Капитан Приходько сидел в своём кабинете и смотрел на телефон так, словно тот был ядовитой змеёй. На столе перед ним громоздились разбросанные бумаги, пустой пластиковый стаканчик из-под кофе с засохшей гущей на дне и пепельница, в которой горой высились окурки. За окном моросил мелкий октябрьский дождь, и капли, стекавшие по стеклу, отбрасывали на стену кривые тени. Капитан расстегнул воротник кителя и уставился на телефонную трубку так, будто она была виновата во всех его бедах.

Что-то пошло не так сегодня после обеда и это грозило большими неприятностями по службе. Сначала начальник отдела вызвал на ковёр и полчаса орал так, что стены дрожали. Потом позвонили из области и вежливо поинтересовались, за каким чёртом был поднят ОМОН и запрошен вертолёт. А потом пришлось писать объяснительную, в которой каждое второе слово было «ошибочная оперативная информация». И всё это — из-за физрука. Из-за школьного физрука с купленным дипломом и речью уголовника.

Приходько взял телефон и набрал номер Косарева. В трубке раздались гудки — длинные, монотонные, бесконечные. Потом щелчок.

— Алло? — голос директора звучал устало и напряжённо.

— Косарев⁈ Это Приходько! Капитан Приходько, уголовный розыск! — он даже не пытался сдерживаться. — Вы понимаете, что ваш физрук — псих⁈ Вы это понимаете или как⁈ Мы из-за него устроили целое шоу!.. И теперь ко мне у всех генералов области большие вопросы!

В трубке повисло растерянное молчание.

— Какое… шоу? — переспросил Косарев.

— Обыкновенное! — Приходько почти орал, брызгая слюной в трубку. — ОМОН, две группы захвата, подкрепление из области! Я, мать вашу, вертолёт запрашивал — вертолёт, Косарев! — он перевёл дух и рявкнул с новой силой: — А в итоге — пустой склад! Покрышки, мышиный помёт и ржавые коробки! Меня начальник отдела только что по стенке размазал! Я выставил себя идиотом перед всем управлением! Где Коробков⁈

— Я… я не знаю, — Косарев, судя по голосу, сам был на грани. — Я ему звоню уже три часа. Телефон недоступен. Я думал, он у вас.

Приходько замер. В трубке потрескивало, дождь барабанил по жестяному отливу за окном. Капитан потёр переносицу, отхлебнул из стаканчика — кофе был холодный как лёд — и закашлялся.

— То есть как — недоступен? — спросил он уже тише, но с нарастающей тревогой. — Вы хотите сказать, что он дал наводку и исчез?

— Именно это я и хочу сказать. Он днём отпросился с уроков и уехал. С тех пор — тишина. Дома его нет. Телефон отключён. Я уже и к дому ездил, и к школе — нигде.

Приходько прикрыл глаза и мысленно выругался. Он был опытным опером и чуял: если информатор исчез сразу после наводки — тут что-то нечисто. Либо слился и теперь где-то пьёт водку, либо его убрали. Второй вариант был хуже. Потому что если физрука убрали, то капитан, сам того не желая, стал соучастником провала.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я объявляю его в розыск. Не как подозреваемого, а как пропавшего без вести. Ориентировку разошлю по всем постам. Если объявится — пусть немедленно явится в отделение.

— Спасибо, — выдохнул Косарев. — И вот что, капитан… Я знаю Вениамина Львовича. Он не сбежал. Он не такой. Он просто не мог усидеть. Полез разбираться — и нарвался.

— Знаю я таких, — буркнул Приходько. — Сам в девяностые был таким. До первой пули.

Он положил трубку и долго смотрел в стену. Потом взял папку с личным делом Коробкова, открыл и ещё раз пробежал глазами по строчкам. Вениамин Львович Коробков. Тридцать четыре года. Уроженец Нижнеобнинска. Диплом педагогического колледжа. Стаж — один год. И фотография, на которой смотрел бледный, неуверенный мужик в очках с золотой оправой. «Не похож на героя, — подумал Приходько. — А впрочем, герои никогда не похожи на суперменов из Голливуда…».

