я усмехнулся.

— Нет, так не пойдет. Сначала решаешь проблему с моими долгами, потом я звоню.

Додик уставился на меня. Повисла тишина. Затем что-то сверкнуло в его глазах, он достал мобильник и набрал чей-то номер.

— Ваха, здравствуй, дорогой. Помнишь тех барыг, я просил с ними законтачить насчет физрука одного. Переведи им пятнадцать лямов… Молчи! Делай, как я сказал. Переводи. И скажи, что физрук теперь наш, чтобы они не совались к нам в город, иначе будут иметь дело со мной!.. Все, отбой!

Теперь я молча уставился на Додика. Мог, конечно, он тут комедию ломать, проверить я пока не могу. Вздохнул, выдохнул. Ладно. Я набрал номер по памяти. На самом деле это был номер Косарева. Я знал: директор поймёт. Должен понять. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в трубке.

— Алло? — голос Косарева был напряжённым, но живым. Он явно ждал звонка. Не спал всю ночь.

— Алло! Узнал? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя каждое слово отдавалось болью в разбитых губах. — Слушай внимательно и не перебивай. Кресту, Додик хочет встретиться. Завтра. В полдень. У старого дуба в парке у школы. Приходи один. Это очень важно.

В трубке повисла пауза — буквально на секунду. Он догадался. Понял, что «завтра у дуба» — это не реальная встреча, а сигнал. Косарев — сын Лёхи Косого, и он не дурак.

— Я… я понял. Передам. Обязательно передам, — ответил он.

— Всё, — я сбросил вызов и вернул телефон Шраму. — Завтра он будет у дуба.

Додик смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул:

— Хорошо. А ты пока посидишь в подвале. До завтра. Если Крест придёт — мы с ним поговорим. Если нет… — он не договорил. Да и не надо было.

Он развернулся и вышел из котельной. Через минуту снаружи донёсся шум отъезжающей машины. Шрам кивнул качку:

— Отведи его в кочегарку, там некуда бежать. И глаз не спускать. Если дёрнется — стреляйте. Но лучше живым…

Качок, всё ещё злобно косясь на меня (нос-то болел нещадно, и я надеялся, что он будет болеть ещё долго), схватил меня за шкирку и поволок в подвал. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Я остался один.