Он захлопнул папку и потянулся за сигаретой. День обещал быть долгим.

* * *

Косарев сидел на кухне своей холостяцкой квартиры и смотрел в одну точку. Перед ним стояла тарелка с недоеденным ужином — макароны по-флотски, которые он приготовил сразу по возвращении домой, но так и не смог заставить себя съесть. На столе лежал телефон, и каждые полминуты он разблокировал экран, проверяя сообщения. Пусто. Веня не звонил, не писал, не подавал признаков жизни.

После разговора с Приходько Косарев набрал завуча. Тамара Петровна ответила после второго гудка, и её голос звучал напряжённо, даже испуганно:

— Сергей Алексеевич? Что-то со школой? С документацией?

— Нет. С Вениамином Львовичем. Вы не знаете, куда он пропал? Во сколько ушёл? Что говорил?

В трубке повисла пауза. Потом она заговорила тише:

— Он отпросился с двух последних уроков. Сказал — голова болит, сердце ноет. Я отпустила. Я ещё подумала — странный он какой-то. Вроде трезвый, а глаза горят, как у безумного. А что случилось?

— Похоже, он не послушался меня, — медленно проговорил Косарев. — Решил разобраться с теми людьми из парка. С наркотой. И теперь… теперь он пропал.

— Господи, — выдохнула Тамара Петровна. — Господи, я же чувствовала. Я же знала, что он что-то задумал. Сергей Алексеевич, что делать?

— Пока — ничего. Если он вдруг объявится, позвонит вам — сразу мне. Хорошо?

— Да. Да, конечно. — Она замолчала, потом добавила почти шёпотом: — Сергей Алексеевич… Вы же найдёте его?

— Найдём, — сказал Косарев с уверенностью, которой сам не чувствовал. — Обязательно найдём.

Он положил трубку и уставился в стену. Потом накинул куртку и вышел из квартиры. План был простым. Сначала — к дому Вениамина. Потом — к Борзову.

* * *

В учительской было тихо и пусто. Последний урок закончился час назад, и учителя разошлись по домам — к семьям, к детям, к телевизорам. За окнами сгущались октябрьские сумерки, и в помещении горел только один ряд ламп, отбрасывая на стены длинные тени. Тамара Петровна сидела за своим столом, бессмысленно перебирая стопку ведомостей, которые нужно было проверить ещё вчера. Мысли её были далеко.

Алиса задержалась допоздна — проверяла эссе восьмого класса, которые сама же и задала, и теперь проклинала свою инициативу. Она сидела в дальнем углу, склонившись над тетрадкой, и то и дело поправляла очки в толстой оправе. Шарф, яркий, с аляповатым узором, который так бесил Тамару Петровну, сегодня был небрежно наброшен на спинку стула.

Тамара Петровна долго смотрела на неё, потом встала и, постояв минуту в нерешительности, направилась к её столу. Алиса подняла голову и удивлённо повела бровью:

— Тамара Петровна? Вы ко мне? Что-то с отчётами?

— Нет, — завуч присела на соседний стул, что само по себе было знаком если не перемирия, то хотя бы временного прекращения огня. — Алиса, я… Я должна вам кое-что сказать. Про Вениамина Львовича.

Алиса мгновенно напряглась. Ручка, которой она выводила пометки на полях, замерла в воздухе.

— Что с ним?

— Он пропал, — Тамара Петровна выговорила это и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Только что звонил Сергей Алексеевич. Он поехал разбираться с теми… с теми бандитами из парка. И пропал. Телефон вне зоны, дома нет. Полиция его ищет.

Алиса побледнела. Она медленно сняла очки, положила их на тетрадь и потёрла переносицу — точь-в-точь как это делал Крест в тренерской, когда уставал или нервничал.

— Я знала, — сказала она тихо. — Я чувствовала. Он же не мог усидеть. Не такой человек. Хотя это стало заметно только с неделю назад… Он изменился… Возможно как раз эта история так повлияла на него, Вениамин не мог быть в стороне…

Англичанка посмотрела на завуча, и впервые за всё время их знакомства в этом взгляде не было вызова.

— И что теперь? Что мы можем сделать?

— Я не знаю, — честно ответила Тамара Петровна. — Я уже обзвонила три больницы — нигде нет. Собираюсь звонить в морги, но… страшно. Очень страшно.

— Морги не надо, — резко сказала Алиса. — Он жив. Я знаю.

— Откуда?

— Не знаю. Просто знаю. У него глаза такие…

Тамара Петровна смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала раздражения.

— У меня есть знакомый в полиции, — сказала Алиса, доставая телефон. — Учился на журналистике в нашем институте, сейчас в областном управлении, какой-то отдел по связям с общественностью. Я попробую узнать, что известно.

— А я продолжу обзванивать больницы, — кивнула Тамара Петровна. — И ещё — морги. Просто чтобы исключить…

— Если эта сволочь выживет, — вдруг сказала Алиса с нервным смешком, — я ему устрою. Крутой слишком, по понятиям разговаривает… Себе на уме!…

— А я его заставлю заполнять все журналы по технике безопасности, — подхватила Тамара Петровна и вдруг шмыгнула носом. — За весь год. Он же ни одной записи нормально не сделал. Вот пусть сидит и перебирает бумаги, а не лезет в бандитские разборки.

— И пусть перестанет говорить «фраер» на уроках, — Алиса нервно хохотнула. — Дети уже друг друга так называют.

— Боже мой, — Тамара Петровна прижала ладонь ко рту, и смех, истерический и неожиданный, вырвался из её груди. — Это всё он. Это всё Вениамин Львович. Школа с ума сходит.

Они переглянулись и рассмеялись — нервно, на грани слёз.

— Мы найдём его, — сказала Тамара Петровна, отсмеявшись. — Обязательно найдём. И тогда он у нас получит. По полной программе.

— По понятиям? — улыбнулась Алиса.

— По педагогическим, — отрезала завуч, но в её глазах всё ещё прыгали смешинки.

* * *

Дом Борзовых стоял на окраине Нижнеобнинска — большой, двухэтажный, обнесённый высоким забором из красного кирпича. Ворота открывались автоматически, а на подъездной дорожке стояли два автомобиля: уже знакомый Косареву чёрный «Гелендваген» и серебристый седан представительского класса. В окнах первого этажа горел свет — кабинет хозяина.

Косарев вышел из своей старой «Тойоты» и, поёжившись под моросящим дождём, нажал кнопку звонка на воротах. Домофон пискнул, и через минуту калитка открылась. На пороге стоял сам Борзов-старший — без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, с телефоном в руке. Вид у него был уставший, но собранный.

— Сергей Алексеевич, проходите, — он пожал руку и провёл гостя в кабинет. — Я как раз разговаривал с начальником службы безопасности. Есть кое-какие новости.

Кабинет Борзова был обставлен дорого, но без вычурности: дубовый стол, кожаные кресла, книжные шкафы с медицинскими справочниками и фармацевтическими каталогами. На стене — дипломы в рамках, фотография Борзова с каким-то министром и старая, выцветшая карточка, на которой молодой Вадим Игоревич в боксёрских перчатках стоял на ринге.

Борзов развернул ноутбук экраном к Косареву.

— Мои люди подняли записи с камер на заправке у поворота на Складскую. Вот, смотрите. Такси, белая «Камри». Время — четырнадцать сорок три. За рулём — парень, на заднем сиденье — Вениамин.

Косарев всмотрелся в зернистое изображение. Да, это был Веня — в своей ветровке, ссутулившийся, глядящий в окно. Живой. По крайней мере, на тот момент.

— А вот дальше — ничего, — продолжил Борзов. — Камер в том районе нет. Складская — тупик. Что было после того, как он вышел из такси, мы не знаем.

— Значит, он доехал до места, — медленно произнёс Косарев. — А там…

— А там его встретили, — закончил Борзов. — И, судя по тому, что он не выходит на связь, встреча была недружественной.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на дождь.

— Я предупреждал его. Ещё тогда, в тренерской, в нашу первую встречу. Говорил: это опасно, не лезьте, эти люди не шутят. А он посмотрел на меня своими глазами — знаете, у него такой взгляд, будто он старше лет на тридцать — и сказал: «Это моя тема». И всё. И полез.

— Да, он какой-то не такой, как все… — тихо сказал Косарев. — Я его год знаю — вернее, думал, что знаю. А неделю назад он вдруг стал другим. И я до сих пор не понимаю, что произошло.

— Может, просто протрезвел? — усмехнулся Борзов. — Говорят, с алкоголиками такое бывает — годы пьют, а потом бац, и другой человек.

— Не в этом дело, — покачал головой Косарев. — Тут что-то другое. Что-то, чего я не могу объяснить.

Борзов не стал допытываться. Он взял со стола телефон и набрал номер.

— Глеб, это я. Что у вас? — он выслушал ответ и кивнул. — Понял. Продолжайте прочёсывать. Если будет хоть что-то — сразу мне.

Он положил трубку и повернулся к Косареву.

— У меня фармацевтический бизнес, Сергей Алексеевич. Мы возим дорогие препараты по всей области. Есть свой ЧОП — двенадцать человек, все бывшие военные или спецназ. Я поднял их час назад. Они прочёсывают промзону, все заброшенные здания в радиусе десяти километров от Складской. Но пока — пусто. Если подумать — я даже не знаю этого Вашего физрука, но та встреча в тренерской взбудоражила мое сознание, как он о Сёме говорил, о пацанах!.. У него глаза тогда горели! А потом сам сын уже в который день взахлеб рассказывает о тренировках!

— Спасибо, — Косарев сел в кресло и обхватил голову руками. — Если бы я не попросил его помочь… Если бы я не втянул его в это…

— Он сам втянулся, — перебил Борзов. — Я его предупреждал. Вы его предупреждали. Даже мой сын ему передавал, что это опасно. Он не послушал. Но знаете что? — мужчина помолчал. — Я его уважаю. Он единственный, кто реально что-то сделал, пока все остальные ныли, прятались по своим углам и в лучшем случае писали жалобы в министерство, а в худшем просто делали вид, что все вокруг прекрасно. Он вышел в парк и начал ловить закладчиков голыми руками. Без оружия, без подготовки, с больным сердцем и коленом. Это либо глупость, либо героизм. И я уже не знаю, где одно, а где другое.

Они замолчали. Дождь барабанил по стеклу. Где-то в доме тихо играло радио.

За дверью кабинета, притаившись в тёмном коридоре, стоял Сёма. Он слышал каждое слово.

Сердце колотилось в груди как бешеное. Веню похитили. Бандиты. Те самые, про которых отец говорил — «опасные люди, не лезь». А Веня полез. Полез, потому что не мог иначе. Потому что он — Веня, физрук, который за неделю превратил их из позора области в команду.

Сёма на цыпочках вернулся в свою комнату, плотно закрыл дверь и схватил телефон. Дрожащими пальцами набрал Савельева.

— Сав, это я. Слушай внимательно и не перебивай. Веню похитили. Да, те самые бандиты из парка. Отец говорит, полиция ищет, но пока ничего. Собирай команду. У старого дуба, через полчаса. Да, ночью. Да, я знаю, что темно и холодно. А ты как думал? Он бы нас не бросил.

* * *

Старый дуб стоял в центре парка, раскинув во все стороны узловатые ветки, мокрые от дождя. В свете одинокого фонаря он казался огромным, как страж, как немой свидетель всего, что здесь происходило. У его корней, на мокрой скамейке, сидели пятеро пацанов в тёмных куртках с накинутыми капюшонами. Савельев, Кузя, Тоха, Витя и Лёва. Сёма прибежал последним, запыхавшийся.

— Долго ты, — буркнул Савельев, но без злобы.

— Отец чуть не спалил, — Сёма присел на корточки и перевёл дух. — Еле вылез через окно.

— Итак, — Савельев обвёл взглядом команду. — Что мы знаем? Кто-нибудь вообще в курсе, куда его повезли?

— Мой отец сказал, что он поехал на Складскую, шестнадцать, — Сёма закутался в куртку, дрожа то ли от холода, то ли от страха. — Но там ничего нет. Полиция уже проверяла.

— Идиоты, — буркнул Кузя. — Они пустой склад штурмовали — об этом весь город анекдоты рассказывает. А Веню, значит, в это время увозили в другое место.

— Надо прочесать все заброшки на окраинах, — предложил Тоха. — Вдруг найдём.

— Нас пятеро, — резонно заметил Витя. — Заброшек в городе — два десятка. Пока мы будем бегать по ним, Веню могут… — он осёкся и не договорил.

Пацаны мрачно замолчали. Дождь шуршал по листьям, капли стекали с капюшонов.

— Что бы он сказал, если бы нас увидел? — вдруг спросил Сёма.

Все посмотрели на него.

— Вот прямо сейчас. Ночью. В парке. Мокрые, замёрзшие, без плана. Что бы он сказал?

Савельев усмехнулся.

— Сказал бы: «Вы чего, фраера, тут расселись? Команда! Строиться! Живо!» — он довольно точно изобразил интонацию физрука, и пацаны нервно захихикали. — А потом добавил бы, что без разведки и плана действуют только идиоты. И что один в поле не воин.

— Вот именно, — кивнул Сёма. — Поэтому давайте думать. У кого есть хоть какие-то связи с теми… с теми, кто может знать?

Тишина. Потом Кузя неуверенно подал голос:

— У меня дядя в такси работает. Может, разослать ориентировку по водителям? Вдруг кто-то видел ту тачку, которая его увозила?

— Уже тепло, — кивнул Савельев. — Звони дяде. Прямо сейчас.

— А я знаю парня из второй школы, — сказал Тоха. — Он раньше тусовался с плохой компанией, может, слышал что-то про местных барыг.

— Звони ему.

Савельев хлопнул ладонями по коленям и встал.

— Значит, так. До утра: Кузя — обзванивает таксистов. Тоха — ищет подход к знакомому из второй школы. Витя и Лёва — утром идут в район Складской, ищут свидетелей, опрашивают бомжей, собачников, кого угодно.

— А если не получится? — спросил Витя.

— Получится, — отрезал Савельев. — Завтра в десять встречаемся здесь. Всё. Пошли.

* * *

Чёрный «Гелендваген» мчался по ночному шоссе, разбрызгивая лужи. За рулём сидел Борзов-старший, рядом — Косарев. На заднем сиденье лежала карта области, на которой красным маркером были обведены все заброшенные промышленные объекты. Дворники монотонно смахивали дождь с лобового стекла.

— Есть мысль, — сказал Косарев, глядя на проплывающие за окном тёмные перелески. — Веня говорил, что Шрам не главный. Что над ним есть кто-то ещё. Кто-то из старых, из девяностых. Если это так, то у них должна быть резервная точка. Не склад и не гараж — что-то более надёжное.

— Что? — Борзов не отрывал глаз от дороги.

— Не знаю. Ангар? Подвал? Котельная? Место, где можно спрятать человека и где никто не будет задавать вопросов.

— Котельная, — задумчиво повторил Борзов. — За городом есть старая котельная. Раньше отапливала посёлок лесозаготовителей, теперь заброшена. Я видел её на спутниковых картах, когда мы искали участок под новый склад.

— Едем туда.

— Прямо сейчас? Без подготовки? Без оружия? Сергей Алексеевич, если там реально бандиты…

— Мы хотя бы посмотрим. Издали. Если там есть свет — значит, есть люди. А если есть люди — вызываем полицию.

Борзов помолчал, потом произнес:

— Давайте я поручу лучше ЧОПу осмотреть ее.

Зазвонил телефон — начальник ЧОПа докладывал: осмотрели очередной заброшенный склад, никаких следов. Борзов коротко ответил: «Понял. Продолжайте. Расширяйте радиус, присмотритесь к заброшенной котельной за городом» — и нажал отбой.

— У нас есть одна ночь, — сказал он. — Если к утру мы его не найдём… — он не договорил.

* * *

Надежда Васильевна сидела на диване, закутавшись в старый плед, и перебирала семейный альбом. Чемоданы, собранные для отъезда, стояли в прихожей — два старых, потрёпанных, с советскими ещё наклейками «Аэрофлот».

Крот вошёл, стряхнул капли дождя с куртки и молча сел рядом с матерью. Он не знал, с чего начать.

— Денис, ты какой-то сам не свой, — тихо сказала она, не отрывая глаз от альбома. — Что случилось?

— Ничего, мам. Всё нормально. Просто… просто устал.

— Ты мне врёшь. Я же мать. Я чувствую.

Крот открыл рот, чтобы соврать снова, но не смог. Слова застряли в горле. Он закрыл лицо руками и просидел так целую минуту, а мать молча ждала.

— Мам… — его голос дрогнул. — Тот человек, который приходил к нам. Вениамин Львович. Физрук. Он… он из-за меня пропал. Весь район обсуждает это… Его похитили. Те люди, на которых я работал. Они его убьют, мам. Убьют, если мы ничего не сделаем.

Надежда Васильевна побледнела, но голос её не дрогнул:

— Рассказывай. Всё. С самого начала.

Денис выдохнул и рассказал все, как есть… Про Шрама, про закладки, про долги, про то, как физрук поймал его в парке, но пожалел и не сдал полиции. Про то, как пришёл к ним домой и пил чай, и говорил о честности. Про то, как сам попал в ловушку, потому что полез разбираться с теми, с кем не следовало. И про то, как Крот знал, где его держат — старая котельная за Восточным посёлком — но трусил сказать, потому что боялся за мать и за себя.

Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Только часы тикали на стене да дождь барабанил по жестяному отливу.

Надежда Васильевна долго смотрела на сына. В её глазах стояли слёзы — но не ярость, не осуждение, а горе. Горе матери, которая узнала, что её сын — не тот, кем она его считала.

— Ты должен пойти к директору школы, — сказала она наконец. — Прямо сейчас. И рассказать всё, что знаешь. Иначе ты не сын мне. Иначе ты не человек.

— Но мам… они же нас убьют. Если узнают…

— А если не узнают? — она взяла его лицо в ладони, как делала в детстве, когда он разбивал коленки или ссорился с мальчишками во дворе. — Если ты поможешь его найти и их посадят? Денис. Ты мой сын. Я тебя люблю. Но если ты сейчас струсишь и дашь этому человеку умереть — ты себе этого никогда не простишь. И я не прощу. Иди.

Крот глубоко вздохнул, поцеловал мать в лоб и вышел в ночь.

* * *

Предрассветное небо над Нижнеобнинском было серым и низким. Дождь прекратился, но воздух оставался сырым и холодным. У школьного крыльца, ёжась от холода, сидели пятеро пацанов. Они вернулись со своих поисков: Кузя обзвонил таксистов, но никто ничего не видел, Тоха не нашёл знакомого из второй школы — тот уехал куда-то с родителями, а Витя и Лёва прочесали Складскую, но не нашли ничего, кроме пустых коробок и следов шин.

— Бесполезно всё, — глухо сказал Витя. — Мы никто. Пацаны. Мы не можем его найти. Только полиция.

— Полиция тоже ищет, — возразил Савельев. — И ничего.

— Значит, и мы ничего…

— Заткнись, — резко оборвал его Сёма. — Мы — команда. Команда не сдаётся. Никогда.

В этот момент из темноты, со стороны парка, появилась фигура. Крот шёл быстро, почти бежал, и лицо его было бледным, но решительным. Савельев первым вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Ты! — он шагнул навстречу. — Это из-за тебя его похитили, крыса! Ты его сдал! Косарев рассказывал отцу Сёмы!.. Бей его, пацаны!..

— Я знаю, где он, — выдохнул Крот, не пытаясь защищаться.

Савельев замер с занесённым кулаком. Сёма подошёл и взял его за плечо:

— Сав, погоди. Если он правда знает — это наш шанс.

Савельев вновь посмотрел на Крота.

— Ты идёшь с нами. К директору. Будешь рассказывать всё, что знаешь. А потом — в полицию. Добровольно. Это твой шанс. Понял?

Крот кивнул. В его глазах стояли слёзы.